Готовый перевод Passing Through the Heavens Gate / Сквозь небесные врата: Глава 47. Инцидент в Сяошэне. Часть VIII

Глава 47. Инцидент в Сяошэне. Часть VIII

От слов «вырвал сердце» у Цзян Чжо по спине пробежал холодок. Он продолжил расспрашивать:

— Убить-то ладно, но зачем ещё и сердце вырывать?

— Потому что это сердце не моё! — сквозь слёзы проговорил ребёнок.

— Хорошо, понял, — сказал Цзян Чжо. — А зачем тогда вспарывать живот? Неужели и живот тоже не твой?

— Сколько у тебя вопросов! — всхлипнул ребёнок. — Это я убил всех в городе, разве этого недостаточно? Ты ведь хороший человек, правда? Хороший человек должен вершить справедливость, так что не спрашивай больше, просто убей меня!

— Детей, которые выпрашивают у меня сладости, я встречал немало, — ответил Цзян Чжо. — Но ты первый ребёнок, который попросил меня о смерти. К сожалению, я не стану тебя убивать.

— Почему? — малыш был в отчаянии. — Я убил людей, разве я не должен умереть?

— Ты говоришь, что всех убил ты, — неторопливо сказал Цзян Чжо. — А доказательства у тебя есть?

Ребёнок какое-то время молча лил слёзы, а потом вдруг надрывно заревел:

— Ты мне не веришь? Я же сказал тебе правду, почему ты всё равно не веришь? Ты… тебе нужны доказательства? Тогда… тогда я покажу тебе доказательства!

Он резко толкнул Цзян Чжо, но был слишком мал и слаб, так что тот даже не шелохнулся. Увидев, с каким усердием тот его толкал, Цзян Чжо улыбнулся:

— И? Ты меня толкнул, что это доказывает?

— Я позволяю тебе совершить дознание грехов! — заявил ребёнок.

Слова «дознание грехов» были божественным откровением. Так называли фразы, которые заклинатели получают, вслушиваясь в шёпот божеств, помимо формул заклинаний. В отличие от заклинаний, такие божественные откровения не могут быть произнесены устами смертных — их может использовать лишь божество. Поэтому в тот миг, когда мальчик произнёс «дознание грехов», душа Цзян Чжо содрогнулась и едва не покинула тело! Но «красная нить», обвивавшая средний палец Цзян Чжо, мгновенно вспыхнула жгучим жаром и накрепко привязала его душу к телу.

Вдруг мальчик, словно обжёгся невидимым огнём, сжался в комок, обхватил голову руками и пронзительно закричал:

— Не жги! не жги! Больно… так больно…

Душа Цзян Чжо сотрясалась, перед глазами у него заплясали искры.

«Я же не призывал кармический огонь, с чего он кричит? — подумал он. — Неужели его жжёт какое-то другое пламя?»

Но говорить он не мог: приказ о дознании грехов уже был отдан, и даже если его душа не покинула тело, процесс был запущен и его нельзя было остановить. Так называемое «дознание грехов» означало по сути расследование злодеяний и установление вины. Иными словами, этот ребёнок был местным божеством и теперь повелевал Цзян Чжо собственными глазами освидетельствовать чьё-то преступление!

…Бам-бам-бам!

Духовные стражи, явившиеся по приказу, несли цитры и били в барабаны, распевая, словно давали представление на сцене:

— Моё имя Тао Шэнван, я родом из небольшого городка провинции Ванчжоу. Отец мой был стражем гор, простым охотником. Однажды удача улыбнулась мне, и я женился на прекрасной девушке из Мичэна…

Кукловодные нити, словно занавеси, раздвигались слой за слоем, и на причудливом, иллюзорном фоне постепенно проступил силуэт.

Главный из духовных стражей звонко перебрал струны цитры:

— Просим совершить дознание.

У Цзян Чжо закружилась голова.

