Готовый перевод After Becoming the Succubus Grand Chancellor / Став первым советником-суккубом: Глава 13. Облачная смута, и на сердце смута.

Выйдя из Государственного училища, Су Тинъянь, вопреки планам, не помчался к Чжао Шуяню.

Было в Юйцзине одно изящное место под названием Юньшаньлуань, «Облачная Смута», слывшее столичным Персиковым источником^[1], раем вод и облаков.

Здесь собирались таланты и мудрецы, толпились у ворот сильные мира сего, и бессчетные литераторы и художники любили приезжать сюда пить вино, заводить знакомства и вести высокие беседы.

Юньшаньлуань была владением Лу Сюаня. Он и сам частенько наведывался сюда со своей кликой, чтобы петь и пить до рассвета. Словом, деньги здесь утекали рекой.

Су Тинъянь раньше никогда сюда не захаживал, а сегодня вдруг явился.

Он слышал, что Лу Сюань тоже будет. Но когда Су Тинъянь пришел, того еще не было.

Тогда Су Тинъянь сам отыскал местечко в углу и сел. Он проскользнул бесшумно, не привлекая к себе внимания, и лишь редкие слуги и служанки украдкой бросали на него взгляды.

В начале зимы угли в жаровнях горели не слишком жарко, но в зале было тепло. К тому же, в воздухе плыли густые пряные ароматы, от которых его начало клонить в сон.

В зале зазвучал гуцинь^[2]. Служанка тихо перебирала струны, играя «Дикие гуси садятся на песчаную отмель», и мелодия сливалась с журчанием воды за окнами водного павильона, добавляя пространству ноту прозрачной печали.

Трижды наполняли вином чаши. Бумага на столах гостей покрывалась стихами и набросками. Смех и голоса плыли вместе с ароматами и звуками струн, скользя над речной гладью и становясь изящнейшим зимним зрелищем Юйцзина.

Когда Лу Сюань переступил порог Юньшаньлуань, его взгляду предстала именно такая картина.

Отовсюду раздавались веселые песни и смех, и лишь один человек одиноко пристроился у балюстрады в углу.

Он был без чиновничьего халата. Легкий снег слетал с карнизов, обращаясь белым нефритом, и тихо оседал на его плечи, чуть орошая влагой.

Он молча смотрел на озеро. В зале горели простые светильники, и в их отблесках его черты были холоднее этой унылой зимы. Но при этом глаза его, теплые и мягкие, как нефрит, и тонкие брови, уходящие к вискам, были точно чуждая всему вокруг весна.

В ладони он держал маленькую белую нефритовую чашку. Фаланги пальцев — белее белого. Он явно выпил и слегка захмелел, потому что тихонько, едва слышно, что-то напевал себе под нос.

Зрачки Лу Сюаня невольно сжались в точки.

Он не ожидал встретить здесь Су Тинъяня… и уж тем более не ожидал встретить такого Су Тинъяня.

В Юньшаньлуань становилось все более шумно. Все говорили разом, наперебой обсуждали поэзию, горячо толковали о делах двора.

Лу Сюань пробрался сквозь толпу и, подойдя к балюстраде, расслышал, что бормочет себе под нос Су Тинъянь.

— Уточки... зима, а на озере все еще столько уточек... Одна, две, три-четыре... Семь, восемь... ха, одиннадцать штук.

Трудно было описать словами, что он почувствовал. Такого с Лу Сюанем еще никогда не было.

Сюда приходило множество знаменитостей и выдающихся умов. Почти все любили щегольнуть талантом и напустить на себя важный вид.

Кто воспевал луну и ветер, выставляя напоказ дарование, кто указывал перстом на царства, демонстрируя глубину познаний.

Но никто и никогда не приходил сюда считать уток. Тем более тот, кто когда-то одним рывком взял высшую степень и обошел всю Поднебесную, сам Великий секретарь Внутреннего кабинета.

Лу Сюань сдавил поднимающуюся в груди мощную, бурную дрожь, молча сел рядом с Су Тинъянем и вместе с ним стал смотреть на забавных уточек на озере.

Здесь были его владения. У этой балюстрады он сидел несчетное число раз. Но в этот раз он вдруг почувствовал: весь пестрый мир стих, суета умолкла, и в целом океане блеска и роскоши осталось место только для этих, еще не замутненных мирской грязью глаз.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Посреди зимы сухое дерево вдруг зацвело.

