Готовый перевод Passing Through the Heavens Gate / Сквозь небесные врата: Глава 86. Охраняя небесную заставу. Часть VII

Глава 86. Охраняя небесную заставу. Часть VII

В этом мире всё подчинялось воле Линь Чанмина. Когда он, глядя на Ло Сюя, выкрикнул «Шифу!», личность Ло Сюя в формации тут же была определена как «Цзян Линьчжай». Поэтому стоило Мин Чжо указать на Ло Сюя — и это было равносильно указанию на Цзян Линьчжая.

Дон! Дон! Дон! Обряд дознания грехов начался. Под звуки этого монолога душа Ло Сюя покинула тело и погрузилась в хаотичный, беспорядочный мир накладывающихся друг на друга изображений. Мин Чжо, чья душа была связана с его душой, естественно, рухнул вслед за ним. С этого мгновения всё, что они увидят и услышат, станет историей Цзян Линьчжая…

Кап-кап-кап… Капли дождя падали в лужу крови, разбивая отражение. На земле вповалку лежали десятки цзицзы — все уже мёртвые. Цзян Линьчжай вложил меч в ножны. Услышав шаги за спиной, он спросил:

— Как обстановка?

Подбежавший ученик ответил:

— Докладываю, глава секты, выживших нет. Всех жителей деревни загрызли.

— Понял. Сожгите всё.

Ученик повиновался. Цзян Линьчжай развернулся и направился к повозке. Шёл уже двенадцатый год с тех пор, как он занял пост главы. В начале этого года он спустился с горы с учениками и повёл их странствовать. Их путь лежал в Чжунчжоу, но по дороге они угодили под ливень, который размыл дорогу, поэтому им пришлось временно изменить маршрут и отправиться в Гуанчжоу. Как назло, едва они вошли в Гуанчжоу, тут же столкнулись с несколькими случаями, когда цзицзы пожирали людей. Чтобы выяснить причину, они пошли по следу, который в конце концов привёл их в это место.

Повозка застряла на полпути, издалека послышались голоса: несколько юнцов громко спорили.

— Эта повозка такая тяжёлая из-за у-мэй[i]! Когда мы собирались в дорогу, она напихала в неё несколько ящиков с романами!

Девушка, которую назвали у-мэй, подпрыгнула чуть ли не на три чи:

— У тебя хватает наглости такое говорить? Сам-то взял с собой пять сундуков одежды, ещё кремы для лица, благовония — ящиков семь-восемь! Разве они легче моих книг?

Они начали спорить, а юноша, стоявший между ними, попытался сгладить ситуацию:

— Ладно, ладно, хватит. Ну и что с того, что у кого-то вещи чуть тяжелее? Мы же одна семья, не стоит так мелочиться. Сейчас главное — успеть вытолкать повозку, пока шифу не вернулся…

— Эр-шисюн[ii] никогда не принимает чью-то сторону!

— Если хотите толкать повозку, пусть у-мэй сначала выкинет свои книжонки!

— С какой стати? Мои книжонки и шифу читает! Это твои сундуки с одеждой надо выбросить, тщеславная ты обезьяна!

Эр-шисюна толкали и пихали так, что у него голова закружилась, но он продолжал уговаривать:

— Ладно, ладно, перестаньте уже…

Они были примерно одного возраста и в дороге вечно выясняли отношения и поднимали шум — ни минуты покоя. Цзян Линьчжай вздохнул. Стоя под моросящим дождём, он сжал рукоять меча и подумал, что половина невзгод и забот в его жизни вызвана тем, что он стал учителем.

— Что тут происходит? — подал он голос. — Я велел вам толкать повозку, а вы почему толкаете своего товарища?

У-мэй первой поспешила пожаловаться:

— Шифу, сы-ди[iii] хочет выбросить мои книги!

— Я с тобой договориться пытаюсь вообще-то! — возразил тот. — И какой я тебе «сы-ди»? Никакого уважения к старшим! Зови меня «сы-шисюн»[iv]!

Но девушка лишь заткнула уши и заорала:

— Сы-ди! Сы-ди! Сы-ди!

