Готовый перевод I Can Keep You Alive Until the Fifth Watch [Infinite Flow] / Я не дам тебе умереть до пятой стражи [Бесконечный поток]: Глава 23

Се Иньсюэ считал, что это не просто возмутительно, но и совершенно абсурдно.

Но и не купить блюдо он не мог. Старый дворецкий, оглашая правила Пира Обжоры, четко дал понять: каждый обязан съесть все заказанные блюда до конца. Оставишь хоть одно — умрешь от голода. Так что, как бы Се Иньсюэ ни упрямился, отвертеться от покупки было невозможно, иначе погибли бы все.

Поэтому Се Иньсюэ с совершенно бесстрастным лицом ледяным тоном осведомился:

— И сколько?

В отличие от него, старый дворецкий просто сиял от радости:

— Три тысячи в привычной вам валюте реального мира.

Каждое слово в этой фразе было весьма примечательным — «валюте реального мира».

Для Се Иньсюэ три тысячи вообще нельзя было назвать деньгами, а само понятие «нехватка денег» в его двадцатилетней жизни отсутствовало как класс. И хотя он мог нарисовать из воздуха всё что угодно, деньги были единственным исключением. Не то чтобы он не умел их рисовать — просто ему было запрещено это делать.

Но главная проблема заключалась в другом: у Се Иньсюэ не было с собой наличных.

Он никогда не носил с собой деньги. Всеми финансами заведовал Лю Бухуа, и если нужно было за что-то заплатить, это делал он. Однако в этом инстансе без связи телефоны превратились в бесполезные куски пластика, а Лю Бухуа вряд ли таскал в карманах три тысячи наличными.

Тогда Лю Бухуа невозмутимо достал из кармана абсолютно черную банковскую карту и обратился к дворецкому:

— Карты принимаете?

Жуткие, мрачные глаза старого дворецкого медленно повернулись к нему.

— Ты думаешь, у нас тут есть POS-терминал? — зловеще проскрипел он.

Все: «...»

Раз уж тут в ходу словечки вроде «POS-терминал», не закрался ли в этот инстанс какой-то баг?

Глядя прямо перед собой, Се Иньсюэ стал еще мрачнее:

— У меня нет с собой наличных.

— Можете расплатиться чем-нибудь ценным, — эти слова произнес А-Цзю, а не дворецкий.

— Браслет. Чистое золото, покрытое серебром, — услышав это, Се Иньсюэ стянул с правого запястья тот самый браслет, который днем помял А-Цзю. — Три тысячи он стоит с лихвой.

Все думали, что Се Иньсюэ носит обычные серебряные браслеты. Но теперь, присмотревшись повнимательнее, они заметили, что тычинки у выгравированных цветов груши отливают золотом. Они считали, что это серебро с позолотой, и никак не ожидали, что это золотой браслет под слоем серебра.

Обычно люди золотят серебро, а у Се Иньсюэ всё наоборот — он серебрит золото. С одной стороны, вроде бы скромно, но с другой — всё его повседневное поведение так и кричит о высокомерии. И в то же время не скажешь, что он выставляет богатство напоказ — он же не обвешивается золотыми цепями с палец толщиной.

А-Цзю опустил взгляд на зажатый между пальцами Се Иньсюэ браслет и равнодушно констатировал:

— Этот деформирован.

А кто, спрашивается, его помял?!

Се Иньсюэ медленно выдохнул. Только он успел подумать, что за всю свою жизнь еще не встречал человека, способного так быстро вывести его из себя, как до его ушей донесся шепот Лю Шо и Сяо Сыюя.

Лю Шо спросил:

— Ну помялся и помялся, вес-то не уменьшился. Золото ведь на граммы меряют, разве нет? Или сегодня котировки обновили исторический минимум?

Сяо Сыюй, обладавший куда большим тактом и понимавший, что сейчас не время для подобных разговоров, шикнул на него:

— Тебе что, жить надоело?

— Да нет же! — занервничал Лю Шо. — Я просто кучу денег в золото вложил, если цены упали — я банкрот!

Гао Цяо тут же встряла с тревогой в голосе:

— И я вложилась! Мне-то помирать не страшно, но я же дочке наследство оставить хотела!

Сяо Сыюю пришлось их утешать:

— Золото — это вам не инвестфонды. Упадет сейчас — потом всё равно в цене поднимется.

Лю Шо и Гао Цяо сочли слова Сяо Сыюя разумными, послушно закивали и наконец-то успокоились.

Се Иньсюэ: «...»

Он убрал помятый браслет в рукав, снял с левого запястья второй, целехонький, и положил на поднос. Уголки его губ чуть приподнялись, но в глазах не было и тени улыбки:

— Этот не помятый. Теперь-то сойдет?

— Этот подойдет.

А-Цзю взял браслет, несколько секунд изучал его в свете свечей, а затем кивнул. Откинув красную ткань, он достал с подноса блюдо «Ощущение сердечной боли» и поставил его перед Се Иньсюэ. Остальные тут же повскакивали с мест и вытянули шеи, сгорая от любопытства: что же это за невероятный деликатес, за который Се Иньсюэ отдал золотой браслет?

И увидели... что это блюдо — или, вернее сказать, этот таз — было настолько прозрачным, что в нем отражалось лицо Се Иньсюэ.

Потому что это был просто таз чистой воды.

В белой фарфоровой посудине диаметром около тридцати сантиметров не было ничего, кроме кристально прозрачной воды.

— Это... просто вода? — Лю Шо не верил своим глазам, хотя факт был налицо.

Вэй Дао не удержался, зачерпнул ложку, выпил и потрясенно выдал:

— Никакого вкуса.

— Кажется, это и правда просто вода.

— Ну, может, чуть прохладная, но вкуса вообще нет.

