Готовый перевод Eternal Burning / Пламя, что не потушить: Глава 9. Да он точно ненормальный

В осеннем небе Северного полушария одним из самых заметных созвездий является Пегас, состоящий из бесчисленных звёзд разной яркости и величины. Четыре наиболее яркие из них образуют огромный четырёхугольник, каждая сторона которого указывает на одно из четырёх направлений. Этот астеризм служит важным ориентиром на осеннем небе и известен как «Большой квадрат Пегаса» [1].

[1] 秋季四边形 qiū jì sì biān xíng — букв. Осенний Четырёхугольник или Большой Квадрат. Это звездный рисунок в созвездии Пегаса, используемый как «карта» осеннего неба и состоящий из четырёх ярких звезд. Три из них принадлежат Пегасу (Маркаб, Шеат, Альгениб), а четвертая (Альферац) — соседнему созвездию Андромеды. Проводя от него воображаемые линии, можно легко найти другие созвездия (например, Андромеду, Персея или Водолея).

— А, теперь вижу… Но почему Пегас? Где тут лошадь? 

— Мы видим его перевёрнутым. То, что сверху, — это ноги, а снизу, изогнутое, — голова и шея.

Я изо всех сил старался обрисовать Шан Мусяо очертания созвездия Пегаса, а потом, используя Большой квадрат как ориентир, показал ему несколько соседних созвездий и ярких звёзд.

— Вон та — Вега, чуть ниже — Альтаир, а между ними — Млечный Путь.

Звёздное небо — это не только бесконечное множество неразгаданных тайн, но и вместилище безграничного человеческого воображения и самой чистой романтики. Если бы я знал заранее, что мы поедем любоваться звёздами, взял бы с собой лазерную указку для астрономических лекций. Теперь же мне оставалось рассказывать как получится, а ему — пытаться слушать.

Моя мини-лекция длилась уже почти четверть часа, и к моменту, как я закончил, мне казалось, что я рассказал всё, что можно было сказать о звёздах над нашими головами. Я замолчал, и мы просто стояли рядом, молча глядя в бескрайнее небо.

Спустя долгое время Шан Мусяо неожиданно спросил:

— Профессор Бэй, когда вы смотрите на звёзды, не чувствуете себя всего лишь ничтожной пылинкой?

Оперевшись о каменное ограждение смотровой площадки и не отрывая взгляда от неба, он продолжил:

— Мы словно пыль во Вселенной. Появляемся. Исчезаем. Появляемся вновь. И снова исчезаем. Нам кажется, что мы светим, что мы единственные и неповторимые, но на самом деле ничем не отличаемся от всего, что сами же и ненавидим, чем восхищаемся и что презираем… Все мы одинаково ничтожны… не так ли?

Я вспомнил, что когда впервые смотрел на звёзды в телескоп, меня посещали те же мысли. По сравнению с масштабами Вселенной человек — существо поистине маленькое и незначительное.

Наверное, когда стоишь под этим бескрайним небом, трудно не задаваться такими вопросами.

— А знаешь, чем отличается человек от обезьяны?

Шан Мусяо посмотрел на меня с недоумением — его явно удивил подобный вопрос.

— Ты решил мне экзамен устроить, что ли? У человека есть разум, а у животных — только инстинкты [2]? — ответил он, всё ещё пребывая в лёгком шоке.

Ночной ветер в горах стал ощутимо холоднее, и я плотнее запахнул воротник куртки.

— Это точка зрения Шопенгауэра. А вот Ницше считал, что с точки зрения вклада в этот мир человек и обезьяна практически не отличаются. Лишь избранным удаётся преодолеть свою животную природу и стать «сверхчеловеком» [3], то есть по-настоящему ценным существом. Так что ты прав: для Вселенной мы все не более чем безликая пыль.

[2] 知性 zhī xìng — рассудок, инстинктивный интеллект. В философии Канта — способность к интуитивному познанию (в отличие от разума).

[3] 超人 chāo rén — сверхчеловек (Übermensch). Ключевое понятие философии Ницше. Он полагал, что большинство людей не отличаются от животных — они живут инстинктами, стадными инстинктами. «Сверхчеловек» — это тот, кто смог вырваться из этого, кто стал творцом новых ценностей.

Услышав это, Шан Мусяо опустил взгляд, и на его лице промелькнуло выражение, которое я бы назвал разочарованием.

— Но… — Я перевёл разговор в другое русло, а он вздрогнул. — Для тех, кто рядом с нами — родных, друзей, коллег, любимых, — каждый человек бесконечно важен. В масштабах Вселенной, возможно, это и песчинки, но если посмотреть на них вблизи — каждая из них бесценная уникальная драгоценность.

