Готовый перевод I Choose Who Gets to Be the Emperor / Кого выберет ваш смиренный слуга, тот и станет императором ♟️: Глава 22. Получил по заслугам: в тюрьме Далисы вырывают сердце.

Закат догорел, сумерки омыли небо дочиста, и с карнизов дворцовых павильонов сошла вся позолота. С промасленным пакетом финикового пирога в руке Шэнь Чжэн шагнул в ночь и направился к резиденции Вэнь. Чтобы не привлекать лишних глаз, Вэнь Чжо уехал в паланкине первым, а слуги, заранее получив распоряжение, оставили ворота неплотно притворенными, как раз для Шэнь Чжэна.

Лю Циин и Цзян Маньнюй в доме не было: им велели изображать гостеприимных провожатых, и они еще не вернулись. Шэнь Чжэн, считай, бывал здесь лишь дважды: раз в цветочном зале, раз в кабинете, а потому толком не знал усадьбы, и любопытство его просто распирало. Ему даже хотелось разглядеть узор каждой придорожной статуи.

— Что ты все озираешься?

Под карнизом главного зала проступила стройная тень. Вэнь Чжо стоял, заложив руки за спину; его чиновничье платье в ночной тьме отливало легким глянцем, а брови уже тронула тень нетерпения.

— Раньше я приходил второпях и не успел как следует оценить дом лаоши. Теперь вижу: чувство прекрасного у вас просто исключительное. Знаменитый зодчий проектировал?

Вэнь Чжо чуть вскинул подбородок:

— Сам проектировал.

— Правда? — изумился Шэнь Чжэн. «Даже садовой архитектурой владеет… в древности чиновники что, поголовно универсалы? В университете я уже усвоил, что за пределами человека всегда найдется человек, а за небом — новое небо, но только когда растянешь временную шкалу и окинешь взглядом двадцатилетних героев истории, понимаешь, что значит: лучших умов Поднебесной что косяков рыбы в реке».

Вэнь Чжо его удивление было непонятно: вещь самая обычная.

— По приезде в столицу кошелек был пуст, вот и приходилось все делать своими руками.

Шэнь Чжэну очень нравилось, как тот, чуть закидывая голову, обнажает полоску светящейся белизны на шее, и как слегка выступает кадык. Если провести ладонью от подбородка вниз к груди, ощущая, как под пальцами движется этот хрупкий хрящ… выйдет, должно быть, восхитительно.

Должно быть, взгляд его сделался уж чересчур дерзким, потому что Вэнь Чжо поджал губы:

— Что стоишь как вкопанный?

Шэнь Чжэн притушил взгляд и с улыбкой ответил:

— Лаоши поразителен. Если бы я взялся писать ваше жизнеописание, то непременно сказал бы: «Сто учений — все постиг до конца; четыре моря — все видит как на ладони». А вовсе не так, как в «Истории Цянь» — «терзал кисть и тушь, вскрывал чирьи и язвы». Три года в округе Бо: завез чай сунло, перевернул жизнь простого люда, и не взял себе ни гроша выгоды. С клеймом «великого злодея» это настолько не вязалось, что Шэнь Чжэн никак не мог взять в толк: что же так страшно надломило его за те три года до смерти императора Шуньюаня?

Вэнь Чжо и бровью не повел. Бросив на него беглый взгляд, он повернулся и вошел в зал.

— Отделываться от меня словами, какими хвалили Бань Гу и Чжан Хуа… ловок же ты. Ладно, пусть финиковый пирог немедленно войдет!

Шэнь Чжэн, всегда гордившийся своей памятью, теперь чувствовал себя посрамленным. Он поспешил внести драгоценный пирог и преподнес его господину главе академии.

Без Лю Циин и Цзян Маньнюй прислуживать было некому, а Вэнь Чжо за почти целый день не съел ни крошки и изрядно проголодался. Но даже на пустой желудок он ел все с той же утонченной сдержанностью, тщательно пережевывая каждый кусочек, ни намека на жадность. Шэнь Чжэн, подперев щеку ладонью, наблюдал и время от времени подливал в его чашку теплой воды.