Видя, что они вот-вот снова разругаются, Цзян Линьчжай почувствовал, как у него разболелась голова. Он прижал пальцы к пульсирующим вискам и сказал:

— Хватит спорить… Все в сторону, повозку буду толкать я.

Эр-шисюн поспешно вмешался:

— Как же так, шифу…

Цзян Линьчжай снял с себя голубовато-белый широкий халат и бросил его эр-шисюну, затем ухватил двух спорщиков и тоже отшвырнул в сторону. Он вошёл в грязь и стал толкать повозку голыми руками. Эр-шисюн, увидев это, сунул халат у-мэй и тоже спрыгнул вниз. Со скрипом повозка выехала из ямы, и они наконец могли продолжить свой путь.

Цзян Линьчжай умылся и переоделся. Сы-ди и у-мэй, помогая ему, хныкали и что-то невнятно бормотали, пристыженные. Цзян Линьчжай снял меч, передал его сы-ди и спросил:

— А где ваш старший?

У-мэй ответила первой:

— Да-шисюн повёл сань-гэ[v] разведать дорогу впереди, и они ещё не вернулись.

Прикинув время, Цзян Линьчжай распорядился:

— Вы пока идите помогать убирать тела, а я немного посплю. Когда стемнеет, разбудите меня, сегодня поедем в ночь. Увидев усталость на лице наставника, они послушно вытерли меч, убрали его, опустили полог повозки и пошли помогать жителям разбираться с трупами.

С тех пор как они вошли в Гуанчжоу, Цзян Линьчжай неустанно бегал и хлопотал из-за цзицзы, пожиравших людей. Он прибыл сюда прошлой ночью и с тех пор так и не сомкнул глаз. Теперь, наконец-то получив передышку, он уснул, подложив под голову руку. Снаружи тихо шуршал дождь, а эр-шисюн негромко разговаривал со своими товарищами. Цзян Линьчжай был в полусне и не знал, сколько времени прошло, когда его разбудил стук капель по окну повозки. Он открыл глаза и некоторое время просто лежал, уставившись в пустоту — такая у него была привычка.

Цзян Линьчжай стал учеником на горе Бэйлу лишь в шестнадцать лет, а до этого он скитался со своим папашей, зарабатывая на жизнь. Папаша этот был злодеем, промышлявшим убийствами, и под его началом было с десяток таких «сыновей». От него Цзян Линьчжай не научился ничему, кроме как убивать. Когда ему было шестнадцать, его будущая наставница, Цзян Сыгу, спустилась с горы странствовать и, искореняя зло и творя добро в тех краях, убила папашу Цзян Линьчжая. Идти ему было некуда, и он просто последовал за Цзян Сыгу. Но сначала она вовсе не собиралась брать его в ученики. Когда Цзян Линьчжай спросил, чем он плох, Цзян Сыгу ответила, что дело не в том, что он плох, а в том, что он слишком хорош. Он был гением с выдающимся духовным корнем, но сердце его было слишком чёрствым, а характер — безжалостным.

— Для заклинателей страшнее всего бесчувствие, — сказала Цзян Сыгу. — Если у человека нет чувств, у него нет и сострадания. Парень, я тебя знаю: ты убиваешь людей, как другие рубят овощи, когда жертвы молят о пощаде, ты зеваешь; тебе не важно, стар или мал, мужчина или женщина — для тебя все люди как камни. Уходи, не следуй за мной. Если ты однажды достигнешь просветления, то непременно станешь великим демоном.

Цзян Линьчжай поверил. Ему и вправду людей убить было всё равно что овощи порезать. Однако он не ушёл, рассудив так: в этой жизни неважно, с кем ни идти — всё равно идти. А если остаться с Цзян Сыгу, то можно хоть сойти за порядочного человека. Так он и стал следовать за Цзян Сыгу, куда бы та ни шла.

Цзян Сыгу вернулась на гору Бэйлу — и он за ней. В день, когда они поднялись на гору, Цзян Сыгу срезала у него прядь волос и дала ему новое имя.

— Что значит «Линьчжай»? — спросил он.

— Это значит, что тебе нужно всегда осмысливать свои действия, — ответила Цзян Сыгу.