Только я не стал договаривать, что эти драгоценности не могут принадлежать нам вечно. Хоть я и смотрю на всё в этом мире пессимистично, я не считаю нужным навязывать это другим. Таким, как Шан Мусяо, ещё предстоит найти свой собственный путь, без чужого вмешательства.

— Драгоценность? — Юноша повторил это слово несколько раз, пока оно не превратилось в едва слышный шёпот. — Тогда моя жизнь, должно быть, очень бедна.

Я уже подумал, что он с презрением отвергнет мою точку зрения, как вдруг он громко крикнул, а потом опёрся руками и одним движением вскочил на узкую каменную стену ограждения.

У меня перехватило дыхание. Здесь не было фонарей, и внизу простиралась лишь чернота. Можно было только догадываться, что там, скорее всего, обрыв. Он стоял на этом узком, скользком от ночной сырости карнизе, и даже лёгкое дуновение ветра могло сбросить его вниз.

— Ты — пессимист, но говоришь такие вещи? Профессор Бэй, сколько же драгоценных камней было в твоей жизни? И какой из них был самым ценным? — Он, словно канатоходец, раскинул руки в стороны, пытаясь удержать равновесие, и, слегка покачиваясь, сделал пару шагов.

У цирковых акробатов есть страховочные тросы. У Шан Мусяо не было ничего. Если он упадёт — разобьётся или останется калекой на всю жизнь. Но даже если ему каким-то чудом удастся выжить, — я-то в своём состоянии как смогу его спасти?

В любом случае, его положение было безнадёжным.

— Шан Мусяо, слезай, — приказал я стальным голосом, стараясь скрыть панику и совершенно забыв про его вопрос.

— Ты что, волнуешься за меня? — Он всё ещё легкомысленно улыбался.

Я с трудом сдерживал гнев и протянул ему руку.

— Слезай. Это опасно.

Он остановился, и я замер в ожидании. Затем, медленно повернувшись спиной к бездне, он встретился со мной взглядом. Его взгляд скользнул по моей руке, а затем поднялся к моему лицу.

— Ладно… 

Я пытался уговорить его спуститься, а он стоял на ограде, смотрел на меня сверху вниз, широко раскинув руки, и улыбался своей ослепительной улыбкой.

— Ты волнуешься за меня, — заявил он с явным торжеством и, сделав вид, что теряет равновесие, качнулся назад.

— Шан Мусяо! — Его имя сорвалось с моих губ в отчаянном крике. Я рванул вперёд, пытаясь удержать его, но в следующее мгновение сам потерял равновесие и рухнул на землю раньше, чем он успел сделать хоть один шаг.

Ладони, ободранные о грубый камень, горели. Ноги, застывшие в неестественной позе, не слушались. Я тяжело дышал, в панике ища его глазами, но, подняв голову, увидел, как он небрежно спрыгнул с ограждения.

— Ты такой неосторожный, — сказал он, подходя помочь мне. Лицо было беззаботно-весёлым, словно всё, что случилось только что, было лишь моей галлюцинацией. — Ты так громко закричал — неужели правда испугался, что я прыгну?

Он и не собирался прыгать, просто проверял мою реакцию — она вызывала у него любопытство и явно забавляла. Только в этот момент я по-настоящему согласился с оценкой Ян Хайяна: «псих». И правда ненормальный.

Я закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций, которая закипала внутри.

— Профессор Бэй? Бэй Цзе? — Шан Мусяо, видя, что я не отвечаю, без конца повторял моё имя.

Если бы в нём была хоть капля такта, он бы оставил меня на минуту в покое.

Я стиснул зубы, но гнев, казалось, только рос, выжигая всё внутри. Не помню, когда в последний раз злился так сильно. Резко отдернув от него руки, я дал понять, что не хочу ни говорить, ни чтобы меня трогали.

Он явно этого не ожидал и, потеряв равновесие, упал на землю. В его глазах мгновенно вспыхнула злоба, а брови сошлись на переносице — холодная, дикая жестокость. Как у волчонка, который на мгновение перестал вилять хвостом и явил свою истинную сущность.

Так и есть. Волк никогда не станет покорным псом. Это я был слишком наивен, чтобы верить в обратное.

Я смотрел на него в упор, лихорадочно перебирая в голове возможные варианты: если он решит перейти к действиям, драться я не смогу. У меня не было ни силы, ни ловкости Ян Хайяна — в лучшем случае я мог бы лишь пару раз укусить его в отместку.

Свидание, переросшее в драку, — даже в двадцать лет я не опускался до такого. Видимо, с годами я становился лишь всё менее зрелым.