— Спрашивай, что хочешь, — Вэнь Чжо опустил глаза и осушил чашку; он давно прочел любопытство в его взгляде.

Шэнь Чжэн не стал ходить вокруг да около:

— Се Цянь, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо — их и вправду подкупил Наньпин? Но зачем тогда было заранее расписывать всю партию, оставляя такую чудовищную улику? Не проще ли было во время игры просто поддаться, сделав вид, что ошибся?

Этого и сам Шэнь Чжэн не мог взять в толк. Мало того что оставили такую улику, так еще и У Кань самым беспечным образом притащил бумажную запись партий в гостевой дворец, где ее как раз и перехватил Гу Вэйчжи!

Вэнь Чжо на мгновение замер, и пальцы, сжимавшие чашку, едва заметно напряглись, но голос остался ровным:

— На Обзорной площадке собрались лучшие мастера. Малейшая фальшь была бы мгновенно замечена. Только заранее придумав партии равного уровня, можно было обмануть чужие глаза.

— Тогда почему весть дошла только до вас, а весь двор пребывал в неведении? — нахмурился Шэнь Чжэн. — У вас и в Наньпине были свои соглядатаи?⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Вэнь Чжо поставил чашку и посмотрел ему прямо в глаза:

— Когда-то в Бо я свел знакомство с одним южным купцом. Это дело раскрылось лишь по случайности: иначе разве сумел бы я заранее восстановить все партии по памяти?

— Да, верно, — пробормотал Шэнь Чжэн, больше не допытываясь.

Лицо Вэнь Чжо не выдало ни тени, и финиковый пирог он доедал с полной невозмутимостью. В этой игре и Шэнь Чжэн, и Гу Вэйчжи были участниками, но Шэнь Чжэн стоял на первом слое, Гу Вэйчжи — на втором, а глубже всех прятался он сам. Шэнь Чжэн не знал, что бумажную запись партии Гу Вэйчжи добыл вовсе не из комнаты У Каня. А Гу Вэйчжи не знал, что Се Цянь, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо не играли подставной партии, и уж тем более не знал, что все три партии были памятью Вэнь Чжо из прошлой жизни.

— Отчего сегодня вы меня не остановили? — спросил Шэнь Чжэн. — Значит ли это, что отныне я могу приходить к вам в дом открыто?

Вэнь Чжо об этом как раз не подумал. Раз Шэнь Чжэн вышел сухим из воды, Шэнь Чэнь и Се Ланъян наверняка догадались, что это его рук дело, а значит поняли, что он выбрал Шэнь Чжэна, и таиться дальше бессмысленно.

Но так прямо он сказать не мог.

— У государя повсюду уши. То, что ты делал в зале Янсинь, рано или поздно разойдется, а выходка Гу Вэйчжи в башне Дун и вовсе была у всех на виду. Люди неизбежно свяжут нас с тобой. Но...

— Но что?

— Пока еще многие считают это случайным совпадением. Чем позже они разглядят в тебе претендента на престол, тем лучше. Особенно государь. Он хочет, чтобы принцы сидели тихо, а я оставался одиноким слугой. Так что часто приходить тебе все равно нельзя. Я подумываю тайно вырыть подземный ход. Как думаешь, куда его лучше вывести?

Вэнь Чжо ловко залатал брешь и увлек мысли Шэнь Чжэна более неотложным вопросом.

И правда: Шэнь Чжэн задумался о подземном ходе.

— У меня пока нет титула, нет своей усадьбы, я все еще живу во дворце. Прорыть ход в императорский дворец мы, понятное дело, не можем. Тогда... в резиденцию Юннин-хоу? Мне сдается, твой дом довольно близко к дому моего деда по матери, да и мне будет вполне естественно навещать его.