Цзян Линьчжаю это показалось смешным. Что за великий демон, который занимается самоанализом? А человек, постоянно осмысливающий свои поступки, разве может стать великим демоном? Его наставница несла околесицу, как старая чудачка, давно выжившая из ума.

Цзян Сыгу сожгла ту прядь волос в кармическом огне — говорили, так обрывают связь с прошлым. С тех пор Цзян Линьчжай остался на горе Бэйлу и начал совершенствоваться под руководством Цзян Сыгу. Спустя несколько десятков лет у Цзян Сыгу обострилась старая болезнь, и она больше не могла управлять делами школы. Она решила отойти от дел, назначив преемника, и, ко всеобщему удивлению, среди всех своих учеников она отдала предпочтение Цзян Линьчжаю.

— Ты и правда выжила из ума, — сказал Цзян Линьчжай.

Выжившая из ума старая чудачка схватила трость и хорошенько его отдубасила. Так он стал главой школы Посо. Но ведь он был бесчувственным, ему не было дела ни до охраны гор и морей, ни до защиты простых смертных. Он не любил людей и не любил этот мир.

Однако его наставница действительно выжила из ума: в ночь, когда Цзян Линьчжай вступил в должность, она позвала его к себе, вручила ему меч и в придачу шестерых учеников. Цзян Линьчжай, не удостоив учеников и взглядом, уставился на меч. Меч назывался «Ую» — «беззаботный». Указав на него, он спросил:

— А можно я с ним именами поменяюсь?

Цзян Сыгу снова схватилась за трость и велела ему катиться. Он поспешно покатился, и стайка учеников покатилась за ним следом. С тех пор, когда он перелезал через стену — его ученики перелезали через стену; он лез в окно — и они лезли.

— Катитесь! — говорил Цзян Линьчжай.

И они выстраивались перед ним в ряд и катились по земле: самый старший ученик был неуклюжим увальнем, самая младшая — маленькой недотёпой. Цзян Линьчжай считал, что школа Посо обречена: каждое новое поколение хуже прежнего. Эти ученики, когда были голодны, цеплялись за его ноги, когда уставали, забирались ему на спину. Когда он засыпал посреди ночи, у него на лбу были наклеены их кривые и косые талисманы.

Ему действительно ужасно надоело быть чьим-то наставником. Пока он об этом размышлял, снаружи кто-то закричал:

— Шифу, шифу!

Цзян Линьчжай перевернулся, уставившись на крышу повозки:

— Говори, что случилось.

Сы-ди просунул голову в щель между занавесками:

— Да-шисюн и сань-гэ вернулись.

Цзян Линьчжай вскочил, накинул верхний халат и вышел. Снаружи всё ещё шёл дождь. Завидев Цзян Линьчжая, сопровождающие поприветствовали его, назвав главой, а личные ученики — шифу. Сы-ди шёл следом и держал над ним зонт, но он был маленького роста, и зонт прикрывал его только наполовину — вода текла ему за ворот. Цзян Линьчжай вздохнул, потом ещё раз, на полпути отобрал у него зонт и стал держать сам.

Сы-ди, освободившись, шёл рядом и докладывал:

— Шифу, тела мы все сожгли. Теперь ведь не будет беды? Мы с у-мэй поставили по лампе заповедей в деревне, чтобы все могли покоиться с миром.

— Кто вам позволил зажигать лампы? — спросил Цзян Линьчжай.

Лампы заповедей горят на духовной силе и крови сердца того, кто их зажигает, и чрезвычайно сильно истощают энергию. Цзян Линьчжай не велел ученикам делать этого — не потому, что жалел их, а потому, что это его раздражало. Ученики его были источниками неприятностей и капризными неженками. Стоило им исчерпать духовную силу, и они тут же начинали ныть: то живот болит, то голова. В общем, где бы ни болело — они шли жаловаться прямиком к Цзян Линьчжаю.

Сы-ди понял, что его сейчас будут ругать, и, словно у него пятки маслом были намазаны, выскользнул из-под зонта и пустился бежать. Но Цзян Линьчжай ухватил его за ворот сзади и притянул обратно.

— У других учеников, — обиженно сказал сы-ди, — когда они зажигают лампы, наставники так радуются! А ты ещё и ругаешь!