«Похоже, он хочет, чтобы я дознал грехи Тао Шэнвана!» — подумал он, держась за виски.

Фигура меж занавесей наконец обернулась — это был Тао Шэнван. Цзян Чжо слышал две истории о нём, и в обеих он был либо коварным интриганом, либо двуличным мерзавцем. Но он никак не ожидал, что в собственной истории Тао Шэнван предстанет таким…

— У меня был младший брат, который во всём был лучше меня. Я должен был его ненавидеть, но не мог. Когда он родился, я держал его на руках, а моя мать умирала. Она сказала, что будет вечно нас оберегать, и я ей поверил. Потом она поцеловала меня в лоб и скончалась. С тех пор я был и братом, и матерью.

В тот день Тао Шэнвану было четырнадцать лет. Он держал младшего брата на руках и ждал от темноты до рассвета, но мать так и не проснулась. Младенец плакал без остановки, и Тао Шэнван уколол себе палец и накормил его своей кровью. Пока ребёнок сосал кровь, не переставая плакать, он сказал:

— Чего ты плачешь? Если замёрзнешь или проголодаешься, я всегда буду рядом.

Но младенец ничего не понимал и продолжал заливаться плачем. Тао Шэнван поднял его, и свет зимнего солнца, отражённый от снега, осветил их обоих через бумажное окно. Вдруг Тао Шэнван сам заплакал. Он не смел смотреть на кровать, где всё ещё лежала его мать.

— Теперь ты — это я, — голос его дрожал, слёзы текли по лицу ручьями. — А я — это ты. Во всём мире у нас нет никого, кроме друг друга. Ты понимаешь?

Младенец истошно кричал, а Тао Шэнван, будто борясь с самим собой, крепко стиснул зубы и больше не позволил себе издать ни звука. Когда слёзы иссякли, он завернул младшего брата в одеяло и привязал к спине.

— Сначала похороним мать, — сказал он, — а потом убьём отца.

Тао Шэнван расчесал волосы матери. Черные, длинные, они спадали ему на колени и руки, и в носу снова защипало. Но он собрался с духом, поборол дрожь в руках и аккуратно привёл её в порядок. Однако женщина была слишком тяжёлой, и с младшим братишкой на спине он не смог её поднять, поэтому он изменил планы и решил просто сжечь дом.

Снаружи всё было покрыто снегом, ледяной ветер пробирал до костей. Поджигая дом, Тао Шэнван уже не мог плакать — у него не осталось слез. Языки пламени взметнулись к небу. Младенец, никогда не видевший огня, тянул ручки к летающему в воздухе пеплу и хихикал. Огонь отражался в глазах Тао Шэнвана, в которых не было ни капли детской невинности. Он смотрел на пламя пустым, безразличным взглядом. Лишь смех братика заставил его слегка смягчиться:

— Тебе нравится огонь? Хочешь, с этого момента я буду часто его для тебя разжигать?

Когда дом уже наполовину сгорел, сбежались люди. Впереди всех шёл грубый мужик. Увидев пожар, он заорал на Тао Шэнвана:

— Ах ты мелкий ублюдок! Опять поджог устроил? Надо доложить главе, давно пора выгнать тебя отсюда!

Люди кинулись тушить пожар, а тот мужик быстро подошёл и пнул Тао Шэнвана, сбив его с ног! Мальчишка упал в снег, не сопротивляясь, позволяя ему себя бить и ругать.

— Чтоб тебя, вонючий выродок! — кричал мужик. — Глава кормил и обеспечивал тебя и твою мать, неблагодарная ты сволочь! То поджоги, то сплетни распускаешь, из-за тебя все думают, что глава плохо с вами обращается!

Он пинал его некоторое время, а потом, заметив, что Тао Шэнван не сопротивляется, заподозрил неладное. Он наклонился, схватил мальчишку за волосы и поднял. В этот момент младенец упал в снег и разрыдался.