Вэнь Чжо уже все просчитал заранее: он даже перетряхнул свой тайник под кроватью и теперь ждал только мастеров, чтобы начать работы. Похоже, после перерождения Шэнь Чжэн и впрямь изрядно поумнел: они подумали об одном и том же.

— Хорошо. Только нужно будет выбрать момент и все рассказать Юннин-хоу. И пусть впредь в доме не принимают всяких посторонних вроде названых дочерей и приемных внуков: как бы не прознали про тайну.

Пирог был доеден, и главный зал погрузился в молчание. Лю Циин и Цзян Маньнюй все еще не вернулись, и в целом доме они остались лишь вдвоем.

Ресницы Вэнь Чжо дрогнули:

— Я все доел.

— М-м?

— Ты здесь зачем?

«...»

— В эти дни я буду очень занят, а вечером надо ехать в Далисы. Если у тебя нет дел, возвращайся пока во дворец. Я хочу немного отдохнуть.

Шэнь Чжэн не сдержал смеха. Еще недавно торопил: «Срочно ко мне!», а как доел, тут же гонит. До чего жестокое сердце!

— Я не стану тревожить покой лаоши. Раз уж я с таким трудом выбрался, позвольте мне просто побродить, полюбоваться.

Вэнь Чжо немного подумал и решил, что в доме все равно никаких тайн нет, и кивнул:

— Ладно, будь как дома. Только ничего не переставляй.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Ему и впрямь нужно было скорее отдохнуть: весь этот месяц он пребывал в страшном напряжении, а впереди еще ждала поездка в Далисы — вырывать сердце Се Ланъяну.

Когда Вэнь Чжо отправился к себе, столицу уже накрыл синий час: небо сделалось глубоким, как море, точно плеснули масляной краской, и покатили белые валы, и все вокруг облеклось в густую, темную красоту. Шэнь Чжэн осматривал усадьбу дотошно: задерживался у каждой груши, раздвигал листья, заглядывал — вылитый студент-архитектор на обследовании старинного чиновничьего особняка. Во втором дворе он вдруг заметил на круглом столбе парную надпись тушью, размашистой и мощной кистью: «Взошла луна — и ты на башню поднимись; повеял ветер — он уже сидит с тобой».

Надо же… такая свободная, ничем не скованная строка. Шэнь Чжэн почти воочию представил, двадцатилетнего Вэнь Чжо, только вернувшегося из округа Бо в столицу, и каким он был: вольным, окрыленным молодым чиновником. К тому времени он уже стал начальником округа пятого ранга, и в повадке его, должно быть, сквозила солидная зрелость… но годы все равно были юными, и мальчишеский задор наверняка пробивался наружу. Шэнь Чжэн зачерпнул из пруда немного воды и принялся срисовывать иероглифы. Он когда-то учился писать стальным пером, но рядом с кистью Вэнь Чжо его буквы выглядели бездушно, точно с фабричного конвейера. Любой, увидев каллиграфию Вэнь Чжо, замер бы в восхищении, а он, Шэнь Чжэн, еще и любил мужчин. Так что каждый день, открывая в этом злодее по новой прелестной черточке, он чувствовал, что погибает. Если так пойдет и дальше, он точно задумает недоброе.

Бродя так, он сам не заметил, как оказался у дверей спальни Вэнь Чжо. В древности даже у столичного сановника первого ранга внутренние покои не были ни широки, ни залиты светом: теснилась деревянная мебель, и свободного места почти не оставалось, а кровать вплотную к стене вмещала лишь одного спящего — никакого сравнения с уютом современной виллы. Сквозь оконные створки свет почти не проникал, и в комнате стояла промозглая сырость. Тихо раздвинув дверь, Шэнь Чжэн вошел. Он знал, что это не слишком-то вежливо, но любопытство пересилило.

