Готовый перевод But He's So Beautiful / Моя хрупкая птица: Глава 28

На следующий же день после завершения испытаний в Управлении по надзору за дворцовыми залами Юнькуй перевёлся в Управление по закупкам. Его место подле Цзян Цзиньмина занял Цзинчжэ.

За несколько месяцев службы Цзинчжэ сошёлся со многими. Расторопные Юнькуй, Шиэнь и Гушэн считали его своим другом, а молчаливый и рассудительный Хуэйпин, пусть и не отличался разговорчивостью, был в управлении человеком бывалым. Словом, то, что Цзян Цзиньмин остановил выбор на Цзинчжэ, хоть и вызвало некоторое удивление, казалось вполне закономерным.

Впрочем, привилегии не освобождали от рутины: как и Юнькуй прежде, Цзинчжэ по-прежнему обязан был подметать дворы. Правда, уборка занимала лишь половину дня, а после полудня он поступал в распоряжение Цзян Цзиньмина, чтобы помогать с бумагами.

Цзинчжэ быстро освоился с новыми обязанностями — никакой сложности они для него не представляли. Канцелярская работа требовала кропотливости, но вовсе не потому, что ежедневно наваливалась гора дел, — просто за долгое время накопились залежи неразобранных документов. Цзинчжэ потребовалось всего несколько дней, чтобы навести порядок в этой путанице и разложить каждую бумагу по полочкам.

Прежде этими делами занимался Юнькуй, и, прямо скажем, особым усердием он не отличался. Однако Цзян Цзиньмин смотрел на это сквозь пальцы. Будучи начальником управления, он отлично понимал: служба у них тихая и незавидная. Евнуху, застрявшему в Управлении по надзору за дворцовыми залами, подняться наверх почти невозможно — это ведь не дворцовые покои, где можно случайной услугой приглянуться какому-нибудь высокому господину. Раз нет надежды на возвышение, то и стараться незачем; мелких дел всегда хватало, но ни одно из них не было спешным, так что откладывать бумажки изо дня в день считалось делом обычным.

Цзинчжэ вовсе не искал лишней работы. Просто он слишком долго был лишён письменного слова, и теперь даже самые сухие архивные записи поглощал с неослабевающим интересом.

Разобрав накопившиеся дела, он быстро освободился. Не привыкший сидеть без дела, Цзинчжэ по собственной инициативе взялся разгребать старые архивные фолианты. Цзян Цзиньмин прекрасно видел, чем руководствуется его новый помощник, но лишь закрывал на это глаза. Тяга к чтению — не грех. Цзинчжэ проявлял завидное рвение, а архивам и впрямь давно требовалась рука заботливого хозяина.

Так, вполне закономерно, Цзинчжэ добрался до того, ради чего всё и затевалось.

В своё время Чжэн Хун искренне удивлялся: почему, имея выбор, Цзинчжэ предпочёл остаться в Управлении по надзору за дворцовыми залами? В тот день Цзинчжэ озвучил лишь красивый предлог. Настоящая же причина крылась в Чэнь Ане.

Много лет назад Чэнь Ань начинал именно отсюда. Теперь, когда тот был мёртв, а концы ушли в воду, начать поиски с его прошлого в управлении оставалось единственной возможностью. До Императорской аптеки было не добраться — слишком уж то недоступное место.

Цзинчжэ не собирался сдаваться только потому, что Чэнь Ань умер, а нить оборвалась. Зелёное нефритовое кольцо лучника, переданное Чэнь Анем через Чжу Эрси, до сих пор оставалось замурованным в стену дворца Сюсю, вот только предлога навестить то место у Цзинчжэ не было. Дворец Сюсю опечатали. Впрочем, пока перстень покоился в заброшенных покоях, куда никто не заглядывал, это было к лучшему.

Цзинчжэ обладал редким чутьём. Если в Северных Покоях за ним следили, то и после перевода в управление глаз с него могли не спускать. Лишь со временем, когда, должно быть, его сочли бесполезным, тайные поиски прекратились. Впрочем, спрятал он перстень на славу — никто так ничего и не нашёл.

За время службы Цзинчжэ освоился и понял: среди смежных ведомств их управление занимало ключевое положение. Выходит, его первоначальный выбор оказался верным. Став помощником Цзян Цзиньмина и получив доступ к старым архивам, он открыто и без опаски изучал записи, надеясь наткнуться на упоминания о Чэнь Ане.

Чэнь Ань начинал службу в управлении свыше двадцати лет назад. Далеко не каждый слуга удостаивался упоминания в официальных фолиантах — за годы через дворец проходили тысячи людей, и в книги обычно вносили лишь имена да общий счёт. Чтобы оставить заметный след в бумагах, требовалось нечто из ряда вон выходящее. Но Цзинчжэ верил: такой человек, как Чэнь Ань, просто не мог исчезнуть бесследно.

И чутьё его не подвело.

Выяснилось, что до перевода в Управление по надзору за дворцовыми залами Чэнь Ань служил в структуре Семи управлений и трёх дворов. Из-за размолвки с тамошним управляющим его сослали сюда — поистине с небес на землю. Однако Чэнь Ань не просто выстоял, но со временем сам дослужился до начальника управления, откуда его впоследствии и перевели в Императорскую аптеку.

Цзинчжэ перечитывал скупые строчки о Чэнь Ане снова и снова, пока в голове не сложилась отчётливая картина. Теперь он понимал, как познакомились его отец и Чэнь Ань.

В те годы, когда Чэнь Ань ещё служил в управлении, в Семи управлениях и трёх дворах — к которым, к слову, относилось и Управление по закупкам — прогремел громкий скандал. Казнокрадство. Ведомства, ведавшие закупками, снабжением и казной дворца, всегда считались самыми доходными и, как следствие, самыми нечистыми на руку.

В тот раз Покойный император поручил расследование министру финансов. Будучи мелким чиновником Министерства финансов, Цэнь Сюаньинь тоже принял участие в деле. Управляющий, выгнавший Чэнь Аня, попал в число главных подозреваемых, и Чэнь Аня, естественно, привлекли к допросам. А допрашивал его... скорее всего, именно Цэнь Сюаньинь.

Наверняка утверждать Цзинчжэ не мог, однако когда Чэнь Ань занял пост начальника управления, его личные бумаги досконально оформили, сославшись и на участие в том деле. В записях чёрным по белому значилось: вызывался на допрос в Министерство финансов.