— Твоя мать родила? — мужик был ошеломлён.

Тао Шэнван, словно обезумев, вцепился в его рукав и заорал:

— Убирайся! Убирайся! Не трогай моего брата!

— Совсем обнаглел! — возмутился мужик. — Такое дело, а никто и словом не обмолвился?! Какой он тебе брат, ты недостоин! Он к тебе не имеет никакого отношения! Мелкий хулиган, как посмел украсть ребёнка? Куда тащить его собрался? Наглости у тебя с каждым днём всё больше!

Он швырнул Тао Шэнвана на землю и приказал:

— Эй, люди! Связать его и отвести к главе!

Потом мужик снова посмотрел на дом — здание уже почти полностью сгорело. Придя в ярость, он снова повернулся и отвесил Тао Шэнвану ещё несколько пощёчин:

— Твоя мать умерла, тебе ли решать, что с ней делать?!

От побоев лицо Тао Шэнвана покрылось кровоподтёками и опухло, голова бессильно свесилась. Его схватили и волоком потащили к отцу.

Настоящее имя его отца было Тао Лаосань. Изначально он был стражем гор и охотником из небольшого городка в Ванчжоу, но в молодости ему посчастливилось найти в горах редкое сокровище, которое он преподнёс в дар расположенной неподалёку школе. Так он и стал заклинателем. Читать и писать он почти не умел, зато был крайне хитёр и предприимчив. Через несколько лет, воспользовавшись связями, он перебрался в Мичэн, где примкнул к самой влиятельной на тот момент школе Шэньчжоу. Так он и сумел возвыситься и добиться успеха. Ещё через несколько лет он сменил имя, из Тао Лаосаня став Тао Жугу. Почему «Жугу»? Поговаривали, что бывший глава школы Шэньчжоу по фамилии Фу при первой встрече сказал ему, что они «словно давние знакомые»[i]. Тао был вне себя от радости и даже имя себе взял такое, чтобы угодить своему благодетелю. В Шэньчжоу Тао Жугу вёл себя тише воды, ниже травы: с готовностью брался за любую, даже самую грязную и тяжёлую работу, терпел унижения от окружающих и ни разу не пожаловался. Именно его смиренность и выдержка пришлись по душе главе Фу, и перед смертью тот выдал за него дочь. Женившись на красавице, Тао Жугу много лет упорно трудился и в итоге стал главой школы Шэньчжоу, важным человеком в Мичэне.

К сожалению, в душе он оставался всё тем же мелким проходимцем с ограниченными способностями, и под его руководством некогда великая школа Шэньчжоу превратилась в третьесортную. После этого он не мог больше оставаться в Мичэне и, забрав с собой оставшихся учеников, с позором вернулся на родину. В его маленьком городке почти не было заклинателей, так что после возвращения он сумел стать местным заправилой. Если раньше старый глава держал его в узде, то теперь он дал волю своей подлинной сущности, а за перенесённые годы обид и унижений он стал отыгрываться на жене. Она, хотя и росла при школе, из-за упрямства и предубеждений своего отца, тогдашнего главы, так и не достигла просветления и не стала заклинателем, а осталась обычной женщиной. Поначалу Тао Жугу ещё держал себя в руках, но в конце концов окончательно сбросил личину порядочного человека и стал издеваться над супругой, браня и избивая её.

Из-за того, что он начал совершенствоваться поздно, ему не удавалось собственными силами повысить свой уровень. На протяжении многих лет он повсюду разыскивал чудодейственные лекарства, приглашал в свой дом всяческих шарлатанов, с которыми целыми днями пил и развлекался, и даже пытался освоить порочные запретные техники тёмного пути.

В тот день, когда умерла его жена, Тао Жугу сидел, завернувшись в тёплую меховую накидку, и смотрел представление, попивая вино. Услышав о случившемся, он лишь спросил:

— Ребёнок родился? Когда?