Вэнь Чжо и вправду спал. Закутавшись в ватное одеяло, он сжался в комок, подтянув колени к самой груди, и наполовину уткнулся лицом в постель, а спиной плотно прижимался к стене. Только черные волосы свободно разметались по подушке, и пряди стекали, точно ручей, вдоль ослепительно-белого затылка. Шэнь Чжэн когда-то проходил основы душевного здоровья и знал, как вести себя при посттравматическом расстройстве, и он сразу увидел, что поза спящего была явной защитной позой человека, перенесшего огромное давление или травму. Только правая рука Вэнь Чжо выглядывала из-под одеяла; тонкое белое запястье свисало с кровати, пальцы чуть согнулись и уже изрядно замерзли. «Слишком много противоречий в этом котенке-злодее», — подумал Шэнь Чжэн. Он медленно опустился на корточки, бережно взял холодную ладонь и, приподняв край одеяла, укутал ее вместе с теплом своей руки. Еще немного постояв над кроватью, он так же бесшумно вышел и отправился обратно во дворец.

Едва он скрылся, ресницы Вэнь Чжо дрогнули. Он подтянул руку к груди и крепко сжал край одеяла.

Ночь уже стояла глубокая, когда вернулись Лю Циин и Цзян Маньнюй. Едва зажгли свет, Вэнь Чжо проснулся. Лю Циин залпом осушила несколько чашек воды и, забыв про усталость, тут же выудила счеты и защелкала костяшками:

— Дажэнь и впрямь обладает божественным предвидением: знал, что у меня с собой деньги. Дайте-ка подсчитаю расходы господина Гу: засахаренные ягоды на улице Гуаньци — пять медяков, чашка сока сахарного тростника в Западном квартале — пять медяков, утка по-пекински в квартале Сыцзи — сорок медяков, представление со сверчками у ворот — пять медяков, встретил попрошайку-обманщика, из жалости подал — пять медяков...

Вэнь Чжо вдруг прервал ее:

— Я еду в тюрьму Далисы. Вы со мной.

Цзян Маньнюй уже клевала носом от усталости, но все же заставила себя подняться:

— Дажэнь, А-Лю сегодня и растратилась, и набегалась, она совсем без сил. Давайте лучше я с вами схожу.

Лю Циин остановила ее и пристально вгляделась в лицо Вэнь Чжо. «Чего дажэнь боится? Почему?»

Но она не стала ни о чем спрашивать. Она тут же отбросила счеты и накинула плащ обратно на плечи:

— Я тоже пойду с дажэнем.

Вэнь Чжо оделся как подобает, взял ручную грелку и в сопровождении Цзян и Лю отправился в паланкине в тюрьму Далисы. Тюрьма Далисы располагалась к западу от улицы Тайпинмэнь, бок о бок с Министерством наказаний и Цензоратом. Дабы внушать почтение к трем высшим судебным органам, тюремные стены достигали нескольких чжанов в высоту и были сложены из толстого серого кирпича, источавшего ледяной холод. Крыши камер были по большей части двускатными, крытыми черно-серой черепицей; кое-где под карнизами зияли крохотные оконца, сквозь которые пробивалась полоска света, но большинство камер тонуло в кромешном мраке — ни дня, ни ночи. С двух сторон от главного здания высились сторожевые башни, и на них, при мощных самострелах, дежурила левая дворцовая стража: случись малейшее движение — и разом ударят стрелы и засверкают клинки.

Обычно тюрьма Далисы тонула в мертвой тишине, но этой ночью в ней стоял необычайный гомон. Больше восьмидесяти столичных чиновников сидели здесь, и среди них было немало языкастых ораторов, которые и теперь не умолкали:

— Да что же это за место! Холодное и сырое, просто невыносимо!

— Солома воняет и мокрая, неизвестно чем заляпанная. И неужели никто не убирает?

— Стража! Где стража? Мне, лаофу, нужно по нужде! Нельзя ли помочь?

— Да как вы смеете так со мной обращаться? Я — чиновник третьего ранга!