Как они сошлись с Цэнь Сюаньинем и почему стали близкими друзьями — было уже неважно. Главное, что, распутывая эту нить, Цзинчжэ обнаружил внутри запылённого дела крошечный клочок бумаги.

Фолиант пролежал заброшенным долгие годы; его страницы пожелтели от времени, и записка смотрелась под стать ему — потемневшая, отмеченная печатью прошлых лет.

«Нагрей».

Всего одно слово. Странное, нелепое, оно спало в темноте глухого архива среди вековой пыли.

Измазанный сажей и пылью Цзинчжэ долго смотрел на бумажку, чувствуя, что упускает нечто очевидное, но повиновался чутью и спрятал её в рукав.

Он ещё раз убедился, что дело никто не трогал — нетронутый пласт пыли служил верной порукой, — после чего неторопливо довёл порядок в архиве до конца, расставив все книги по местам.

Возвращаясь по крытой галерее, Цзинчжэ увидел евнухов, греющихся у жаровни. Языки пламени плясали на их серых халатах, окрашивая ткань в мягкий оранжевый цвет...

Окрасить... изменить цвет... нагреть!

Словно молния полоснула по сознанию. Цзинчжэ мгновенно понял, о чём твердила записка.

Вот оно что!

Бумага... нагреть над огнём...

Те чистые, белоснежные листы, что оставила цайжэнь Яо, вовсе не были пустышками!

Осенившая его догадка заставила Цзинчжэ надолго замолчать. Хитрые сплетения Чэнь Аня казались донельзя случайными. Что передача через Чжу Эрси, что эта подсказка, запрятанная в архивах управления, — а если бы Цзинчжэ не догадался? Если бы не добрался сюда, что тогда?

Однако, поразмыслив мгновение, он вдруг осознал истину. И именно в этом заключался замысел Чэнь Аня.

В прошлом Цэнь Сюаньинь и госпожа Лю скрывали от него правду, не желая посвящать в опасные тайны. Это давало защиту. Неведение оберегало юного и неразумного Цзинчжэ: даже порываясь действовать, он попросту не знал, за что взяться. Ему оставалось лишь одно — жить.

Чэнь Ань, по всей видимости, руководствовался тем же.

Он хотел оставить след, но одновременно боялся, что Цзинчжэ докопается до истины. Ведь узнай Цзинчжэ правду, о спокойной жизни пришлось бы забыть навсегда. Для Чэнь Аня, как и для родителей мальчика, его жизнь была дороже любых секретов. Потому-то подсказки и казались разбросанными наобум, словно отданными на волю случая.

Да и само то, что Цзинчжэ попал в Северные Покои, — разве это было случайностью? Он помнил, как сам сделал выбор, но кто натолкнул его на мысль о Северных Покоях? Чэнь Ань. А в Северных Покоях жила цайжэнь Яо.

Условие, при котором Чжу Эрси должен был передать «ключ», заключалось лишь в одном: имя Цзинчжэ должно было прогреметь в дворцовых молвах, без разницы по какому поводу.

Живи Цзинчжэ тихо и неприметно в Северных Покоях, Чжу Эрси никогда бы о нём не услышал. Но стоило имени Цзинчжэ всплыть в пересудах двора, как — неважно, по своей воле или чужой — это означало бы только одно: парень угодил в самый центр водоворота.

И тогда «ключ» переходил к нему.

Это и служило первой защитой.

Будь цайжэнь Яо жива, достать заветную шкатулку с помощью того «ключа» оказалось бы куда проще, чем Цзинчжэ в одиночку. Кто же мог знать, что случится беда и цайжэнь Яо погибнет? К счастью, перед смертью она из последних сил подала ему знак, и несессер с шитьём действительно попал в его руки.

А затем... он всё же открыл эту шкатулку. Узнал, из-за чего сгинули Чэнь Ань и цайжэнь Яо, проник в одну из самых тёмных тайн императорского гарема. В душе Цзинчжэ зарождалось смутное подозрение: не была ли гибель его отца связана с той же грязной историей? Иначе с чего бы высокопоставленному покровителю, прежде благоволившему отцу, вдруг без всяких причин превратиться в заклятого врага?

Впрочем, всё это оставалось лишь догадками — исчерпывающих ответов у него не было.

Первая разгадка была у него в руках. Вторая же таилась в стопке чистых листов. Бумаги было немного, но каждый лист лежал аккуратно, стопка к стопке, точь-в-точь как и остальные письма в шкатулке. «Ключ» же ко второму слою тайны Чэнь Ань запрятал в самых глухих дебрях архива Управления по надзору за дворцовыми залами, на страницах давно забытого фолианта.

При мысли о том, сколькими изощрёнными зигзагами прошёл этот путь, Цзинчжэ невольно вздохнул. Чего же на самом деле хотел Чэнь Ань: чтобы он докопался до истины или чтобы так и остался в неведении?

Не приди ему в голову мысль перевестись в это управление, он прожил бы всю жизнь в полном неведении. Беспомощный перед прошлым. Зато — живой.

***

Когда Юнькуй пришёл навестить наставника, Цзян Цзиньмин крутил ему ухо, ставя в пример Цзинчжэ:

— Смотри на него и учись!

Юнькуй лишь добродушно ухмылялся:

— Учитель, вы же знаете, не даётся мне эта премудрость. Поручите лучше всё Цзинчжэ.

Цзян Цзиньмин от досады едва не задыхался:

— Разве я желаю тебе зла?!

— Да не даётся оно мне! — обиженно буркнул Юнькуй. Не то чтобы он не старался, просто грамота в голову не лезла. — Как гляну на иероглифы, так кажется, будто это сороконожки: в череп ползут, а в памяти ни один не держится.

Стоявший рядом Цзинчжэ поинтересовался:

— А как именно ты учишься?

— Ну... да вот так! — Юнькуй неопределённо покрутил руками.

Юнькуй не был совсем уж неграмотным. Под началом Цзян Цзиньмина он нахватался вершков: кое-какие знаки разбирал, хотя писать не умел вовсе. Помимо нескольких десятков обиходных иероглифов, прочие оставались для него тёмным лесом. А всё потому, что наука Цзян Цзиньмина сводилась к простому: он прочитывал слово вслух пару раз и искренне полагал, что ученик всё усвоил.

Узнав о подобных методах преподавания, Цзинчжэ лишь онемел.