Тао Шэнвана прижали к ступеням, лицом в пол. Услышав этот вопрос, он вдруг рассмеялся. Державший его мужик, снова дал ему затрещину:

— Твоя мать умерла, чего смеёшься?! Неблагодарный ублюдок!

— Разве это не смешно? — сказал Тао Шэнван. — Ха-ха! Ха-ха-ха… В мире есть такие смешные вещи! Боюсь, в жизни я больше ничего смешнее не услышу!

Люди во дворе начали переглядываться, решив, что он сошёл с ума. Тао Жугу лишь поморщился:

— Заткните ему рот, а то он не перестанет смеяться. Мешает мне говорить.

С коротким «Слушаюсь!» мужик откуда-то достал тряпку и заткнул ей Тао Шэнвану рот. Тот замолчал, но тело его продолжало сотрясаться.

— Он родился? — снова спросил Тао Жугу.

— Родился, родился! — поспешно ответил мужик. — Как и предсказал мастер Жунхуэй, мальчик. Я велел принести его сюда. Что стоите? Быстро покажите ребёнка главе!

Тао Жугу принял младенца и просил:

— Почему он такой уродливый?

Сидевший рядом мастер Жунхуэй пояснил:

— Глава, младенцы сразу после рождения все так выглядят. Через несколько дней он немного окрепнет и станет куда симпатичнее.

— Пусть будет уродливым, — сказал Тао Жугу. — Так даже лучше.

Мужик рассмеялся:

— Надо же, обычно все надеются, что их дети будут красивыми, а глава говорит, что уродливый лучше!

— Какой смысл ему быть красивым? — ответил Тао Жугу. — Всё равно долго не проживёт, я же его есть собираюсь. Пусть уж лучше будет уродливый.

Ветер качнул кроны деревьев, и с них посыпался снег, падая неподалёку от Тао Шэнвана. Он оцепенел, всё его тело словно заледенело. Ему казалось, будто он услышал слова демона. Нет, даже демон такого не сказал бы. Такие слова способен произнести только человек.

Все присутствующие рассмеялись, окружили Тао Жугу и стали дразнить ребёнка. Мастер Жунхуэй, с виду почтенный и благочестивый, достал из рукава маленькую шапочку и надел её на голову младенца.

— Если приглядеться, он довольно милый, — сказал он. — Посмотрите, он уже улыбается.

— Хороший духовный корень, умный малыш, — обрадовался Тао Жугу. — Мастер, значит ли это, что у меня есть надежда продвинуться в совершенствовании?

Жунхуэй кивнул, и Тао Жугу тут же засиял от радости:

— Отлично! Наконец-то я дождался этого момента. Моя счастливая звёздочка, настоящая счастливая звёздочка! Тогда, по расчётам мастера, когда нам лучше его съесть?

Мастер Жунхуэй, изображая глубокую задумчивость, начал высчитывать на пальцах[ii]:

— Только что покинув материнскую утробу, он уже источает чистый и сладкий дух. Это благословение небес, нельзя его растрачивать впустую. По скромному мнению этого старого монаха, лучше всего сделать это завтра в час быка![iii]

[i] 一见如故 (yī jiàn rú gù) — идиома, означающая подружиться с первой встречи, встретить человека впервые, но почувствовать родство, как будто он давний друг.

[ii] 掐指 (qiā zhǐ) — дословно означает «считать по фалангам пальцев». В китайской культуре это традиционный метод быстрого гадания или астрологических вычислений без бумаги и кисти. Указательный, средний и безымянный пальцы левой руки делятся на шесть позиций, соответствующих шести разным «духам» (уровням благоприятности). Чтобы узнать результат, нужно, начиная с первой позиции, последовательно отсчитать по кругу три параметра по лунному календарю: месяц, день, час.

[iii] 丑时 (chǒu shí) — промежуток с 1:00 ночи до 3:00 ночи

http://bllate.org/book/17320/1636108