— За что это я тебя ругал? — удивился Цзян Линьчжай.

— Да за всё: мол, самовольничаешь, слишком самоуверенный, самодовольный!

— Хорошо запомнил, — Цзян Линьчжай тряхнул зонтом, и брызги полетели сы-ди в лицо, заставив того вскрикнуть. — Значит, знаешь и всё равно ослушался? В следующий раз, если ещё тайком зажжёшь лампу, я тебе ноги переломаю.

У сы-ди размазалась пудра по лицу. Он закрылся руками и затопал от злости:

— У-мэй тоже зажигала! Её тоже отругай!

— Ты мой шифу или я твой? — сказал Цзян Линьчжай. — Не буду. Я её ещё и похвалю.

Так, препираясь, они дошли до временно сооружённого навеса, где их ждал старший ученик, Цзянь И. Увидев их, он поспешно взял у Цзян Линьчжая зонт.

— Что там на дороге? — спросил Цзян Линьчжай.

— Впереди одна сплошная грязь. В нескольких ли отсюда мы нашли чайную лавку, люди там сказали, что это действительно владения рода Мин. Раньше эта территория входила в состав небольшого городка, и сюда регулярно отправляли с проверками заклинателей из числа подчинённых рода Мин. Но в последнее время по неизвестной причине заклинатели перестали появляться. Шифу, мне кажется, тут в воздухе витает злобная энергия.

Скопление злобной энергии могло привести к падению божества. Если её не искоренить как можно скорее, запросто могло разразиться великое бедствие.

— Цзицзы изначально были духовными зверями, охраняющими горы. Они по натуре кроткие и редко спускаются вниз и тем более не приближаются к людским поселениям. Тут явно что-то нечисто, но это не наша забота.

Цзян Линьчжай бросил взгляд на две маленькие светящиеся точки неподалёку — те самые лампы заповедей. Немного посмотрев на них, он повесил меч Ую обратно на пояс и дал указания:

— Отправь летучее послание наместникам рода Мин в Чанчэне. Доложи им о здешней ситуации и попроси прислать людей для расследования.

Цзянь И кивнул и отправился выполнять поручение. Но, как ни странно, летучее послание словно в воду кануло. До следующего дня ответ так и не пришёл. Цзян Линьчжай не придал этому значения и велел ученикам продолжать путь.

В повозке, навёрстывая упущенный сон, сквозь дрёму он слышал, как эр-шисюн спрашивает у-мэй, почему она такая мрачная. Та ответила:

— Этот дождь всё не прекращается, многие места затопило, на дорогах полно беженцев. А род Мин никого не посылает на помощь. Шифу…

— Нет смысла звать шифу, — сказал третий ученик. — Это не наша гора Бэйлу и не владения школы Посо, здесь чужие земли. Без разрешения хозяев мы не можем вмешиваться.

Через несколько дней беженцев на дорогах стало ещё больше. Слухи о том, что цзицзы спускаются с гор и пожирают людей, разнеслись повсюду, и народ в панике бежал. Несколько учеников раздали своё зерно и деньги, вызвав давку и мародёрство. Цзян Линьчжай решил ехать в обход, но беженцы были повсюду. Цзицзы появлялись и исчезали без следа, и ещё несколько деревень были истреблены. В этот день, едва рассвело, они встретили нескольких заклинателей, бежавших из города.

[i] 五妹 (wǔ mèi) —младшая соученица, пятая по старшинству.

[ii] 二师兄 (èr shī xiōng) — старший соученик, второй по старшинству

[iii] 四弟 (sì dì) — младший соученик, четвёртый по старшинству.

[iv] 四师兄 (sì shī xiōng) — старший соученик, четвёртый по старшинству. Тут пятая по старшинству ученица обращается к четвёртому по старшинству ученику, называя его «младшим», хотя он старше её (раньше был принят в ученики).

[v] 三哥 (sān gē) — старший соученик, третий по старшинству, старший брат. «Гэ» также может подразумевать родственную связь и является более фамильярным обращением, чем «шисюн», которое относится именно к старшему соученику.

http://bllate.org/book/17320/1644931