Готовый перевод Today I Was Forced to Resurrect Again / Сегодня меня снова заставили воскреснуть: Глава 42

Шэнь Цюцзи был студентом спортивного факультета, но в нем совершенно не чувствовалось той бьющей ключом энергии и жизнерадостности, свойственной студентам его возраста.

Если говорить только о внешности, он был очень хорош собой: высокие брови, глубоко посаженные глаза, внушительная аура. И хотя его облик был, пожалуй, слишком холодным и отстраненным, его высокая и статная фигура, где бы он ни находился, могла бы заставить трепетать не одно девичье сердце. Однако Гу Жун заметил, что когда они с Шэнь Цюцзи стояли рядом, за весь день на Шэнь Цюцзи обращали меньше внимания, чем на него, Гу Жуна, когда он просто выходил забрать посылку.

Впрочем, Гу Жун считал, что Шэнь Цюцзи в этом не виноват. В конце концов, он сам был невероятно красив. А то, что Шэнь Цюцзи пользовался меньшей популярностью, в конечном итоге сводилось к тому, что его улыбка делала его похожим на матерого, прожженного хулигана, а когда он не улыбался, от него веяло такой мрачной аурой «не подходи — убьет», что люди шарахались от него за три метра.

Вот и сейчас, верно?

Шэнь Цюцзи не улыбался, свирепость в его глазах еще не угасла, а с мрачным лицом он и вовсе выглядел как злой дух, словно от ярости был готов сожрать кого-нибудь живьем.

Но Гу Жун его не боялся. Опустив голову, он лишь оцепенело смотрел на кровь, которая непрерывно сочилась справа, постепенно пропитывая куртку Шэнь Цюцзи — призрачный парень с топором ранил его в правое плечо.

Неизвестно, насколько серьезной была рана. Шэнь Цюцзи прислонился к стене, и Гу Жун вообще не мог разглядеть место удара.

Его взгляд застыл, мысли остановились, он думал лишь об одном: неужели его жизнь, на которую он сам уже махнул рукой и перестал ценить, стоила того, чтобы Шэнь Цюцзи пошел на такое ради него?

Разве Шэнь Цюцзи не говорил, что очень дорожит своей жизнью?

Он ведь даже просил Гу Жуна так же бережно относиться к своей.

Выругавшись на Гу Жуна, Шэнь Цюцзи почувствовал себя гораздо лучше. Он изначально хотел просто наорать, чтобы выпустить пар, комом застрявший в горле. В конце концов, он же не мог по-настоящему врезать Гу Жуну, так что ему оставалось делать? Только бессильно беситься?

Поэтому, выплеснув гнев, Шэнь Цюцзи закрыл глаза, чтобы передохнуть. Однако, не услышав звуков рисования, он приоткрыл один глаз и тайком взглянул на Гу Жуна. Увидев, что тот сидит в оцепенении и льет слезы, только что утихший гнев снова подступил к сердцу, и Шэнь Цюцзи от злости распахнул оба глаза. В душе у него всё перемешалось, словно опрокинули баночку со специями. Он хотел было снова отборно обматерить Гу Жуна, но слова застряли на губах, и даже голос его смягчился:

— Малыш Жун... нет, Жун-старший, папочка Жун, ну рисуй же ты быстрее, я ведь еще не умер, чего ты ревешь? Если не нарисуешь, я точно отброшу коньки.

— Я... сейчас нарисую...

Если бы Шэнь Цюцзи не сказал, Гу Жун бы даже не заметил, что его лицо мокрое от слез. Он поспешно поднял рукав и кое-как вытер лицо.

Тот обрубок правой руки, который был брошен вместе с отломанной кистью Гуаньинь, исчез, как только коснулся пола, превратившись в маленькую деревянную веточку с пятью отростками. Гу Жун счел это крайне удивительным, подумав, что это, вероятно, еще один секрет Шэнь Цюцзи. Но сейчас было не время задавать вопросы. Он подобрал брошенную Шэнь Цюцзи статую Гуаньинь, поставил ее перед листом бумаги и, склонившись над ним, принялся цветными карандашами срисовывать образ.

— Шэнь Цюцзи, Гу Жун? Что вы здесь делаете?!

В этот момент на четвертый этаж прибежал Е Хуа, поднявшийся с первого этажа. Увидев Гу Жуна, который лежал на полу и рисовал что-то на белом листе бумаги, он на пару секунд застыл от шока. Придя в себя, он заметил сидящего у стены Шэнь Цюцзи, наполовину залитого кровью, и опешил еще больше. На мгновение он даже забыл, что собирался ворваться в 409-ю и избить вора, обеспокоенно спросив:

— Шэнь Цюцзи, ты...

Шэнь Цюцзи даже глазом не моргнул. Указав на нарисованный им пожарный топор, валявшийся у двери, он отмахнулся:

— Е Хуа, тот ублюдок, который прятался в 409-й и украл твой телефон, ударил меня топором, а потом сбежал на первый этаж.