Цзян Цзиньмин же искренне недоумевал:

— Экая невидаль! Что тут может быть сложного?

Цзинчжэ промолчал.

Бывают на свете люди, коим не суждено сдать государственные экзамены, но они взращивают великих мужей; а бывает и так, что первейший столп академии не способен вдолбить уму-разуму ни единого ученика. Причина кроется именно в этом. Сам Цзян Цзиньмин постигал грамоту шутя: ему достаточно было зацепиться за край, чтобы схватить суть. Однако подавляющее большинство людей устроено иначе.

В своё время, когда Цзинчжэ учился грамоте, Цэнь Сюаньинь разжёвывал ему каждую мелочь, терпеливо раскладывая всё по косточкам.

— Начальник управления, вы от природы наделены быстрым умом, — мягко произнёс Цзинчжэ. — Но обычные люди не способны схватывать всё на лету. Им приходится шаг за шагом, усердным трудом вбивать в память начертание и звучание каждого знака.

Для тех, кто обделён талантом, учение — тяжкий хлеб.

Ощутив поддержку Цзинчжэ, Юнькуй мгновенно повеселел:

— Вот именно, учитель! Пора бы вам смириться с тем, что ваш ученик — дурак дураком!

Цзян Цзиньмин аж задохнулся от смеха и досады. Слова Цзинчжэ звучали разумно, но этот щенок Юнькуй откровенно напрашивался на хорошую трепку!

— Ах ты паршивец!..

— А-а-а! Учитель, не деритесь! Цзинчжэ, спасай!

Юнькуй вопил так, что у Цзинчжэ заложило уши. Покорно держась за полы халата, который едва не сорвали с его плеч дурачащиеся гости, Цзинчжэ лишь вздыхал. Вы что, устроили тут прятки ровно император Цинь Шихуандин от убийцы? Всё бы ничего, да только роль столба почему-то досталась ему!

Нашутившись, Юнькуй уже без свидетелей тихо попросил Цзинчжэ научить его грамоте. На каллиграфию он не покушался, но хотел хотя бы уверенно читать.

После перевода в Управление по закупкам жизнь его складывалась неплохо, однако он быстро понял: чтобы удержаться там, одной честной службы мало. Требовались пронырливость и живой ум, иначе затрут и выживут. К тому же при закупках надо назубок знать рыночные цены и свободно разбираться в накладных, чтобы не дать себя обсчитать. Лишь теперь Юнькуй оценил наставления учителя. То, что прежде казалось нудной тоской, на деле оказалось жизненно необходимым.

Цзинчжэ, разумеется, согласился помочь.

Вскоре к их занятиям примкнули Хуэйпин и Шиэнь, а за ними подтянулся и Гушэн. Цзинчжэ никому не отказывал. Однако, дабы не привлекать лишнего внимания, место для уроков перенесли за пределы управления.

Гушэн искренне недоумевал:

— К чему такие предосторожности?

Занимайся они у себя, разошлись бы после уроков по каморкам — и дело с концом. Теперь же приходилось после тяжелого дня тащиться за ворота, отсиживать занятие и плестись обратно. Излишняя беготня только прибавляла усталости.

— Ещё как к чему! — с глубокомысленным видом изрёк Шиэнь и ткнул пальцем в сторону Цзинчжэ. — Он в нашем управлении всего пару месяцев, а уже стал любимчиком начальника Цзяна. Не будь вы с ним знакомы, разве ты сам не изошёл бы желчью от зависти?

Гушэн задумался. Что правда, то правда — великодушием он не отличался. Не будь Цзинчжэ его другом, он наверняка перемывал бы ему косточки за спиной.

Затем Шиэнь перевёл палец на Юнькуя:

— А этот? Хоть и вышел из наших стен, а теперь числится в Управлении по закупкам. Считай, чужак. А шныряет туда-сюда каждый день. Думаешь, всем это по нраву?

Хуэйпин, слушавший их с живым интересом, в отличие от молчаливого Гушэна, тут же полюбопытствовал:

— А третья причина?

— А третья... — Шиэнь с гордым видом поднёс к глазам исписанный лист бумаги и заговорщически ухмыльнулся: — Третья заключается в том, что учиться грамоте хотят многие, да не каждому выпадает такой случай!

Как тут не лопнуть от зависти?

Гушэн задумчиво погладил подбородок. Слова Шиэня заставили его прозреть. За те дни, что они занимались у Цзинчжэ, все они успели понять: наука — дело отнюдь не лёгкое. Мести и подметать — труд телесный, а грамота требует напряжения ума. Раньше, сдав смену, они собирались поболтать, а теперь даже неутомимый Шиэнь едва доходил до койки и проваливался в сон.

Но если они, ученики, так выматывались, то каково приходилось Цзинчжэ, их учителю? Всё его свободное время было расписано до минуты. Появись ещё кто-нибудь со стороны, у Цзинчжэ просто не хватило бы сил, да и Юнькуй с Шиэнем ни за что не согласились бы делиться.

По правде говоря, у них у всех имелся свой малый эгоистичный умысел. Цзинчжэ был их другом, и они искренне ценили его доброту. Но подсознательно им совсем не хотелось, чтобы кружок его друзей разрастался. И дело было не только в обычной человеческой ревности — они слишком хорошо знали характер Цзинчжэ.

Сходиться с людьми можно по велению сердца или по воле случая. Но подружиться с Цзинчжэ означало стать для него тяжёлой обязанностью. Он со святой бережливостью относился ко всему, чем владел, будь то вещи, люди или человеческая привязанность. А это слишком легко превращалось в неподъёмную ношу.

Пользуясь тем, что Цзинчжэ показывал Хуэйпину правильный нажим кисти, Гушэн подсел к Шиэню. Переглянувшись, они принялись тихо шептаться. За эти дни за спиной Цзинчжэ не раз распускали сплетни, но они быстро и без шума заткнули всех завистников.

Едва Цзинчжэ обернулся, чтобы проверить задания, оба мгновенно приняли наипреподобнейший вид и в едином порыве склонились над бумагой, состряпав скорбные мины над десятком заданных на сегодня иероглифов.

Из всех четверых Юнькуй ушёл дальше всех. Напор Цзян Цзиньмина в своё время сбил его с толку, ибо подобная наука годилась для гениев, но не для обычных людей. Стоило Цзинчжэ сменить подход, как Юнькуй быстро нагнал упущенное. Гушэн, Шиэнь и Хуэйпин двигались медленнее, однако впитывали знания с жадностью; случалось, что перед сном Цзинчжэ слышал, как Хуэйпин полушёпотом твердит заученные правила.