—Ши-дажэнь, что вы опять рыдаете? Уж кому-кому, а вам ли не знать тюрьму Далисы! Скажите, в каких камерах вы обычно держите заключенных?

— Почтенный тунъинь, хватит шуметь! Вы что же, сами не знаете, что к чему? Я верю, что государь уже разобрался, кто прав, кто виноват, кто чист, а у кого совесть нечиста.

— Государь и впрямь недоволен знатными родами, но они за столько лет пустили глубокие корни, а это вам не пустяк. На этот раз кое-кого накажут для острастки, но основ знатных родов не поколебать.

— Ты так уверен?

— Сами увидите: завтра все знатные роды, объединив силы, подадут прошение двору, и государю волей-неволей придется взвешивать.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— А ты не боишься, что честные мужи вцепятся мертвой хваткой и тоже надавят на двор?

— Тогда и поглядим, чья возьмет. Неужто и впрямь накажут восемьдесят с лишним сановников? К тому же за спиной у каждого из здесь присутствующих, я полагаю, стоят не только знатные роды, но еще и собственные принцы.

...

Кругом шумели и препирались, и только Се Ланъян не проронил ни звука. Соломенная подстилка была сырой и пронизывающе холодной; ранневесенний холод пробирал до онемения. Он вдруг вспомнил, что Вэнь Чжо когда-то провел в этой тюрьме целый месяц. В разгар зимы… как он вообще это вынес? Ему казалось, что он давно прочувствовал боль Вэнь Чжо, но теперь осознал: все это была лишь капля в море. Неудивительно, что тот так его ненавидит.

Се Ланъян провел пальцами по заскорузлым пятнам крови на шершавой стене, перевел взгляд на выцветшую тюремную дверь, и сердце его сжалось: это была та самая камера номер один, в которой в прошлой жизни сидел Вэнь Чжо! Небеса и впрямь любили жестокие шутки. В таких чудовищных условиях было не до долгих размышлений; он лишь подтянул колени к груди и без конца тер руки, пытаясь согреться. Чиновничье платье с него сорвали, и оставшийся исподний слой был слишком тонок; хорошо еще, что не успели переодеть в грубую дерюгу и сохранили хоть какую-то видимость приличия.

Вдруг он услышал крик тюремного служки:

— Гуйжэнь прибыл!

Голос пронзил узкие переходы и долетел до самого дальнего угла, где сидел он. Се Ланъян невольно поднял глаза. Послышалась беспорядочная, торопливая беготня стражи, зазвенели связки ключей, застучали ножны. Чей-то резкий голос предупредил:

— Господин Вэнь — особый помощник судьи, назначенный лично государем, он здесь по высочайшему повелению! Живо проводите! Кто скажет лишнее слово, пощады не будет!

— Сию минуту, сию минуту...

Се Ланъян слышал, как шаги приближаются прямо к его камере. Сердце поднималось все выше, переполненное горечью и болью, и в этом бескрайнем бессилии он готов был захлебнуться. В отблесках фонаря показался стройный алый силуэт; по стенам заплясали тени, повеял легкий ветерок, и Вэнь Чжо, прижимая к груди ручную грелку, остановился перед дверью, и полы его халата скользнули по каменному полу.

Се Ланъян поднял голову. Вэнь Чжо смотрел на него сверху вниз с едва заметной, кривой усмешкой. Сейчас и тогда, та минута и эта… положение переменилось; все осталось, и все стало другим.

— Ваньшань... — прошептал Се Ланъян и потянулся оправить ворот и волосы, чтобы выглядеть хоть немного достойно. Но едва он поднялся, как начальник стражи свирепо рявкнул:

— Вэнь-дажэнь задает вопрос! На колени и отвечать!

И в тот же миг, обернувшись, согнулся в низком поклоне и залебезил:

— Чжанъюань, в тюрьме грязно, как бы не замарать ваши сапоги. Если вам что-то нужно, только прикажите этому сягуаню.

