Готовый перевод Doll / Кукла: Глава 30. Почему слёзы горькие?

Как только последнее слово слетело с моих губ, вокруг воцарилась мёртвая тишина, даже ветер, казалось, замер.

Пружины внутри неё, словно перестали вращаться, и лицо её застыло в оцепенении.

Густые, переплетённые ветви над головой накрыли нас, как паутина. Я не знал, кого первым сожрёт паук, притаившийся в тени. Прошло много времени, прежде чем она с трудом выдавила:

— Ты говорила, что любишь только меня.

Она так долго думала, а сказала лишь эту жалкую фразу. Я выиграл этот раунд и блаженно улыбнулся:

— Конечно, я тебя обманул, дурачок.

Мы были в интимной позе, что посторонний, увидев нас, решил бы, что мы влюблённая пара. Но только я знал, что всё пошло не так с самого начала.

Потому что хозяин слишком баловал своего питомца, и питомец забыл, кто в этих отношениях главный. Я притворно-ласково провёл пальцами по её лицу, но слова мои были ледяными:

— Кто ты такая, чтобы жалеть меня? Ты – подделка, искусственная от макушки до пят. У тебя нет ни крови, ни плоти, ни мозгов. Что ты вообще понимаешь?

Всё, что я говорил, было правдой, но в этот момент это звучало как оскорбление. Как бы она ни была глупа, она должна была это почувствовать. Но даже если и так – я не собирался забирать свои слова обратно. Пусть слышит их отчётливо и перестанет быть столь самоуверенной.

Я терпеливо ждал её ответа. Её губы шевельнулись, и она отчётливо произнесла три слова:

— Ты обманула меня.

— Да, — признался я без тени смущения, — я тебя обманула.

— Зачем?

«…»

Опять этот глупый вопрос. Разве для обмана нужна причина?

Она сжала моё запястье с такой силой, что боль, исходящая от её пальцев, проникла в самые кости и начала расползаться по всему телу. Я уже готов был вскрикнуть, когда она произнесла, тихо, но голос её дрожал, как будто она была на грани срыва:

— В твоих словах нет ни одной правды.

Она резко встала, я соскользнул с её колен, но, не дав мне упасть, она схватила меня за руку и потащила за собой, не оглядываясь, из леса.

Она шла быстро, я едва поспевал за ней, спотыкаясь – мои конечности, казалось, только что прикрутили заново, и они не слушались.

Когда мы вышли из леса, мимо прошла парочка — они как раз направлялись вглубь. Увидев, как один тащит другого, парень хихикнул и шепнул своей девушке:

— Смотри, кто-то ещё нетерпеливее меня.

Я отчётливо услышал это и чуть не задохнулся от злости. Нетерпеливее?! Да пошёл ты!

Она протащила меня через весь двор, не проронив ни слова. Когда мы поднимались по лестнице, я вспомнил о пробирке с зельем и лихорадочно искал способ до неё добраться. Как раз в этот момент сверху спускались двое пожилых – старик и старуха, видимо, собрались на прогулку.

Меня осенило. Я изо всех сил дёрнулся, пытаясь остановить её. Она обернулась и посмотрела на меня. Я глубоко вздохнул и, громко закричав, начал вырываться и звать на помощь. Она мельком взглянула на меня, не придав значения моему странному поведению, и потянула вверх с ещё большей силой.

Мы застряли на лестнице, преградив путь старикам. Четверо – ни вверх, ни вниз в этом узком коридоре.

— Ну что за дела? Проходите или нет? — проворчала старуха. — Ругайтесь где-нибудь в другом месте, не загораживайте проход!

Старик поддержал её:

— Верно, нам нужно идти, пропустите.

— Он плохой! Я его не знаю! Помогите! — Я включил всю свою актёрскую игру, обращаясь к старику. Он опешил и перевёл взгляд на куклу.

Она тоже растерялась и чуть ослабила хватку. Я вырвался и уже рванул вверх по лестнице, но она быстро опомнилась и снова схватила меня.

Старуха спросила:

— Вы кто друг другу?

— Мы никто!

— Он мой любимый.

Наши голоса прозвучали одновременно. Я отчётливо видел, как лица стариков исказились от шока, неверия и отвращения.