Однако из-за этого у самого Цзинчжэ почти не оставалось свободной минуты. Каждое пятое число месяца, выкраивая время для встреч с Жун Цзю, он вынужден был буквально с боем отвоёвывать каждый миг.

И Жун Цзю, естественно, это крайне не нравилось.

Цзинчжэ привычно прижался к нему, обняв за шею. И хотя Жун Цзю казался неприступным и холодным, он никогда не отвергал этой ласки.

— Я просто учу их грамоте, — тихо прошептал Цзинчжэ. — Вот освоят самое главное, и станет легче.

— Освоят? — ледяным тоном переспросил Жун Цзю.

Хэлянь Жун неспешно обнял Цзинчжэ за талию.

— И когда же, по-твоему, наступит это «самое главное»?

Цзинчжэ ненадолго задумался и нерешительно произнёс:

— Ну... хотя бы когда они смогут разбирать казённые бумаги без запинки?

Пальцы на его талии сжались ощутимее. Похоже, ответ Жун Цзю совсем не устроил.

— Научись они грамоте, глядишь, и начальство заметит, — тихо продолжил Цзинчжэ. — Появится шанс выбиться в люди.

Жун Цзю лениво поглаживал его мочку уха, неторопливо произнося:

— Слишком уж ты к ним добр.

— Они часто затыкают рты злым языкам у меня за спиной, — совсем тихо прошептал Цзинчжэ. — Думают, будто я ничего не замечаю.

Жун Цзю опустил взгляд, всматриваясь в блестящие глаза Цзинчжэ. Тот выглядел искренне довольным.

Он протянул руку, касаясь пальцем уголка глаза юноши. Густые ресницы трепетно задрожали, словно подёрнутые влагой. Жун Цзю остро захотелось прикоснуться к этой тёмной виноградине зрачка — проверить, действительно ли он так налился свежестью, что готов брызнуть соком от лёгкого нажатия.

Цзинчжэ чуть наклонил голову, и в тёмных глубинах его глаз отражение Жун Цзю едва заметно изменило положение.

Жун Цзю смотрел на него. А он — на Жун Цзю.

Помолчав, Цзинчжэ протянул руку и мягко провёл пальцем по краю брови спутника:

— Жун Цзю, ты будто сам не свой в последнее время. Что-то стряслось?

И дело было вовсе не в том, что они стали реже видеться.

Жун Цзю нахмурился и, глядя на юношу с привычной прохладой, неторопливо переспросил:

— С чего ты взял?

Цзинчжэ глубоко задумался. Не спроси он — и ломать голову не пришлось бы, но теперь... Как именно он уловил, что Жун Цзю едва сдерживает глухую раздражительность?

Он и сам не знал.

Знание пришло само собой, словно нечто разумеющееся. Если и пытаться объяснить, то разве что особым чутьём: оно просто возникло в нём, и он уловил правду.

Цзинчжэ даже не догадывался, насколько опасных вещей касался. Читать мысли государя или выслеживать его шаги — за любое из этих деяний полагалась смертная казнь.

Жун Цзю, выждав паузу, неспешно продолжил:

— Что ж, ты прав. Настроение у меня и впрямь паршивое.

Цзинчжэ поднял взгляд, внимательно слушая.

— На днях, стоило мне прилечь, как прибежал управляющий и разбудил меня воплями. Заявил, будто пойманную добычу кто-то забил и выбросил тушу. Лакомый, жирный кусок — его бы проглотить не раздумывая, с чего бы вдруг выбрасывать? — Голос мужчины звучал обманчиво лениво, но под этой небрежностью сквозил смертельный холод. — Скажи, Цзинчжэ, на кой чёрт мне удерживать при себе такого глупца?

... Забил и выбросил?

Цзинчжэ недоуменно моргнул, прогоняя странную оторопь:

— Раз прислужник сразу прибежал с докладом, значит, старался исполнить долг. Это куда лучше, чем если бы он утаил беду или промышлял предательством за твоей спиной.

— По-твоему, мне стоит сохранить ему жизнь?

— А разве ты его уже не пощадил? — Цзинчжэ мягко улыбнулся. — Будь он мёртв, ты бы даже не стал о нём вспоминать.

У Жун Цзю на всё имелось собственное мнение. Чьи-либо советы ему были ни к чему — он прекрасно знал, как поступить.

— И всё же, Цзинчжэ, как думаешь, зачем кому-то убирать добычу?

Цзинчжэ нахмурился. Похитить заветную добычу... да ещё и забить, выбросив останки... Раз управляющий переполошился, речь шла о чём-то невероятно ценном. Уничтожать такое — вопреки всякому смыслу.

— Кто-то хотел прибрать её к рукам, но боялся разоблачения, — осенило Цзинчжэ. — Вот и инсценировал убийство, чтобы замести следы!

Жун Цзю тихо вздохнул:

— Вот видишь, даже ты понял. Так с чего бы опытному управляющему не догадаться об этом?

Цзинчжэ призадумался. И то верно. Одни слуги и впрямь непроходимо глупы, а вот другие... похоже, давно сговорились с чужаками.

Поняв это, Цзинчжэ невольно заволновался:

— Ты знаешь, кто за этим стоит?

— Понятия не имею. — Голос Жун Цзю оставался невозмутимым. — Врагов у меня немерено, поди угадай, кто именно выкинул этот номер.

Впрочем, вычислить главного подозреваемого труда не составляло.

Цзинчжэ онемел.

«Да уж, удивительного мало, — подумалось ему. — С таким скверным нравом сыскать друзей было бы настоящим чудом».

— Однако дерзости и ума на подобную выходку хватит от силы у трёх-четырёх человек, — неспешно добавил Жун Цзю. — Все они — мои единокровные братья.

—... Мы ведь всё ещё про «добычу» говорим, верно?

Цзинчжэ опешил. С чего вдруг бытовая кража мгновенно превратилась в кровавые разборки за наследство? Раз в дело замешаны трое или четверо братьев, к чему говорить об этом так обыденно?!

Значит, под «забитой добычей» и впрямь подразумевался человеческий труп?!

— Как скажешь, так и будет, — легкомысленно отозвался Жун Цзю.