— ...

Все по очереди зачерпнули по ложке, переглянулись в полном недоумении, но так и не смогли дать другого объяснения. Даже Лю Бухуа, попробовав воду, подтвердил:

— ...Крестный, это действительно просто вода.

Из двенадцати человек только Се Иньсюэ еще не притронулся к «Ощущению сердечной боли», да и не собирался.

В этот момент А-Цзю сделал шаг вперед, взял со стола ложку Се Иньсюэ, зачерпнул немного воды и поднес прямо к его губам:

— Господин Се, это деликатес, который я приготовил специально для вас. В качестве ингредиента я использовал «снег», который вы сами выбрали. Попробуйте, вы довольны вкусом?

Снег растаял — вот и получилась вода.

Эту пиалу воды сколько ни пей, вкуса не почувствуешь, да и человеку для питья никакие специи не нужны. В этом блюде было абсолютно не к чему придраться.

Се Иньсюэ поднял глаза. Его взгляд, похожий на листья ивы, вонзился в пепельные вертикальные зрачки А-Цзю, словно он хотел выжечь их в своей памяти. Он высунул кончик языка, слизнул воду с поднесенной ко рту ложки и ледяным тоном процедил:

— Я очень доволен.

Но А-Цзю, казалось, совершенно не замечал его холодности и наклонился к нему еще ближе. Подняв правую руку, он провел указательным и средним пальцами по губам Се Иньсюэ. Эти губы всегда были бледными, словно болезнь вытянула из них все краски, но сейчас, испачканные кровью от недавнего кашля, они алели, словно накрашенные румянами.

Подушечки пальцев А-Цзю принялись ласково поглаживать и надавливать на мягкие губы юноши. Лишь когда кончики пальцев перепачкались в крови, он убрал руку и размазал алую влагу по своей маске, нарисовав жутковатую улыбку из крови самого Се Иньсюэ.

— Ваше удовлетворение, господин Се, — моя величайшая радость, — произнес он.

Никто не осмеливался даже взглянуть на то, какое сейчас выражение лица у Се Иньсюэ.

В мертвой тишине Лю Шо, который вечно не мог держать язык за зубами, задумчиво выдал:

— Так вот оно какое... «Ощущение сердечной боли»?

А-Цзю резко вскинул глаза. В его взгляде, устремленном на Лю Шо, читался пробирающий до костей холод.

— Я ненавижу снег! — рявкнул он с неожиданной яростью. — Это блюдо приготовлено из снега. Как вы думаете, болит ли у меня сердце?!

Под его испепеляющим взглядом Лю Шо втянул голову в плечи и замолчал.

Но мужчина быстро потерял к нему интерес. Он снова повернулся к Се Иньсюэ, глядя на него сверху вниз. Его голос стал тише, но ничуть не мягче, в нем по-прежнему звучала откровенная провокация:

— И, самое главное, у господина Се сейчас тоже наверняка очень болит сердце.

— Поэтому это блюдо из снега, как для вас, так и для меня — безупречный, непревзойденный деликатес.

Говоря это, он всё еще влажными от крови пальцами мягко приподнял лицо Се Иньсюэ, поглаживая его белоснежную, как снег, кожу. Он наклонился к юноше так, словно отдавал дань уважения, но в то же время казалось, будто он околдован и бессознательно тянется к своему наваждению.

— У тебя и правда золотые руки...

Се Иньсюэ не только не разозлился, но и улыбнулся. Он тоже поднял руку и, казалось бы, легким, изящным движением вцепился в маску А-Цзю. Потянув его голову вниз, он остановился лишь тогда, когда их лица оказались почти вплотную друг к другу. Слегка запрокинув голову и глядя прямо в эти вертикальные зрачки, он прошептал самым нежным, обволакивающим голосом, словно возлюбленному на ухо:

— Остается лишь надеяться, А-Цзю, что в будущем у тебя еще будет возможность... собственноручно стряпать для меня похлебки.

(Прим. пер.: 洗手作羹汤 (мыть руки и готовить суп) — идиома, отсылающая к классическому стихотворению о молодой жене, покорно стряпающей для мужа. Се Иньсюэ насмешливо ставит А-Цзю в позицию своей послушной прислуги).

Когда Се Иньсюэ разжал пальцы, все увидели, что тяжелая, выкованная из холодного железа и казавшаяся непробиваемой маска смята и искорежена. Следы его пальцев глубоко впечатались в металл, исказив его так же, как был искорежен брошенный в рукав браслет. Кровавая улыбка, нарисованная А-Цзю, из-за вмятин тоже перестала быть улыбкой.

— Я тоже на это надеюсь.

Впрочем, А-Цзю больше не нуждался в нарисованной улыбке, чтобы выразить свои эмоции. Он тихо рассмеялся прямо в ухо Се Иньсюэ, затем выпрямился, взял поднос с браслетом и удалился.

Се Иньсюэ отвернулся, сел прямо и принялся тщательно вытирать бумажной салфеткой свои абсолютно чистые пальцы. Эти тонкие белые руки, хрупкие, словно выточенные из нефрита веточки, казалось, готовы были переломиться от малейшего усилия. Только вот ломались от них не кости, а чужие шеи.

За столом царила гробовая тишина. Никто не смел проронить ни звука.

Густые ресницы Се Иньсюэ отбрасывали тень на его щеки, скрывая любые эмоции. В звенящей тишине раздался лишь его тихий, спокойный голос:

— Дворецкий, несите следующее блюдо.

Слово автора:

Босс Се (харкая кровью.jpg): Убить тысячу врагов ценой восьмисот своих.

NPC: Рана на твоем теле, а боль — в моем сердце.

Босс Се: ?

http://bllate.org/book/17143/1603379