— Врёт! Он вас обманывает! Я правда его не знаю! — Я ухватился за рукав старика и взмолился: — Помогите мне! Он меня убьёт!

Взгляд старухи метался между мной и куклой. Наконец она пробормотала, глядя на меня:

— А ты сам на злодея больше похож…

«…» — Твою мать… Совесть есть?!

Я не успел возразить, как она улыбнулась старику и мягко сказала:

— Простите за беспокойство. Идите, он просто капризничает.

Надо же, как умело притворяется!

— Ну… — старик всё ещё сомневался.

Старуха поторопила его:

— Хватит, он же сказал, что просто дуется. Пойдём.

Старик нахмурил белые брови:

— Может, в полицию позвоним?

Я похолодел. Чёрт! Об этом я не подумал!

Старик уже доставал телефон, а у меня холодный пот выступил. Этого нельзя было допускать! Я просто хотел задержать её и успеть забрать зелье, а не впутывать полицию!

Она перехватила руку старика, зажала его телефон и сунула обратно в карман.

— Не беспокойтесь.

— Но… — старик хотел что-то добавить, но осекся.

Кукла стояла между мной и стариками, заслоняя меня спиной. Я не видел её лица, но он видел. Не знаю, что она там изобразила, но старик внезапно застыл, лицо его побледнело, а морщины мелко задрожали.

— Я сказала, не надо.

На лестнице раздался только её голос. Старуха тихонько дёрнула застывшего мужа за рукав и покачала головой. Старик торопливо отвёл взгляд и больше не тянулся к карману. Оба, как перепуганные ягнята, засеменили вниз по лестнице, словно боялись, что их перережут в следующую секунду.

Всё было кончено.

Хорошо, что не вызвали полицию, но моя цель так и не была достигнута.

Мозг кипел. Я пытался придумать новый план, но она вдруг наклонилась, и в следующее мгновение я уже висел у неё на плече вниз головой, животом на её плече. Она шагала уверенно, без колебаний унося меня обратно в мою тюрьму. Меня мутило, желудок сжимался.

Она проходила мимо водомерного ящика, я беспомощно скрёб пальцами воздух, глядя, как упущенная возможность ускользает из рук.

С грохотом она захлопнула дверь. Меня снова швырнули на кровать. На этот раз она не оставила мне ни одной свободной руки – оба запястья были стянуты ремнём и привязаны к изголовью.

Движения её были грубыми, мне было больно. От боли я попытался пнуть её ногами, но она не обращала внимания и молча сидела на краю кровати, глядя на меня.

Я выбился из сил, тяжело дышал, лёжа на кровати. Она встала и принялась нервно расхаживать по маленькой комнате.

Туда-сюда, туда-сюда. У меня аж зарябило в глазах.

— Что ты делаешь?! — крикнул я, вымещая злость голосом.

Она прижала руку к груди и стала растирать это место.

— Здесь так больно, так плохо, — она не понимала, что с ней, и, как глупая, спросила меня: — Почему?

Я стиснул зубы, насмешливо приподнял бровь:

— Возьми нож, воткни туда и боль пройдёт.

— Ты снова врёшь, опять врёшь… — бормотала она, подошла к кровати и, пристально посмотрев на меня, внезапно накрыла мой рот ладонью и закричала: — Ты обманула меня!

У меня в глазах потемнело от её хватки, я задыхался. Я отчаянно пытался укусить её за ладонь, зная, что это бесполезно, но мне нужно было хоть как-то выплеснуть ярость.

Я издавал придушенные звуки, а она уткнулась лицом в мою шею и глухо сказала:

— …Мне так больно.

— Поделом тебе!

Я извернулся, высвобождая нос и рот из-под её ладони, и заорал:

— Теперь знаешь, что такое боль?! Вот что значит — боль, придурок! Жалеть меня? Да кто тебе дал право меня жалеть?!

Тревога и гнев витали в тёмном влажном воздухе. Её глаза потемнели, и она рявкнула:

— Замолчи! Замолчи!!

Чем больше она приказывала мне молчать, тем больше я не хотел. Я без умолку провоцировал её:

— Не выносишь правды? Ты привыкла к сладким речам, поверила в них, а теперь не можешь принять жестокую реальность?