— Если твои братья замыслили недоброе, тебе стоит подготовиться заранее, — не удержавшись, предостереёг его Цзинчжэ.

В глазах Жун Цзю что-то блеснуло, губы исказились в улыбке — жутковатой, изломанной, отравленной неприкрытой злобой:

— Цзинчжэ... А ты не думал, что всю эту грызню между ними стравливаю именно я?

Цзинчжэ замер.

Жун Цзю умел сбивать с толку: время от времени в нём вдруг проглядывала ошеломляющая, пугающая жестокость. В его тоне сквозил настолько ядовитый оскал, будто он без стеснения заявлял: главный злодей здесь — он сам.

Значит, у Жун Цзю непростая семья, да и с братьями отношения откровенно скверные... Хотя Цзинчжэ слабо представлял, насколько глубока эта вражда.

Прежде Цзинчжэ избегал расспросов. Жун Цзю как-то обмолвился об этом вскользь и больше не возвращался к теме. Сегодняшний разговор был первым.

Осторожно взглянув на спутника и убедившись, что его настроение неожиданно улучшилось, Цзинчжэ с облегчением перевёл дух.

Иногда открывать скрытое в прошлом — не самая худшая затея.

Немного подумав, Цзинчжэ тоже неспешно заговорил о своих детских годах.

Он редко вспоминал то время. Казалось, за долгие годы прошлые дни и вовсе изгладились из памяти.

Он рассказал об усадьбе семьи Цэнь.

Госпожа Лю обожала персики, и отец посадил во дворе несколько деревьев. С наступлением ранней весны весь сад утопал в пышном цветении, и нежно-розовые лепестки навсегда стали для Цзинчжэ первым воспоминанием о весенней поре.

Весенний ветерок веял лаской, время от времени стряхивая с веток лепестковый дождь, и маленький Цзинчжэ с радостным писком вбегал в эту розовую метель. А матушка стояла под деревом с Лян'эр на руках и тепло улыбалась ему.

В том же дворе отец вырыл крохотный пруд. Госпожа Лю пустила туда мальковых карпов-парчовиков. Пусть прудик был совсем небольшим, рыбки прижились и быстро набрали силу.

А потом начали исчезать. Одна за другой.

Всё дело было в Цэнь Сюаньине: тот страстно любил рыбалку. Пока карпы оставались мелкими, он ещё держал себя в руках, но когда рыбины подросли и стали весело плескаться, выдержать подобное искушение он уже не мог. И вот солидный глава семейства полуночами тайком пробирался к пруду с удочкой, заодно вытаскивая из постели маленького Цзинчжэ, чтобы удить вместе!

Какая радость удить в одиночку? Какая услада, если в момент улова некому восхититься твоим мастерством?

Маленький Цзинчжэ души не чаял в отце и на любое его действие отзывался восторженными «Ого!», «Как здорово!» и «Отец, ты самый умелый!». Ослеплённый восхвалениями сына, Цэнь Сюаньинь с азартом переловил всех карпов до единого.

Что же до пойманной рыбы...

Цэнь Сюаньинь тайком переправлял улов на кухню, кухарка стряпала из него обеды, и вся семья с аппетитом уплетала собственное прудовое достояние.

Госпожа Лю раскрыла обман только благодаря Лян'эр.

Малышка тоже любила сидеть у воды, разглядывая карпов. Все оттенки чешуи она припомнить не могла, но пару ярко-оранжевых любимцев запомнила накрепко. И вот яркие оранжевые рыбки пропали, а вместо них в воде плескались лишь какие-то блеклые желтопузики!

В тот день гневливый крик матушки перепугал всю усадьбу. Маленький Цзинчжэ, которого госпожа Лю уличила в соучастии и заставила в наказание переписывать книги в кабинете, слышал этот рык до последнего слова. А малышка Лян'эр послушно лежала животиком на столе, «работала пресс-папье» для брата.

— Ну и попало же нам... — вздыхал тогда Цзинчжэ.

— Попало-попало! — вторила ему Лян'эр, смешно качая головой.

И они оба начинали тихонько хохотать.

Цзинчжэ казалось, будто многие вещи давно выветрились из памяти, и то, к чему не возвращаешься годами, уже не восстановить.

Но к его удивлению, стоило заговорить, как воспоминания хлынули неудержимым потоком. Словно глубоко внутри, под сердцем, всё это время таился тихий свет, поддерживавший его сквозь годы. Спустя столько лет он с удивительной отчётливостью помнил и смущённые оправдания отца, и то, как матушка крутила ему ухо.

До чего же светлые были времена...

Цзинчжэ тихо прижался к груди Жун Цзю.

Жун Цзю неторопливо спросил:

— Почему ты пошёл в дворцовые слуги?

Цзинчжэ чуть приоткрыл один глаз, глядя на него молча, без единого слова.

Жун Цзю слегка сжал его щёку и, чеканя каждый звук, произнёс:

— Молчишь? Впрочем, выяснить правду для меня — пара пустяков.

Жун Цзю склонил голову, и его тихий шёпот едва ощутимо коснулся уха Цзинчжэ:

— Семья разорилась, отец-чиновник увяз в казнокрадстве и был приговорён к обезглавливанию. Остальных постигли разные кары, а мать по пути в ссылку бросилась в воду вместе с младшей дочерью...

Жун Цзю излагал лишь ту версию, что предназначалась для чужих ушей. И всё же при слове «казнокрадство» Цзинчжэ заставил себя зажмуриться.

— Цзинчжэ, что ты хочешь сказать?.. — тихо, словно искушая, промолвил Жун Цзю. — Почему молчишь?

Его ладонь покоилась на груди юноши — прямо напротив сердца, будто сжав пальцы крепче, он мог вырвать его из груди живьём.

За внешним милосердием его слов и движений кроилось давящее, почти зловещее упорство. Чувства Цзинчжэ обострились до предела. Слегка нахмурившись, он произнёс:

— Жун Цзю, это только моё дело.

Прохладные пальцы Жун Цзю сжали щёки Цзинчжэ, заставив его губы вытянуться в бантик, и мужчина вальяжно проговорил:

— Цзинчжэ, а ты знаешь, что стало с последним человеком, который дерзнул меня проигнорировать?

С зажатыми щеками Цзинчжэ не мог вымолвить ни слова. Он лишь чуть приподнял голову и несколько раз хлопнул ресницами, беззвучно спрашивая взглядом: «И что же с ним случилось?»

