]
— Почему нам нельзя есть?! Второй дом вложил силы, так какая разница, если и нашему первому дому достанется кусочек?
Чжао Чуньхуа громко кричала, таща за собой Хэ Канъана, и упорно пыталась протиснуться за праздничный стол. Хэ Дацюань тоже был тут – шумные разборки он оставил женщинам, а сам занял место семьи Чэнь и жадно запихивал в рот куски мяса.
Парень из семьи Чэнь был человеком мягким, а Хэ Дацюань – уже в возрасте, поэтому, хоть ему и было неловко, он не стал спорить. Оттесненный Хэ Дацюанем, он просто отошел в сторону.
А вот жена Чэня была настоящей пороховой бочкой – она и своих свекра со свекровью не боялась, не то что какую-то старуху! Чэнь Лянь резко толкнула Чжао Чуньхуа и так ударила ее кулаком, что та шлепнулась на землю:
— Тьфу на тебя, бесстыжая старая воровка! Чтоб тебе в этой и следующей жизни сдохнуть с голоду на улице! Когда дело доходило до неприятностей, вся ваша семья пряталась, как черепахи в панцирь, а как только появилась выгода – высунулись быстрее всех! Если ты сейчас же не уберешься отсюда вместе со своим черепашонком, я с тебя эту старую собачью шкуру живьем сниму!
Еще до замужества ее родители славились в соседней деревне буйным нравом – вся их семья в ругани никогда не оставалась в проигрыше, а в драках всегда побеждала.
Окружающие тоже подняли шум, прогоняя незваных гостей:
— Катитесь отсюда, катитесь!
Чжао Чуньхуа пришла сюда, наплевав на стыд, – другого выхода у нее не было. С тех пор, как второй дом отделился, поля остались без обработки, а половину зерна забрали. Лекарства, лечение – на все нужны деньги! Да еще Хэ Канъань ныл, что хочет мяса, вот она и пришла.
Хэ Дацюань с самого начала думал только о себе, и Чжао Чуньхуа давно поняла, какой он эгоист. Теперь она осталась одна, без поддержки, и могла рассчитывать только на себя.
Тогда она просто плюхнулась на землю и запричитала:
— Ой-ой-ой! Вот вы все, черствые душой, ради куска еды готовы меня убить!
Люди переглянулись и отступили на шаг, боясь, что она их оклевещет.
Во время этой сцены Чжао Чуньхуа вдруг заметила за толпой семью второго дома – они стояли в сторонке и с самого начала не собирались вмешиваться.
Чжао Чуньхуа хитро сощурилась и продолжила рыдать:
— Чандэ, как же ты можешь смотреть, как мать обижают?! Дома ни риса, ни мяса, мать скоро с голоду умрет!
Ее волосы поседели, лицо покрылось морщинами. Лежа на земле и рыдая в три ручья, она выглядела так, что любой посторонний, не знающий правды, действительно подумал бы, будто ее обидели.
Нога Хэ Чандэ дрогнула – после раздела семьи он не видел мать уже два-три месяца. Пока они не встречались, он чувствовал облегчение и даже не вспоминал о ней. Но теперь, внезапно увидев ее, он заметил, как сильно она постарела, и в сердце его закралась жалость.
Линь Юй и Чжоу Шуюнь сразу поняли, что дело плохо. Если сейчас заступиться за Чжао Чуньхуа, они не только рассорятся со всей деревней, но и дадут ей повод в будущем наглеть еще больше – она начнет прилипать к ним по любому поводу, как пластырь, от которого не избавиться.
— Отец… — Линь Юй, Хэ Яошань и Сунь Юэхуа хотели его остановить.
Но Чжоу Шуюнь бросила на мужа ледяной взгляд и язвительно сказала:
— Да что ты говоришь! Наши семьи уже давно разделились, и договор о разрыве родственных связей подписан. Если вы умрете с голоду, это будет вина первого и третьего дома, которые о вас не заботятся. Какое это имеет отношение к нам?
Эти слова отрезали Хэ Чандэ все пути к отступлению и напомнили ему, что именно родители от него отказались.
Линь Юй улыбнулся:
— По закону, непочтение к родителям – тяжкое преступление, за него полагается тридцать ударов палками. Мы, так уж и быть, поможем и подадим в суд на первый и третий дом – пусть их как следует отлупят, тогда они уж точно не посмеют оставить вас голодать!
Сказав это, Линь Юй подмигнул нескольким гэрам и фуланам, стоявшим рядом – это были его новые друзья. Они мгновенно поняли намек и заговорили «в защиту справедливости»:
— Мы не можем просто стоять и смотреть, как бабушка Чжао умирает с голоду! Надо наказать этих негодяев! Мой муж недавно купил повозку с ослом – свяжем их, и через час будем в уездной управе!