Охрипшим голосом он тихо спросил:

— Су-дажэнь, вы помните, как в тот год, когда вы сдали экзамен, проезжали мимо Юньшаньлуань?

Тогда грохот уличных гонгов и приветственные крики разнеслись по всему Юйцзину. Почетный эскорт, боевые кони, и самый юный чжуанъюань за всю историю Да Чжао Су Тинъянь в алом парадном халате, на белом коне. Он был сама юность и гордость, сам весенний ветер и удаль, с легкостью сжимающий в руке поводья… он был так ослепителен, что врезался в память на всю жизнь.

Лу Сюань тогда стоял на втором этаже Юньшаньлуань и молча слушал, как цокот копыт шаг за шагом покрывает синюю каменную мостовую, и наблюдал, как народ на десять ли выстраивается вдоль дороги, как тот кивает и без конца сжимает кулак в приветственном жесте.

Еще тогда он подумал: этот человек с такой благородной, открытой душой продаст себя императорскому двору и, пожалуй, тоже станет расчетливым и безжалостным, научившись кровавой жестокости.

Но годы спустя он увидел, что этот человек по-прежнему носит в сердце Поднебесную, храня в нем милосердие и сострадание.

Су Тинъянь с ленцой покосился на него и ответил:

— Вот этого я как раз и не припомню. Но, Лу-дажэнь, я хорошо помню одну страшную клятву, которую дал в душе, когда только стал чжуанъюанем.

Лу Сюань улыбнулся:

— Что за страшная клятва? Поделитесь со мной?

Су Тинъянь глядел на эту закатную, сияющую улыбку и думал: такое выдающееся лицо, а досталось сердцу шакала и совы.

До чего же жаль.

Он медленно заговорил:

— Холодное окно, горькая учеба десятки лет. Тысячи свитков канонов и книг. И наконец — один день, и ты чжуанъюань. Я, Су Тинъянь, поклялся быть честным сановником, помогать мудрому государю, умиротворить Поднебесную и открыть великую эру. Пусть даже кровью захлебнусь в чиновничьих боях, пусть останусь одиноким слугой без единого союзника — лишь бы не предать тот путь, что в сердце, и не опозориться перед небом, землей, государем и наставником!

От легкого хмеля голос стал мягче и чуть более вязким, но выговор оставался четким. Прекрасная столичная речь драгоценными бусинами скатывалась с кончика его языка, и все звуки мира исчезали для слушающего: оставался только он.

Это, конечно, не была какая-то потрясающая клятва. Почти каждый ученый, вступая на путь службы, когда-то носил в душе подобные устремления.

Но скажи такое кто другой, и Лу Сюань не только бы ухом не повел, но и безжалостно высмеял. Но эти слова из уст Су Тинъяня заставили все его презрение застрять в горле.

Лу Сюань помолчал, а затем вдруг тихо рассмеялся, и в этом смехе впервые прозвучала нотка самоиронии:

— Су-дажэнь, здесь, в Юйцзине, и уж тем более в этой Юньшаньлуань, самые никчемные вещи — это как раз такие наивные клятвы.

Су Тинъянь пропустил его слова мимо ушей и смерил собеседника взглядом:

— Лу-дажэнь, вы меня, наверное, очень не любите?

В горле Лу Сюаня что-то дрогнуло, и он ответил всего одно слово:

— Напротив.

Су Тинъянь изобразил недоумение:

— Напротив? Неужто я вам даже нравлюсь?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Лу Сюань усмехнулся:

— Су-дажэнь ведь и сам прекрасно знает. К чему спрашивать?

Су Тинъянь с просветленным видом, будто на него снизошло озарение, проговорил:

— А, я понял. Лу-дажэнь, на самом деле вы меня люто ненавидите. Но ваша ненависть такова, что вы мечтаете прямо здесь сорвать с меня чиновничий халат, разорвать его в клочья, растоптать, а потом и меня самого заглотить целиком. Я прав?

Лу Сюань не выдержал и снова расхохотался:

— Поистине, никто не знает меня лучше, чем Су-дажэнь! И что же, Су-дажэнь сегодня специально пришел сюда заманить меня в ловушку красавца?