— Посчитав, что уши ему без надобности, я их просто отрезал, — Жун Цзю поднял вторую руку и принялся поглаживать раковину юноши, а затем кончик его указательного пальца скользнул внутрь слухового прохода.

Уши у Цзинчжэ были невероятно чувствительны. Острая, зудящая волна прокатилась по всему телу, отозвавшись дрожью где-то в самой глубине черепа.

Это была чисто физиологическая реакция, совладать с которой юноша не мог. Испугавшись, что Жун Цзю продвинется ещё глубже, Цзинчжэ сжал его запястье и забился, издавая сдавленное мычание.

Жун Цзю всё же разжал пальцы.

На щеках Цзинчжэ остались алые отпечатки. Хотя они уже начинали бледнеть — Жун Цзю удерживал его с силой, достаточной лишь для того, чтобы пресечь попытки вырваться, — этот яркий след заставил взгляд императора потемнеть. Трудно было разобрать, что отразилось в его глазах: досада от того, что краснота сходит, или извращённое удовольствие.

— И что было дальше? — обретя способность говорить, выдохнул Цзинчжэ.

— Дальше? Полагаю, он стал слышать куда лучше, — невозмутимо отозвался Жун Цзю. — Ведь когда ничего не заслоняет слуховой проход, звукам ничто не мешает проникнуть внутрь, верно?

Цзинчжэ лишился дара речи.

Мрачная, леденящая дух шутка. Юноша лишь выдавил из себя пару неловких смешков.

***

Близость — и одновременно отчуждённость.

Пожалуй, именно этими словами можно было описать связь между Цзинчжэ и Жун Цзю.

Их чувства были глубоки. Несмотря на вечные заботы, Жун Цзю неизменно приходил к нему каждые пять дней, а Цзинчжэ незаметно для самого себя попустительствовал множеству его скверных привычек и странностей.

Цзинчжэ никогда ни с кем не сходился так близко и никого так не любил; эта всепоглощающая страсть захлестнула его с головой, смыв привычную рассудительность. Но в то же время между ними оставалась непроходимая пропасть.

Цзинчжэ не собирался открывать Жун Цзю правду о гнетущей его мести и тем более не помышлял использовать его влияние для расследования. Прежде всего потому, что не хотел втягивать Жун Цзю в эту опасную трясину.

Но была и другая причина, менее возвышенная. Как ни прискорбно признать, их близости исполнилось всего несколько месяцев. Срок слишком малый, чтобы доверять человеку жизнь и обнажать душу. Даже Минъюю, с которым они плечом к плечу выживали в запретном дворце, Цзинчжэ не обронил ни слова.

Симпатия — это одно, а таинства судьбы — совершенно иное. Цзинчжэ провёл между ними чёткую грань. Не будь он столь хладнокровен, его кости давно бы истлели.

И всё же в тот день по дороге назад сердце его сжималось от тихой печали.

Хуэйпин, заметив его подавленность, с участием спросил:

— Цзинчжэ, что с тобой?

Поселившись с Цзинчжэ под одной крышей, Хуэйпин знал о его маленьких тайнах куда больше прочих. К примеру, он ведал, что каждые пять дней юноша улучает свободную минутку и уходит к кому-то на встречу. Хуэйпин никогда не допытывался, кто этот загадочный знакомый, и даже если расспрашивали другие — хоть тот же Юнькуй, — лишь качал головой, притворяясь неведающим. Но ему было хорошо известно: возвращаясь в такие дни, Цзинчжэ сиял от счастья. Эту искреннюю радость было не укрыть.

Однако сегодня Цзинчжэ вернулся понурым, словно вымокший под проливным дождём щенок, виноватым и жалким.

— Кажется, я расстроил своего друга, — тихо произнёс Цзинчжэ.

Слуги из Управления по надзору за дворцовыми залами ничего не знали о Жун Цзю. Даже Хуэйпин догадывался о нём лишь по косвенным признакам: знал, что время от времени кто-то приходит, но ни разу не сталкивался с ним лицом к лицу.

— Не может быть, — мгновенно отозвался Хуэйпин. — С твоим-то кротким нравом — и кого-то обидеть?

Цзинчжэ подпёр щёку ладонью и задумчиво протянул:

— Может, дело в его скверном характере?

Хуэйпин усмехнулся:

— Судя по твоему виду, ты не слишком-то за него тревожишься.

Цзинчжэ качнул головой. Он хотел кое-что сказать, но вовремя прикусил язык.

На самом деле он смутно ощущал... властность Жун Цзю, его желание всё контролировать становилось лишь сильнее.

Прежде их общение напоминало молчаливое единодушие: Цзинчжэ не допытывался, чем Жун Цзю занимается на досуге, а тот не бередил прошлое юноши. Но сегодняшние слова Жун Цзю заставили Цзинчжэ осознать: границы имеют свойство сдвигаться шаг за шагом.

А человеческим желаниям и вовсе нет предела.

Приняв буйную, всепоглощающую страсть Жун Цзю, Цзинчжэ не потушил огонь — напротив, пламя лишь принялось с удвоенной силой пожирать дарованную ему любовь и ненависть, разрастаясь до небес.

Сидя в тишине на краю кровати, Цзинчжэ внезапно понял:

Чудовище, что теперь возвышалось перед ним, он выкормил своими собственными руками.

***

Из дворца Цяньмин выволокли уже третий труп.

Густой, ударяющий в нос запах крови давным-давно стал привычным; Ши Лицзюнь, не меняясь в лице, перешагнула через багряную лужу на полу и размашистым шагом направилась в глубину покоев. Но чем дальше она продвигалась, тем сильнее становилась кровавая вонь.

В центре зала застыла одинокая фигура.

Именно от этого человека исходил этот ужасающий, удушливый флёр смертоубийства.

Госпожа-чиновница остановилась в нескольких шагах и низко поклонилась:

— Ваше Величество, досмотр окончен. Помимо тех троих, ни у кого из слуг следов насекомых-гу не обнаружено.

Движения Ши Лицзюнь выглядели куда более скованными, чем обычно.

При обычных обстоятельствах во дворце Цяньмин не устраивали подобного разгрома, да и император Цзинъюань не бывал столь гневлив... Впрочем, если сравнивать с прошлыми годами, нрав государя стал куда мягче.

Но сегодня какой-то несчастный снова сумел разбудить в нём тирана.