— Что?! — ахнул Е Хуа. Он бросил быстрый взгляд в 409-ю аудиторию, убедился, что она пуста, и перевел взгляд в конец коридора четвертого этажа.

Там находились профессор Ху и несколько остолбеневших парней, а также Цзяоцзяо со сломанной рукой, которая всё еще с трудом ползла вперед. Вне зависимости от того, соответствовало ли это законам физики, текущая ситуация прямо кричала Е Хуа в лицо: первый и четвертый этажи здания Минсинь действительно соединились.

Но даже при этом Е Хуа по-прежнему отказывался верить в существование призраков.

— Наверное, мы попали в зацикленное четырехмерное пространство, поэтому и не можем выйти, — он посмотрел на Гу Жуна, который, уткнувшись в рисунок, казалось, сошел с ума от страха, подобрал с пола пожарный топор и, воздев его к небу, яростно заорал: — Хорошо! Раз уж никто из нас не может выбраться и нам суждено здесь умереть, перед смертью я сделаю одно доброе дело! Шэнь Цюцзи, я отомщу за тебя!

Проревев это, Е Хуа с воплем: «Урод, я тебе покажу, как воровать мои телефоны!» бросился в конец коридора.

Шэнь Цюцзи: «...»

Да и ладно, пусть Е Хуа думает что хочет. Главным было отвлечь его и не дать войти в 409-ю аудиторию. Увидев, что Е Хуа убежал, а Гу Жун прилежно рисует, Шэнь Цюцзи со спокойной душой закрыл глаза и стал отдыхать.

А Тай Ичэн, Юй Цзиньхай и остальные, запыхавшись, прибежавшие на четвертый этаж следом за Е Хуа, увидев полумертвого Шэнь Цюцзи в крови и безумного Гу Жуна, рисующего не поднимая головы, испугались так, что заверещали дурными голосами и бросились вдогонку за Е Хуа:

— Е Хуа, брат Е! Помедленнее, подожди нас!

Гу Жун, который был полностью глух к происходящему вокруг и сосредоточен лишь на рисунке Гуаньинь, услышав их вопли, в конце концов не выдержал и прыснул от смеха.

Услышав смех Гу Жуна, Шэнь Цюцзи снова открыл глаза и свирепо уставился на него:

— Я в таком состоянии, а тебе еще смешно! Если у тебя есть хоть капля совести, когда мы выберемся, быстро купи десять корзин с фруктами и приходи навещать меня в больнице.

— Хорошо, хорошо, куплю, — Гу Жун сейчас был готов сдувать с Шэнь Цюцзи пылинки и во всем ему потакать, поэтому тут же объяснился: — Я не над тобой смеюсь, а над Юй Цзиньхаем и остальными.

Шэнь Цюцзи недовольно фыркнул.

— Плечо болит? — Гу Жун взял готовый рисунок Гуаньинь и подошел к Шэнь Цюцзи. Он хотел осмотреть рану, но боялся, что лишнее движение причинит тому еще большую боль.

На самом деле, Шэнь Цюцзи был из тех, кто скорее умрет, чем потеряет лицо. Даже если ему было больно, он ни за что бы не показал этого Гу Жуну. С бесстрастным лицом он взял протянутый парнем рисунок и холодно спросил:

— Закончил?

— Ага, — поскольку у Шэнь Цюцзи было ранено правое плечо, Гу Жун помог ему развернуть лист. — Шэнь Цюцзи, посмотри, подойдет? Если нет, я нарисую заново.

Справедливости ради, Гу Жун скопировал статую Гуаньинь великолепно. Рисунок был гораздо реалистичнее и детальнее, чем те протеиновые порошки и старые телефоны, что Шэнь Цюцзи рисовал на полях. Казалось, в следующую секунду божество сойдет с бумаги, чтобы с состраданием и милосердием спасти всех живых существ.

Сам Шэнь Цюцзи так бы в жизни не нарисовал.

Однако, чтобы использовать такой образ, он должен быть нарисован достаточно хорошо. Высший пилотаж — наделить рисунок божественной сутью и сердцем Будды. Такое, вероятно, под силу лишь его Седьмому дяде. Тем не менее, рисунка Гу Жуна было вполне достаточно.

— Ха-ха, не зря папочкин малыш Жун профессионально учился рисовать! Вышло куда лучше, чем у такого дилетанта, как я, — Шэнь Цюцзи расплылся в улыбке. Он поднял левую руку, чтобы обнять сидящего рядом Гу Жуна за плечи. Хотел было крепко прижать его к себе, но от боли снова скривился и с показным отвращением оттолкнул парня.