Су Тинъянь с огорченным видом ответил:

— Если бы, единожды переспав с Лу-дажэнем можно было решить все проблемы — я бы, честно говоря, даже не думал. Но, увы, даже если бы я до смерти отдавался вам, Лу-дажэня так просто не повалить.

Пара фраз, и чувства Лу Сюаня снова готовы были хлынуть через край. Он не сдержался:

— Су-дажэнь, почему бы вам не попробовать? Может, это еще и моя жизнь окажется в ваших руках?

Су Тинъянь помолчал и усмехнулся:

— Лу-дажэнь шутит. На что мне ваша жизнь? Разве ваша жизнь вернет жизни тем пограничным воинам? Тем невинным простым людям?

Улыбка на лице Лу Сюаня мгновенно застыла. Весь его наигранный цинизм, все двусмысленные прощупывания — все рассыпалось в пыль перед этими, произнесенными вскользь словами.

Холодный ветер наконец пробрался сквозь белые нефритовые ограждения и дунул прямо в лицо им обоим.

Он смотрел на Су Тинъяня.

Тот все еще был навеселе: уголки глаз тронуты румянцем, взгляд мерцает и струится… сама невинность и безобидность.

Но слова, слетавшие с его уст, были остры, как ледяные клинки, и безжалостно вспарывали все притворные покровы красоты и романтики.

Люди Лу Сюаня разворовывали военное довольствие, манипулировали ценами на зерно, сколачивали клики и наживались на власти. Все это он еще мог оправдать для себя правилами чиновничьей борьбы и фракционных схваток.

Он давно привык кататься в грязи власти и заполнять внутреннюю пустоту роскошью и развратом.

Но Су Тинъянь не касался ничего из этого. Он просто отдернул все занавеси, которые приукрашивали мир, и показал ему то, что за ними: солдат, замерзших насмерть под снегом и ветром — возможно, из-за одного его приказа или молчаливого попустительства. Простых людей, чьи семьи были разрушены, а жизни погублены из-за алчных лап его приспешников.

— Су-дажэнь, — голос Лу Сюаня утратил свою бархатную текстуру и замерз до состояния льда. — Вы пьяны. И несете вздор.

Су Тинъянь не подхватил эту фразу и сказал другое:

— Я пересмотрел множество старых счетов. Но чем больше смотрел, тем больше терялся. И чем дальше, тем больше я не понимал. Прегрешения Лу-дажэня, от малого до великого: от захвата имущества и доведения до смерти, когда младенцы теряют родителей, а старики — опору, до продажи должностей и разрушения порядка, когда достойные уходят прочь, а льстецы правят бал. Извне — границы без защиты, внутри — голодающие меняют детей на еду. И при этом ни тени стыда в вашем сердце. Я не понимаю, Лу-дажэнь, я не понимаю, как вам удается спать ночами? Спать на таком количестве человеческих жизней, оставаясь спокойным?!

Лу Сюань велел принести еще один кувшин лучшего вина и наполнил чашу до краев, поднеся ее к губам Су Тинъяня.

— Вы не правы, Су-дажэнь. В этом мире бедняки, это уже и не жильцы. А раз они все равно почти мертвы, можно ли их считать людьми? А если они не люди, то можно ли их жизни считать человеческими жизнями? В этом мире каждый год умирает так много народу. Несколькими больше, несколькими меньше — какая разница? Если я не могу уснуть, я пью без удержу, пою до хрипоты и веселюсь до упаду. Напьюсь, и тогда сплю. А вы, Су-дажэнь? Вы так возвышенны и благородны, светлы и безупречны, вы даже напиться не смеете. Вы сами-то как, крепко спите?

Су Тинъянь замер. Он впился в Лу Сюаня острым взглядом и не взял вина.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Лу-дажэнь, то, что вы сейчас сказали, поистине открыло мне глаза. Выходит, в вашем понимании бедняки — это даже не люди? Но разве вы не помните? Вы тоже больше десятка лет учились в холоде и лишениях, вы тоже из простого дома шагнули в знать. Лу-дажэнь, разве мы с вами тоже не люди?