Ши Лицзюнь мысленно вздохнула. Внешне она казалась строгой и суровой, но внутри у неё бушевало море любопытства. Из-за вечно холодной мины никто и помыслить не мог, что она любит посплетничать и подсмотреть за чужими делами ничуть не меньше командира Вэя.

Вот только сегодняшнее «зрелище» оказало слишком уж жуткое впечатление. От него стыла кровь в жилах.

Если император Цзинъюань не был занят государственными делами, отследить его шаги становилось невозможно. Он мог неделями не покидать дворец Цяньмин, а мог бесследно исчезнуть в любой момент. Слуги давно привыкли к подобным выхваткам своего владыки, поэтому, когда правитель неспешно вошёл в зал с улицы, Ши Лицзюнь лишь привычно натянула почтительную улыбку и сделала шаг навстречу.

Однако Ваше Величество даже не удостоил её взглядом. Проходя мимо гвардейца, он одним привычным движением выхватил из его ножен клинок.

У Ши Лицзюнь нервно задергалось веко. Догадка молнией пронзила её разум, но сталь императора оказалась быстрее любой мысли.

Служанка, лишь мгновение назад смирно стоявшая у входа, с ужасом опустила взгляд: остриё пробило ей грудь насквозь. Алая струя... принадлежала ей.

Она не успела даже возопить. Император выдернул лезвие, и тело мешком рухнуло на холодные плиты.

Но этим дело не кончилось.

Остриё императорского клинка принялось въедаться в живот мертвечины, превращая плоть в кровавое месиво, пока император ловким движением не выудил из изувеченных внутренностей белого, извивающегося червя.

Ши Лицзюнь изменилась в лице.

Император брезгливо стряхнул тварь на пол и, переступая через труп, с хрустом раздавил её каблуком. Ши Лицзюнь бросила короткий взгляд на стоящую за спиной служанку. Та, хоть и побледнела до синевы, мгновенно уловила приказ и кинулась исполнять: необходимо немедленно провести обыск!

Во дворце Цяньмин подобной скверне не было места!

Навстречу провинившимся шел правитель, с ног до головы окропленный чужой кровью, но перед дворцовым крыльцом царила зловещая, давящая тишина. Никто не смел бежать. Слуги замерли на месте — одни застыли истуканами, другие рухнули на колени.

Ужас проник в их кости и мозг, полностью лишив воли к сопротивлению.

Стража подняла с колен бледного до синевы евнуха. Не успел тот забиться в руках гвардейцев, как остриё вонзилось ему прямо в сердце.

— Х-кх...

Горячие брызги вновь окропили одежды императора Цзинъюаня.

Горло умирающего внезапно вздулось, заходило ходуном: внутри плоти что-то судорожно разрасталось, пытаясь вырваться наружу до того, как тело окончательно остынет.

Император не дал ему ни единого шанса. Спустя мгновение он оттолкнул прочь мертвеца с перерезанным горлом и отбросил длинный клинок. Похоже, все, кто находился в зоне видимости, уже лишились жизни. Когда паразитические насекомые-гу проникают в сосуды и добираются до сердца, человек обречён — узнай о заражении хоть сразу, спасения уже нет. Раньше или позже, а умирать придётся каждому из них.

Император Цзинъюань медленно поднялся по ступеням, оставляя за собой липкие, налитые кровью следы.

— Трупы сжечь. До единого.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Едва Ши Лицзюнь наклонила голову, как у подножия крыльца снова раздался шорох. Она поневоле вскинула взгляд и увидела евнуха из внутренней службы. Тот дрожал всем телом, лица на нём не было:

— Ва-ваше Величество...

Император Цзинъюань замер прямо перед ним.

Слуга прекрасно понимал, что сулит эта остановка. Предыдущих двоих государь заколол без тени сомнения, но никто из них не посмел оказать сопротивления. Неужто теперь настал и его черед?

Жалование во дворце Цяньмин всегда в разы превосходило выплаты в других покоях. И причина крылась в страшном: слуги здесь менялись с такой быстротой, какую невозможно даже вообразить.

— Ваше Величество, пощадите! Пощадите, раб не хочет умирать... — запричитал евнух, обливаясь слезами и собираясь пасть на колени.

Однако не успели его колени коснуться пола, как из рукава блеснула сталь. Скорбная мина на мгновение сменилась звериной свирепостью — выпад был нанесён с такой точностью и яростью, будто убийца выжидал этого часа всю свою жизнь.

— Кхм?.. — из горла евнуха вырвался хрип.

Нож не успел вонзиться в плоть. Запястье, сжимавшее рукоять, сжали стальные пальцы. Сила хватки оказалась такова, что даже инерция броска не помогла пробиться сквозь этот заслон.

Нападавший с ужасом наблюдал, как император собственными руками заворачивает лезвие обратно — к нему самому. Кости затрещали, не выдержав чудовищного давления.

Хруст.

Сустав с треском разлетелся. Завизжав от адской боли, евнух выронил отравленный кинжал прямо в ладонь императора Цзинъюаня.

И тот с помощью этого крошечного клинка принялся методично, кость за костью, разбирать предателя на части. Евнух оставался жив — он кричал и бился в конвульсиях до тех пор, пока государь не выудил из развороченного нутра извивающееся насекомое-гу. Пока насекомое-гу оставалось внутри, он изо всех сил поддерживал искорку жизни в истерзанной оболочке.

От воспоминания о том, во что превратилось то, что ещё недавно было человеком, Ши Лицзюнь пробрал ледяной озноб.

***

Когда три трупа обратились в горстки пепла, Ши Лицзюнь дождалась приговора.

Император Цзинъюань проговорил совершенно спокойно, не торопясь вытирая руки:

— Разве я не приказывал раздать благовония каждому? Откуда взялись упущения?

Его голос звучал тихо, почти ласково, но от тишины, нарушаемой лишь капающей с его одежды кровью, становилось жутко. Вонь стояла такая, будто дворец Цяньмин выкупали в кровавой реке.

Ши Лицзюнь мысленно кляла Нин Хунжу на чём свет стоит. За доставку и распределение агарового дерева отвечать должен был именно он. Этот проклятый старый евнух испарился в самый опасный момент, вынудив её подставлять голову под топор!

Впрочем, причину произошедшего Ши Лицзюнь уже успела выяснить.