Поднялся шум, и постепенно все поверили, что первый и третий дом Хэ действительно не заботятся о стариках. Двое вспыльчивых мужчин даже принесли веревки, чтобы связать виновных.
Чжао Чуньхуа завизжала, бросилась к ним и, ухватившись за ноги, не давала увести ее сыновей.
Линь Юй и Чжоу Шуюнь больше не вмешивались. Чжао Чуньхуа была занята тем, что удерживала людей, и теперь ее слезы были настоящими – ей было не до того, чтобы вытягивать из второго дома деньги.
Хэ Дацюань, увидев, что дело принимает серьезный оборот, тихонько залез под стол и даже не взглянул на Чжао Чуньхуа. Пока все были заняты, он жадно набивал живот мясом. Свинина была с сильным запахом, но Хэ Дацюань ел, словно волк, – казалось, он готов был проглотить весь стол. Вдруг он замер, глаза округлились, лицо посинело, и он повалился на спину, а губы потемнели, как печень.
Кто-то в панике закричал:
— Хватит ссориться, спасайте его! Он сейчас подавится!
Теперь он и правда мог умереть – Хэ Дацюань подавился костью, застрявшей в горле, и лежал, задыхаясь и дергаясь в конвульсиях. Несколько молодых парней схватили его за грудь, стали бить и давить, пока кость наконец не вылетела.
Чжао Чуньхуа рыдала еще громче, Хэ Канъань тоже ревел. В спешке старика понесли домой – Хэ Дацюань был без сознания, лицо все еще синее, и неизвестно, выживет он или нет.
Чжоу Шуюнь чувствовала только удовлетворение:
— Тьфу, поделом! Столько гадостей в жизни сделал – сами небеса его покарали.
Она хотела сказать еще что-то похуже, но сдержалась – все-таки это были родители Хэ Чандэ. Пусть этот урок пойдет им на пользу.
Линь Юй потянул ее за рукав:
— Матушка, не злитесь, давайте сядем и поедим. А то еда остынет.
Чжао Чуньхуа снова потерпела поражение. Кроме тех, кто помогал нести Хэ Дацюаня, остальные продолжили пировать. Некоторые, наевшись и напившись, осмелели и запели народные песни.
Линь Юй подпевал и даже выучил пару строк. Хлопая в ладоши, он спросил:
— Матушка, а о чем они поют?
Чжоу Шуюнь улыбнулась:
— О молодом парне, который влюбился в девушку и хочет собрать для нее цветы.
Хэ Яошань подхватил тему:
— Эту горную песню мой отец когда-то пел для матери. — Он рассмеялся.
Сунь Юэхуа удивилась:
— Откуда ты знаешь? Ты тогда еще не родился.
Хэ Яошань наклонился к ней и понизил голос:
— В прошлом году мать напилась и сама мне рассказала.
Чжоу Шуюнь не рассердилась на поддразнивания младших, лишь шлепнула старшего сына по спине и притворно надулась:
— Ах ты паршивец! Лучше ешь спокойно.
Старшие всегда любили поговорить о прошлом, и Чжоу Шуюнь тоже разошлась, вспоминая свою молодость. Сейчас она, конечно, уже старуха, но в те времена была настоящей деревенской красавицей – ухажеров хватало! А Хэ Чандэ тогда каждый день перелезал через горы, чтобы спеть ей.
При этих воспоминаниях даже на лице Хэ Чандэ появилась улыбка – облик молодой Чжоу Шуюнь он помнил до сих пор.
???
Хэ Яочуань быстро протрезвел. Открыв глаза, он увидел, что на улице уже совсем стемнело. В доме стояла тишина, во дворе не горело ни одного огня – все были на площадке у костра, пели и веселились.
Было слишком тихо, и это ему не нравилось.
Хэ Яочуань резко сел. Голова гудела, а ноги были ватными. Во рту пересохло, а в желудке пусто.
В темной комнате дверь внезапно распахнулась, и перед глазами Хэ Яочуаня вспыхнул свет. За тусклым светом масляной лампы вырисовывался силуэт Линь Юя.
Казалось, все вокруг внезапно ожило.
— Ты проспался? Я сварил похмельный суп с зеленым луком, чесноком и ростками фасоли. На вкус немного острый, но должен помогать. — Линь Юй поставил миску на стол и затараторил шепотом: — Ты так долго спал, я уже боялся, что тебе плохо.
Хэ Яочуань пристально смотрел на Линь Юя. Все те откровенные слова, сказанные в пьяном угаре, он отлично помнил. Он поднял руки и крепко обнял Линь Юя, словно пытаясь вдавить его в себя, затем уткнулся лицом в его плечо и глубоко вдохнул – на душе сразу стало спокойнее.
— А где отец с матерью?
— Все еще на площадке.