Лу Сюань на мгновение опешил, а потом презрительно усмехнулся:

— В столичной пыли и белый шелк чернеет. Су-дажэнь, мы с вами давно уже не те, кем были когда-то. Иероглиф «чиновник» — это два рта: верхний и нижний. Если не накормишь верхний, то как накормишь нижний? Служите столько лет, а таких простых вещей все еще не поняли? Неужто мне, Лу, учить вас? В спокойные времена будь благородным мужем, в смутные — становись подлецом. Я тоже лишь подчиняюсь обстоятельствам. Вынужден разделять заботы государя и класть кирпичи в основание Юйцзина.

Су Тинъянь медленно произнес:

— Вот, значит, как. «Вынужден».

Лу Сюань легонько подвинул чашу вперед, так что она звякнула о чашу Су Тинъяня:

— Ладно, сегодня я не хочу больше спорить с вами о добре и зле. Положим, вы — возвышенный благородный муж, а я льстивый подлец. Неужто нам не выпить по чаше?

Су Тинъянь молчал несколько мгновений, но все же взял вино. Он тоже улыбнулся, но его улыбка была совсем не такой, как у Лу Сюаня. Повертев в руках нефритовую чашу, он усмехнулся:

— Вот уж воистину вещь Лу-дажэня. Одна эта чаша из бараньего жира и белого нефрита, а на ее цену можно было бы починить ту спасительную дамбу в трех округах к северу от реки, которую народ вымаливал пять лет да так и не дождался. Держать в руках эту чашу с вином все равно что держать жизни и смерти тысяч людей за тысячи ли, что глядят, не в силах дождаться.

С этими словами он запрокинул голову и осушил вино до дна.

— Впрочем, выпить — это одно. Но впредь прошу не ставить меня с вами на одну доску. Для меня это оскорбление.

Родинка на краешке его губы, проступившая яснее от вина, на раскрасневшейся и бледной одновременно коже казалась каплей киновари.

Лу Сюань смотрел на нее пристально, и ради этой родинки простил собеседнику его ядовитый язык.

Он смотрел долго, а потом не выдержал и наклонился к самому уху Су Тинъяня, прошептав:

— Су Тинъянь, сегодня ты специально пришел, чтобы задеть меня всеми этими колкостями. А подумал ли ты о последствиях? Лучше бы тебе и впрямь обладать умением до небес, чтобы вырвать меня с корнем. Иначе однажды я сделаю именно то, о чем говорил: сорву с тебя этот чиновничий халат до последней нитки, а потом поимею тебя, изотру до дыр и проглочу.

Его теплое, пахнущее вином, с жестокой, темной нотой дыхание жаром обдало ухо Су Тинъяня.

Это был не флирт. Это было объявление войны в самой прямой форме.

Система: 【Зафиксировано колебание внутренней защиты объекта покорения «Лу Сюань». Резкие перепады благосклонности: −100 +200 −300 +600. Баллы обаяния +1500! Предупреждение: уровень опасности целевого персонажа резко возрос!】

Впервые Лу Сюань принес ему столько баллов благосклонности разом, и Су Тинъянь даже слегка опешил. Вообще-то он только что почти не сомневался, что благосклонность Лу Сюаня уйдет за −200 и тот решит его попросту прикончить.

Лу Сюань рассчитывал увидеть на лице Су Тинъяня хоть тень страха, но увы. Ничего подобного.

Су Тинъянь лишь слегка остранился и потер ухо.

— Что ж, я подожду, Лу-дажэнь.

Лед на карнизе таял в воду, вода превращалась в туман. Сырая взвесь плыла в воздухе, и с черепицы легко, со звоном сорвалась капля.

Вместе с этим «кап» пальцы Су Тинъяня, тонкие и белые, точно нефритовые палочки, уперлись Лу Сюаню в подбородок. Сила была совершенно не вяжущаяся с его обычным тихим и мягким нравом.

Он спокойно смотрел на Лу Сюаня и произнес:

— Хотелось бы мне поглядеть, как широко способен раскрыться этот вишневый ротик Лу-дажэня, чтобы заглотить такого большого человека, как я.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

От этого прикосновения Лу Сюань почувствовал лишь одно: глаза напротив вдруг обратились из воды в меч. Куда бы ни указывал тот меч, он был и сдержан, и ослепителен, будто обнажал лезвие лишь тогда, когда это действительно требовалось.