Вэнь Чжо тоже улыбнулся ему, и в его мерцающих, точно волны, глазах запрыгали огоньки фонаря.

— Катись подальше. Не ровен час, у меня испортится настроение, и я с тебя шкуру спущу.

Начальник стражи вздрогнул всем телом и ему уже было не до улыбок Вэнь Чжо. Он в панике бросился наутек. Дождавшись, пока вокруг не останется ни души, Вэнь Чжо с небрежной легкостью произнес:

— Я нарочно попросил господина Сюэ выделить тебе именно эту камеру. Ну как? Приятно возвращаться в знакомые места?

Се Ланъян стиснул пальцами решетку так, что костяшки побелели, и с невыносимой болью в голосе произнес:

— Ваньшань, этого ли ты хотел?

— Вот уж странный вопрос. Выходит, это я хотел? Ты сам на себя все навлек, — усмехнулся Вэнь Чжо, и в душе его не шевельнулось ни искры чувства. — Если бы, вернувшись сюда, вы, Се-дажэнь, ничего не предприняли, — я бы с вами и не справился, пожалуй.

— Раз уж нам дано было вернуться, неужели мы и вправду не можем возвратиться к прежнему? Все, что было на горе Цинпин ты забыл? Или лишь я один об этом вспоминаю? — глаза Се Ланъяна потухли, и руки безвольно разжались.

— О да, вы прекрасно помните гору Цинпин. Оттого-то и женились, завели ребенка, подали доклад с обвинением, предали… и своими глазами смотрели, как меня пронзают десять тысяч стрел, чтобы я навеки остался в памяти людей злодеем. Такую память я, право, не в силах вынести.

— Что бы я ни делал — все не так, — голос Се Ланъяна звучал глухо и хрипло. — Ты не можешь простить… что ж, пусть теперь я получаю по заслугам. Но я любил тебя — с первой встречи и доныне, ни разу не изменившись. Веришь ты или нет, но в этом мире слишком многое нельзя вершить по велению сердца. Будь я простым ученым, не принадлежи к знатному роду, — возможно, все сложилось бы иначе.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— «Получаю по заслугам»… как хорошо сказано, — с легкой улыбкой Вэнь Чжо подобрал полы халата и присел на корточки прямо перед ним. — Не премину передать эти же слова Шэнь Чэню.

Се Ланъян вдруг вскинул голову; в душе его уже брезжила догадка, но он все еще цеплялся за несбыточную надежду:

— Ты... ты на этот раз выбрал Шэнь Чжэна, верно? Поэтому он и сумел уцелеть. Кроме тебя, никто не мог ему помочь.

Вэнь Чжо посмотрел на него с веселым изумлением:

— Не угадали. Вы, напротив, должны были полагать, что я ему не помощник. иначе разве посмели бы вы до последней запятой повторить мой собственный план?

Се Ланъян поперхнулся. Улика была такова, что ему некуда было деться от стыда. Он предал собственную совесть, замарал руки грехом — и наткнулся на встречный замысел, потерпев полное поражение. Но даже теперь он не понимал, как Вэнь Чжо это удалось.

— Вам с Шэнь Чэнем наверняка страшно хочется узнать, как я все провернул, — с праздным любопытством произнес Вэнь Чжо, словно озвучивая его мысли. — Государь никакой привязанности к Шэнь Чжэну не питает, к тому же ему позарез нужен козел отпущения, и весь двор, как один, единодушно подливает масла в огонь, — так отчего же Шэнь Чжэн вышел сухим из воды? С чего бы императору вдруг перемениться и вступиться за сына, которого он десять лет в глаза не видел? А я день за днем сидел у ворот Хуэйян, следил за игрой, ни разу за эти дни не встречался с государем наедине. Когда же я успел все провернуть?