— Я же пошутил, что ты так злишься? — Наконец Шан Мусяо нарушил молчание. Его взгляд, ещё мгновение назад дикий и угрожающий, утратил большую часть своей остроты.

Отряхнув ладони о штаны, он поднялся, отступил на несколько шагов и, прислонившись спиной к каменной ограде, больше не предпринимал попыток помочь мне. Я мог бы и сам перебраться в коляску, но этот процесс потребовал бы много усилий. Вся моя борьба с собственным телом предстала бы перед ним. 

Инвалидность — это одно, но демонстрировать свою беспомощность — совсем другое.

Мы застыли, как два противника в безмолвной схватке, и казалось, что тот, кто первым нарушит тишину, проиграет. Горный ночной воздух становился всё холоднее, а пронизывающий ветер без труда проникал сквозь тонкую ткань куртки. Я вздрогнул и, не сумев сдержаться, кашлянул.

Раздался резкий, раздражённый звук — Шан Мусяо цокнул языком.

Ладони горели, и я, стиснув зубы, решил оставаться на месте до последнего. Внезапно что-то тёплое, ещё хранящее чужое тепло, накрыло мне голову и плечи, и перед глазами потемнело.

Я стянул вещь с себя. Это была его куртка.

Шан Мусяо прошёл мимо в сторону машины, мягко ступая по мокрой траве.

— Пойду покурю.

Его уход означал, что победа осталась за мной. Но я не чувствовал ни малейшей радости. Только стыд за собственную глупость — как за этот бессмысленный месячный спор, так и за детское желание не показывать ему свою слабость.

Из-за машины потянуло лёгким запахом табачного дыма, на мгновение вернув меня в реальность.

Он выкурил сигарету и вернулся. К тому времени я уже сидел в коляске.

— У тебя кровь. — Юноша посмотрел на мои ноги.

Сегодня на мне были белые брюки, после падения покрывшиеся грязными пятнами. На коленях ткань протёрлась до дыр, обнажая ссадины, забитые землёй, — чёрно-красное месиво, выглядевшее довольно плачевно.

— Я не чувствую боли, — сказал я, возвращая ему куртку. Я попытался убрать руку, но он мгновенно сжал моё запястье. Куртка упала на землю, а Шан Мусяо взглянул на мои ладони.

— И руки в крови.

Мне вдруг начало казаться, что он обладает способностью видеть в темноте.

— Всё в порядке… — Я снова попытался высвободить руку. — Я хочу домой. Не хочу больше здесь оставаться.

Вряд ли после того, что произошло, кто-то сохранил бы желание любоваться звёздами. Я попытался развернуть коляску, но она лишь крутилась на месте. Я обернулся и увидел, что Шан Мусяо стоит позади, держась за её ручку, не давая мне уехать.

В этот момент я почувствовал себя котёнком, которого держат за шкирку, — полностью беспомощным и зависящим от его воли.

— Что ты делаешь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не выдал растерянности.

Шан Мусяо снова накинул на меня свою куртку.

— Кто сказал, что мы сегодня возвращаемся?

Его слова, произнесённые в этой глуши, заставили меня вспомнить сюжеты нескольких хорроров. Он ведь не столкнёт меня с обрыва?

Он молча катил коляску по тёмной горной дороге, пока не свернул на узкую, заросшую тропинку между деревьями. Лес стоял стеной, и лишь редкие звёзды над головой немного разгоняли мрак. Я укрыл колени его курткой и колебался, не зная, стоит ли спрашивать, куда он меня повезёт, но наконец не выдержал:

— Куда мы?

— Однажды Инь Но показал мне это место. Мы почти пришли… — В тот же миг впереди показался слабый жёлтый свет. Приблизившись, я увидел бумажный фонарь, висевший у входа в небольшой двор.

Слева висела деревянная вывеска с названием: «Дом у ручья» [4].

Под ней — изорванный клочок бумаги, на котором крупными иероглифами было выведено: «Свежая, хрустальная вишня. Не сладко — не платите».

[4] 流水人家 liú shuǐ rén jiā — букв. дом у текущей воды. Это название отсылает к классической китайской поэзии и живописи, где образ «дома у ручья» ассоциируется с уединённой, пасторальной жизнью, вдали от городской суеты. Полная фраза звучит как 小桥流水人家 xiǎo qiáo liú shuǐ rén jiā и происходит из знаменитого стихотворения Ма Чжиюаня «Осенние мысли», написанного в эпоху Юань (XIII век). Буквальный перевод: «Маленький мост, текущая вода и чей-то дом».

花间一壶酒

http://bllate.org/book/17987/1758997