Гу Жун увидел лишь, как Шэнь Цюцзи, повернув запястье, встряхнул листком перед собой, и бумага с нарисованной Гуаньинь повисла в воздухе. Шэнь Цюцзи сложил ладони вместе, закрыл глаза и начал читать:

— Бодхисаттва Авалокитешвара, погруженный в глубокую праджняпарамиту, узрел, что все пять скандх пусты, и избавился от всех страданий и бедствий... [1]

И лицо Гуаньинь на рисунке, по мере того как Шэнь Цюцзи читал сутру, становилось всё более сострадательным. Казалось, произносимый им текст вдохнул в образ божественную силу. Гуаньинь сжалилась над своими верующими: в конце концов она моргнула, опустила взгляд, взяла ивовую ветвь из чистой вазы и взмахом руки окропила нектаром страдающих смертных.

Статуя Гуаньинь с отломанной правой рукой, стоявшая на полу, омытая нектаром, восстановилась до первоначального состояния, излучая ослепительный золотой свет. Призрак с топором в 409-й аудитории в ужасе выронил свое оружие, истошно завопил и, поглощенный золотым сиянием, сел на корточки, обхватив голову руками, не смея пошевелиться.

Увидев это, Шэнь Цюцзи, который до этого опирался на стену, вскочил как ни в чем не бывало. Сжав кулаки, он набросился на призрака. Тот и так не был похож на живого человека, но, к счастью, черты его лица изначально были довольно миловидными. Теперь же Шэнь Цюцзи избил его до такой степени, что лицо призрака распухло и покрылось синяками, став похожим на свиную морду. Не удовлетворившись одними кулаками, Шэнь Цюцзи пустил в ход ноги, яростно топча лицо врага. Его выпученные глаза и вздувшиеся на висках вены придавали ему такой свирепый вид, что он казался куда большим демоном, чем сам призрак с топором.

Гу Жун смотрел на это как завороженный, думая про себя: «Обычно Шэнь Цюцзи кажется холодным или несерьезным, но характер у него неплохой, он не матерится через слово, как Е Хуа. Но если посмотреть на него сейчас, кажется, что характер у него еще хуже, чем у Е Хуа!»

Хорошо еще, что пожарный топор, нарисованный Шэнь Цюцзи, забрал Е Хуа, а свой собственный призрак отбросил далеко в сторону, и Шэнь Цюцзи было лень за ним идти. Иначе расчлененным в этой аудитории оказался бы сам призрак.

Наблюдая за этим, Гу Жун постепенно почувствовал, как голова становится тяжелой. На него навалилась сонливость, и он в полудреме захотел уснуть.

Он с трудом держал глаза открытыми, отказываясь засыпать. Сквозь мутную пелену он увидел, как пейзаж перед ним искажается, исчезает, теряет цвета и в конце концов сливается, принимая вид обычной аудитории.

Профессор Ху, Тай Ичэн, Ся Ши, Е Хуа... все эти люди, разбросанные по учебному корпусу, теперь вернулись в эту аудиторию, вповалку лежа на полу, на партах и офисных стульях.

Вскоре Гу Жун услышал множество шагов за дверью. Через пару секунд в аудиторию ворвалась толпа охранников, студентов и врачей из медпункта. Они начали по очереди поднимать лежащих и укладывать их на носилки. Гу Жун моргнул, всё еще сопротивляясь сну, и упрямо искал взглядом Шэнь Цюцзи.

Он успокоился лишь тогда, когда встретился с парой черных глаз, которые на первый взгляд казались исключительно холодными и отстраненными. Гу Жун не почувствовал холода в этом взгляде. Уголки его губ поползли вверх, и он спокойно, с облегчением улыбнулся обладателю этих глаз. В следующее мгновение он увидел, как льды и снега, сковавшие брови и взгляд мужчины, растаяли, оставив после себя лишь легкое, ошеломленное удивление и... едва уловимую радость.

«Всё-таки такой Шэнь Цюцзи мне нравится больше», — подумал Гу Жун. Когда он умирал в прошлые разы, взгляд Шэнь Цюцзи, полный робости и недоверия, казался слишком неправильным, совершенно не похожим на настоящего Шэнь Цюцзи.

Врачи погрузили полусонного Гу Жуна на носилки и понесли вниз. Когда они оказались у выхода из здания Минсинь, Гу Жун краем глаза вдруг заметил на полу в углу у решетки отломанный розовый накладной ноготь с золотистой наклейкой в виде луны.

Словно в трансе, перед его глазами вновь возник образ Цзяоцзяо. Ее лицо было залито слезами, она горько плакала и изо всех сил цеплялась за решетку, отказываясь отпускать ее, даже когда все ее ногти сорвались, а пальцы истекали кровью.

— Я тоже так хочу уйти...

— Кто-нибудь... заберите меня отсюда...

Призрачный, полный скорби женский голос зазвучал над ухом Гу Жуна, пропитанный завистью и неисцелимой тоской. Вздох Цзяоцзяо растворился в тихом, горестном плаче и, когда медперсонал вынес Гу Жуна из здания Минсинь, окончательно исчез в вечернем ветре.

[1] Отрывок из буддийской «Сутры Сердца» (Праджняпарамита хридая сутра).

http://bllate.org/book/18100/1740471