Во дворце Цяньмин непрестанно курились благовония. Любой слуга, переступавший порог, пропитывался их особым, еле уловимым, но въедливым ароматом. Однако курильницы стояли лишь в боковых пристройках.

В главных покоях — и уж тем более там, где отдыхал сам правитель, — не должно было быть ни малейшего намека на парфюмерию. Император не выносил посторонних запахов.

Приказ исходил от самого государя, и дворцовой челяди приходилось крутиться как мухам на сковороде: в боковых залах дым стоял коромыслом, а перед очи правителя нужно было представать абсолютно «чистыми». В прошлый раз Нин Хунжу пришлось потратить немало сил, чтобы вытравить из одежды весь запах благовоний, прежде чем ночью предстать перед владыкой. Ведь разбуженный правитель был в стократ страшнее гневающегося.

Те трое несчастных служили исключительно у внешних дверей и почти никогда не переступали порог главного зала. По идее, времени, проведённого в боковых помещениях, им должно было хватить с лихвой, чтобы пропитаться защитным дымом. Да, последний из них был подослан намеренно, но пока благовония действовали, паразиты не могли проникнуть в тело, и дворец оставался в безопасности.

— Тринадцать дней назад шёл дождь со снегом, — почтительно доложила Ши Лицзюнь. — Драгоценная супруга изволила прибыть в обитель Вашего Величества под проливным дождём. Эти слуги встречали её на крыльце, и ненастье полностью смыло с их одежд защитный аромат.

Император Цзинъюань растирал платком кровавые подтёки, но липкая алая влага, казалось, пропитала его насквозь — она всё сочилась и сочилась с его одежд.

— Приготовь купель, — произнёс он, и его ледяной, пронизывающий до костей взгляд наконец остановился на Ши Лицзюнь. Чужое внимание отозвалось острой болью во всём теле, будто её полоснули по обнажённым костям. — И приведи Цзун Юаньсиня.

Ши Лицзюнь замёрзла, не веря своим ушам. А затем её обычно холодное, суровое лицо исказила ликующая улыбка.

— Ваше Величество... Вы согласны... согласны приняться за лечение?! — Голос её сорвался, и она со всей силы прикусила губу, не смея договорить.

Император Цзинъюань был тяжело болен.

Об этой страшной тайне знали лишь двое: она да Нин Хунжу. Прежде у них просто не было возможности пригласить достойного лекаря, но даже взойдя на престол, государь словно и не думал спасать свою жизнь — он наотрез запретил придворным врачам переступать порог дворца Цяньмин.

Это был дурной знак. Но ни Нин Хунжу, ни Ши Лицзюнь ничего не могли поделать.

Нрав повелителя оставался непредсказуемым. Порой Ши Лицзюнь охватывал липкий ужас: перед ней стоял владыка, державший в руках скипетр и державу, но одновременно он являлся чудовищем, запертым в стенах Запретного города, и бездушным изваянием, медленно гниющим на драгоценном троне.

Государю было всё равно. На всё на свете.

Он приказал жечь особые курительные составы, но запрещал приносить их в свои покои; он насквозь видел интриги Драгоценной супруги, но с извращённым любопытством наблюдал за её мышиной вознёй. Этот человек ни во что не ставил собственную жизнь, играя с ней, как с безделушкой... И в любой момент мог заиграться до смерти.

И вот этот безумец, не признававший ни людских законов, ни самого страха смерти, вдруг изъявил желание принять лекаря Цзун Юаньсиня!

Ши Лицзюнь едва не светилась от счастья. Она немедленно отдала все распоряжения, велев слугам с особой тщательностью вымыть каждую плиту в зале — осквернённая ядом и насекомыми-гу кровь не должна была оставить и следа.

***

В банных покоях император Цзинъюань наконец отмыл кожу от багровых разводов. Но сброшенные одежды всё ещё источали тяжелый, металлический дух бойни.

Он выглядел усталым. Опустив голову, правитель смотрел, как намокший платок медленно опускается на дно.

Иногда он обладал поистине ангельским терпением. А порой у Хэлянь Жуна не оставалось ни капли выдержки.

Стратегия «варить лягушку в теплой воде» хороша: медленно приучать добычу к теплу, чтобы она обжилась, утратила бдительность и уже никогда не смогла выпрыгнуть из золотой клетки. Вот только с Цзинчжэ эта хитрость не срабатывала.

Цзинчжэ был слишком чутким, осторожным зверьком. Его тело чуяло опасность раньше, чем разум успевал осознать угрозу, и инстинкты срабатывали мгновенно.

Он слишком чётко провел черту между тем, что дозволено, а что лежит под запретом.

Связь с «Жун Цзю» стала, пожалуй, самым безумным поступком в его жизни.

Конечно, можно было ждать, пока капля за каплей точит камень, пока не распустится бутон. Но терпение Хэлянь Жуна подошло к концу.

Всё началось с чистой случайности. Непонятная загадка... затем жалкая пичужка... следом — вымокший, виноватый щенок... и наконец — Цзинчжэ.

Он по-настоящему завладел помыслами Хэлянь Жуна, разбудив в нём давно угасшие страсти.

Желание плоти... жажда жить...

И то, и другое отличалось крайним, ненасытным жадством.

Импульсивная жажда бурлила под кожей; вместе с кровью, поддерживавшей угасающую жизнь, по жилам растекалось неукротимое безумие.

Ступая по мраморным плитам купальни, правитель погрузился в теплую воду. В его пальцах перекатывались два абсолютно чёрных шара из чёрного нефрита.

Сухой, чистый перестук камней ласкал слух, но всё же не шёл ни в какое сравнение с живым теплом.

Как бы этот твёрдый камень ни походил на две сочные виноградные косточки, он оставался мёртвым. Ему не хватало той влажной, трогательной нежности, что таилась в настоящих глазах.

Не заметно для него самого, пальцы сжались, и драгоценные минералы обратились в мелкую пыль, утекая вместе с водой.

Подделки бесполезны.

Вода смывала последние алые разводы, пока не стала кристально чистой. Хэлянь Жун поднялся из бассейна абсолютно нагим. На его груди, прямо напротив сердца, белел глубокий, страшный шрам, который по мере того, как он облачался в сухие одежды, скрывался под слоями шелка.

Император Цзинъюань взглянул в бронзовое зеркало на жуткое, рукотворное чудовище в человеческом обличье и тонко, хищно улыбнулся.

Он больше не намеревался терпеть.

http://bllate.org/book/16993/1586810