Она снова зажала мне рот и, сквозь ладонь, прошептала:

— Не говори больше, не надо, не смей.

Я замолчал. Увидев, что я успокоился, она подумала, что я сдался, и поцеловала меня в лоб, в глаза, повторяя:

— Ты любишь меня, ты говорила, что любишь. Ты всегда врёшь, сейчас тоже врёшь. Ты точно меня любишь.

Любовь, да любовь, будто я в каком-то дешёвом сериале для подростков. Ничего, кроме любви, в голове нет – до чего же примитивно.

— Придумай мне новое имя, — сказала она.

Я чуть не рассмеялся. Я склонил голову набок, глядя на неё. Она убрала ладонь, взяла моё лицо в руки и бережно поцеловала:

— Я хочу новое имя.

Я прикусил её губу и прошептал:

— Тебя зовут А-Тин. Тебе не нравится?

Она вцепилась в мои волосы, тело её дрожало, словно она сдерживалась из последних сил, чтобы не ударить меня. Она уткнулась в мою шею и покачала головой:

— Не нравится.

— А мне нравится. — Я улыбнулся и потёрся щекой о её ухо. — Ты же моя собака. Разве собаки сами выбирают имена? Имя даёт хозяин. Мне кажется, это имя тебе идёт, и я буду называть тебя так.

Она подняла голову – половина лица была в тени, а тело словно разорвано надвое причудливым переплетением света и тьмы.

— Я люблю тебя, зачем ты так со мной?

Раненый щенок пришёл требовать ответа. Я легко, как перышком, коснулся её глаз:

— Потому что мне противно смотреть на тебя.

— Любовь? Какая ценность в твоей любви? Я могу полюбить собаку на улице, кошку в кустах, травинку в трещине асфальта, каплю воды на стене. Ты ничем не отличаешься от них. — Я целовал её, но она не отвечала.

Я фыркнул, развлекая себя, и оставлял на её лице влажные следы своего дыхания:

— Ты — просто вещь, созданная программой. Ты говоришь, что любишь меня, но понимаешь ли ты сама, не результат ли это твоих чипов и кода?

— Глупая собака, не обманывай себя. Твоя «любовь» не имеет ничего общего с человеческой. — Уши мои горели, я едва сдерживал смех. — Ты – искусственная подделка. Какие у тебя могут быть чувства?

Она выпрямилась, и я уже не мог дотянуться до неё губами. Я откинулся на подушку и с лёгкостью посмотрел на неё снизу вверх.

— Если бы ты действительно любила меня, ты бы тогда выпила то зелье и исчезла из моей жизни.

Она протянула руку и схватила меня за воротник. Собирается ударить?

Я мельком взглянул на её пальцы и нанёс последний удар:

— Как бы ты ни была похожа внешне, ты никогда не станешь живым человеком.

Я ждал удара, однако боли не последовало. Она начала снимать с меня одежду, одну вещь за другой, пока я не остался совсем голым.

Я растерялся, но не испугался. Когда она нависла надо мной, я даже усмехнулся:

— Хочешь переспать со мной?

Мне было нечего бояться – у неё там ничего не было, только декорация. Но я явно недооценил её растущий интеллект.

Нечто невыносимо чужеродное коснулось меня в самом уязвимом месте, и как только я понял, что это, лицо моё побелело, крик возмущения и боли застрял в горле, потому что он заткнул мне рот поцелуем.

Я вспомнил помидоры, которые мыл в раковине на кухне. Спелые, мягкие — когда я мыл их, сок стекал по пальцам, перетекал на тыльную сторону ладони и собирался на запястье в крупные капли, падая в раковину с тихим звоном.

Кислород заканчивался, сознание мутилось, и сквозь туман я услышал чей-то тихий плач.

Я был мокрым от пота, потолок кружился, словно водоворот. Я понял, что плачу сам.

Она слизнула мои слёзы, мокрыми пальцами провела по моим ресницам, крепко обняла, вдавливая в себя, словно хотела срастить нас воедино.

— Малыш, — прошептала она, — почему твои слёзы горькие?

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/18130/1753956