С каждой его фразой лицо Се Ланъяна бледнело все больше. Они оба сдавали экзамены в одном году, и он, Се Ланъян, вышел тогда первым. Как же вышло, что в искусстве расчетов и замыслов он настолько уступает Вэнь Чжо? Неудивительно, что Шэнь Чэнь предпочел горькую игру, лишь бы втянуть Вэнь Чжо в свой лагерь.

— Советую шилан-дажэню не ломать голову, а подумать лучше о том, что вы ответите, когда на строжайшем допросе трех судебных органов спросят, кто предложил подставить пятого принца. А не то перепробуют на вас и батоги, и тиски, и тогда признаете и то, в чем вовсе не повинны.

Сказав это, Вэнь Чжо не пожелал больше оставаться в этом тошнотворном, полном ненависти месте и повернулся, чтобы уйти.

— Ваньшань! — Се Ланъян вскочил и, глядя на этот слишком яркий и чистый алый силуэт, в отчаянии выкрикнул: — Ты и вправду хочешь довести меня до такого?!

Вэнь Чжо замер на шагу:

— Выходит, когда шилан-дажэнь говорит о памяти, он лишь вспоминает, как я был юн и беспомощен, как натыкался повсюду на стены и нуждался в ваших подачках и жалости. Но стоит вам на собственной шкуре испытать мои муки, и вы уже ни за что не согласны?

— Я... я вовсе не...

— Нет? — Вэнь Чжо обернулся и окинул его презрительным взглядом. — Все, что требовалось Шэнь Чэню, вы и сами теперь не постеснялись сделать. Почему же прежде все грехи и все черные дела должен был выносить на себе я? А вы с высоты своего величия могли обвинять меня в жестокосердии и нестихийной вине? Вы ни разу не попытались разделить мою ношу, прочувствовать мою боль. Вы лишь потом, когда все было кончено, роняли пару пустых утешений и отпускали замечания. Да разве вы достойны?

С этими словами Вэнь Чжо, не оглядываясь, зашагал прочь.

Выйдя из тюрьмы Далисы, он все еще ощущал в ноздрях запах сырой гнили. Знакомые свечи, ледяные стены, боль, пробиравшая до костей, — все было мучительно живо. Наконец он перестал сдерживаться: его забила дрожь, дыхание стало прерывистым, и он судорожно прижал ладонь к сердцу; лицо мгновенно потеряло все краски.

— Дажэнь! — лица Цзян Маньнюй и Лю Циин исказились тревогой, и они бросились поддержать его. Цзян Маньнюй обхватила Вэнь Чжо за плечи и быстро застучала по спине, а Лю Циин скинула верхнее платье и плотно укутала его.

— Опять приступ холода?! — вскрикнула Цзян Маньнюй. — Но ведь и дождя-то нет!

Лю Циин заметила, что глаза Вэнь Чжо намокли и слезы текут сами собой, и, стиснув зубы, бросила:

— Нет, скорее в лечебницу!

Но Вэнь Чжо вдруг, словно в тумане, вспомнил Шэнь Чжэна и то, что тот говорил ему в комнате башни Дун. Сцепив зубы, он заставил себя вперить взгляд в одну точку и с трудом выдавил слова:

— Передо мной... паланкин, крытый алым лаком... в руке... грелка... грелка теплая... запах... это запах румян Лю Циин.

Он раз за разом выравнивал дыхание, и лишь спустя долгое время дрожь понемногу унялась. Способ, которому научил его Шэнь Чжэн, вновь вытянул его из бездны. Стерев остатки слез, Вэнь Чжо только теперь заметил, что одна его рука все еще согрета так, будто ее завернули в одеяло. Он посмотрел на нее и тихо сказал:

— Ничего. Едем домой.

Алый паланкин тронулся прочь от тюрьмы Далисы, и тогда из-под старой софоры в переулке вышел человек, тоже в чиновничьем платье, с мрачным, как омут, лицом.

Он долго провожал Вэнь Чжо взглядом.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

http://bllate.org/book/17970/1736650