Линь Юй поднес суп к губам Хэ Яочуаня:
— Я принес тебе миску риса, грел в печи. Доедай суп, а я принесу рис.
Хэ Яочуань улыбнулся и кивнул. Он наблюдал, как его маленький фулан суетится – то поправляет постель, то мчится на кухню разжигать огонь, затем возвращается с дымящейся миской риса и строго следит, чтобы тот съел все до последнего зернышка.
Линь Юй достал блокнот и начал что-то записывать самодельным угольным карандашом. Бумага тоже была его рук делом – грубая, из древесных опилок. Кистью Линь Юй пользоваться не умел, поэтому писал только твердым пером.
Он даже думал продавать бумагу – ведь технология ее производства в древности была чрезвычайно ценной. Но реальность оказалась суровой: книжные лавки от самодельной бумаги отказывались.
Простолюдины иногда покупали, но если цена была высокой – сразу отказывались. В итоге Линь Юй даже не мог окупить затраченное время и с улыбкой забросил эту затею.
— Завтра ярмарка, возьмем жареные ломтики таро и ямса на продажу. Пока назначим цену в десять монет за цзинь. У Цзюнь-гэра есть повозка с мулом, я договорился одолжить ее на день у него и Ван Юна. Если завтра продажи будут хорошими, это может стать постоянным делом. А в следующий раз за аренду придется отдавать Вану по пять монет в день.
Он прикинул: в деревне торговать сложно, ведь на ярмарку ходят в основном простые крестьяне, считающие каждую монету. Но был и плюс – не нужно платить рыночный сбор или за место, – все вырученные деньги оставались в кармане.
Хэ Яочуань был не так хорош в подсчетах, как Линь Юй. На то, что его фулан решал в мгновение ока, ему требовалась уйма времени. По словам Линь Юя, все дело в магии «таблицы умножения».
Он хотел научиться.
Линь Юй покачал головой:
— Сначала выучи самые простые иероглифы. Десять знаков, которым я тебя сегодня учил, ты запомнил? Доставай блокнот и пиши по памяти.
Хэ Яочуань: «...»
Он выпрямил спину и дрожащей рукой вывел восемь иероглифов, из которых три были неверными.
Линь Юй невесть откуда вытащил указку – намек был более чем прозрачен. Хэ Яочуань покорно протянул ладонь: за каждый ошибку полагалось два удара, значит, всего шесть.
Но указка прошла мимо.
Хэ Яочуань схитрил – обхватил Линь Юя за талию и повалил на кровать, без лишних слов закрыв ему рот поцелуем:
— Сегодня ложимся рано, завтра я поеду с тобой в округ.
Линь Юй застыл в оцепенении, пока указку вырывали из его рук. Затем, осознав происходящее, он в ярости укусил Хэ Яочуаня за ухо в отместку.
Проспав три часа, они поднялись еще затемно – деревенская жизнь требовала каждую минуту. Линь Юй и Хэ Яочуань поспешно погрузили товар на повозку, а Чжоу Шуюнь дала им на дорогу четыре горячих пампушки.
Жареные ломтики были хрупкими, поэтому Линь Юй упаковал их в мешки. Хэ Яочуань вел мула впереди, а Линь Юй сидел на повозке, бережно придерживая груз – три больших мешка, потеря даже крошки означала потерю денег.
Сяо Си стоял у ворот и сладко улыбнулся:
— Братец Юй, я хочу сахарных леденцов.
Линь Юй всегда привозил сяо Си гостинцы с ярмарки. Деревенские леденцы стоили три монеты за плитку – ее разбивали молотком на кусочки, один такой можно было рассасывать полдня, наслаждаясь сладостью.
По сути, это была просто плитка мальтозы, белая и любимая всеми детьми.
— Братец запомнил, — Линь Юй погладил сяо Си по голове.
Сунь Юэхуа поспешно вышла, сжимая четыре медяка:
— Юй-гэр, купи мне в лавке ниток и иголок, дома закончились. Если будут обрезки ткани по сходной цене, возьми и их.
Линь Юй кивнул, запоминая просьбы.
После раздела семьи у Сунь Юэхуа наконец-то появились собственные деньги. Хэ Яошань теперь регулярно подрабатывал – он был трудолюбивым и аккуратным, поэтому его часто нанимали для ремонта домов или переноски грузов. Так понемногу он скопил пятьсот монет.
Хэ Яочуань щелкнул кнутом, и мул зашагал по дороге. По пути они подобрали старушку, тоже направлявшуюся на ярмарку. Она хотела заплатить, но они отказались – все-таки односельчане, хоть и редко виделись.
Мул мог везти не более трех человек, иначе уставал. Позже им попался еще один попутчик из чужой деревни, но они вежливо отказали, пообещав подвезти в следующий раз.
http://bllate.org/book/17243/1613844
Сказали спасибо 59 читателей