«Никто в мире», — подумал он, — «не способен спокойно слушать Су Тинъяня. Потому что никто не способен не утонуть в этих глазах».

Су Тинъянь разжал пальцы, оперся рукой о стол и поднялся.

Лу Сюань уже забыл обо всем. Он с сожалением тронул то место на лице, которого только что касалась рука Су Тинъяня, и, даже за «вишневый ротик», нисколько не рассердился. В голове билась только одна мысль:

«Если выпадет случай, нужно непременно попробовать этот рот на вкус. Такой ядовитый. Интересно, попробовав умрешь от яда или нет?»

Высказав Лу Сюаню все, Су Тинъянь потерял охоту задерживаться.

— Вино выпито, слова сказаны, ут... — он запнулся, глянул в окно. — ...утки сосчитаны. Бэньгэ откланивается.

Лу Сюань не шевельнулся. Он лишь смотрел на него снизу вверх, и брови его изогнулись лукаво, а взгляд дышал, как волна.

— Су-дажэнь уже уходит? — голос был развязным, но под ленивой нотой журчало глубинное течение. — И не побеседуете со мной подольше?

Су Тинъянь махнул рукой и слегка нетвердой походкой направился к выходу, не оборачиваясь.

— Я пришел не беседовать. Я пришел тебя побесить.

Звуки циня давно стихли. Никто больше не слагал стихов и не оценивал свитков. Все затаив дыхание смотрели, как уходит Великий секретарь палаты Чжунцзи. Ни единого голоса, ни единой попытки преградить путь или заговорить.

Лу Сюань сидел неподвижно и только когда Су Тинъянь совсем покинул Юньшаньлуань, едва заметно изогнул губы, и со всего размаху швырнул чашу об пол.

Немного погодя певица снова затянула: «Мелодия кончится, и аромат иссякнет. Все в этом мире — лишь на миг цветения. Если не упиваться, то как вернуть ушедшее вновь?»

Су Тинъянь вышел из дверей Юньшаньлуань. В лицо ударил ледяной воздух. На самом деле он и не был пьян, а тут и вовсе протрезвел.

Цинхай уже ждал с каретой у входа и, завидев его, бросился поддержать:

— Дажэнь, с вами все в порядке?

— В порядке, — Су Тинъянь выпустил мутный выдох. — Сначала домой.

В карете система и та не выдержала: 【Игрок, зачем вы его злите?! Повышенная опасность для вас не плюс!】

«Я не сдержался», — мысленно ответил Су Тинъянь.

Он лишь мельком пролистал эти старые счета, и уже до скрежета зубовного возненавидел клику Лу, чьи злодеяния не уместить и на бамбуковых планках.

Если бы не разум, он бы уже схватил эти грязные бумаги и швырнул Лу Сюаню в лицо.

Су Тинъянь сказал:

— Такого человека, как Лу Сюань, не проймешь ни обычной проверкой, ни заигрыванием. Но если вывести его из себя, дать ему разозлиться и потерять равновесие, тогда ему станет неспокойно.

Он был уверен: после сегодняшней ночи Лу Сюань уже не сможет так же крепко держать себя в руках.

Он и хотел, чтобы тот знал: Су Тинъянь окончательно выбрал сторону, и он против него. Либо умрет он, либо умрет Су Тинъянь.

Куда теперь клика Лу кинется затыкать рты и заметать следы, туда он и направит свое расследование.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Авторские комментарии:

Су Тинъянь: Поливает его грязью.

Лу Сюань: Млеет от этого.

Ай-йя, финальные баллы слишком просели. Больше не сдерживаю объем, возвращаюсь к ежедневным обновлениям. С завтрашнего дня ровно в четыре часа дня.

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Персиковый источник (桃源) — отсылка к знаменитой утопической легенде Tao Yuanming «Персиковый источник»: рыбак случайно находит скрытую от мира долину, где люди живут в идеальном мире, не зная войн и бед. В китайской культуре стало метафорой земного рая, идиллического убежища вдали от мирской суеты.

[2] Гуцинь (古琴) — древний китайский семиструнный щипковый музыкальный инструмент, символ утонченной ученой культуры; звучание тихое, глубокое, медитативное.

http://bllate.org/book/17766/1695412