На следующее утро Яо Манъи проснулся от запаха жареного лука и яиц, и первой мыслью было: так пахнет дом.
Вторая мысль была менее поэтичной: всё тело ныло, будто его вчера выжали, как полотенце. Он перекатился на другую половину кровати, зарылся лицом в подушку, которая пахла Лу Таном, и с минуту не шевелился. За окном ещё носился тополиный пух. Одна пушинка прилипла к занавеске, и казалось, что вот-вот выпадет снег, хотя на дворе стоял июнь.
На кухне что-то звякнуло, потом раздалось тихое ругательство. Яо Манъи ухмыльнулся в подушку. Лу Тан готовил по-полицейски: быстро, решительно и с таким видом, будто допрашивает сковородку.
Он кое-как сел, нашёл на спинке стула чистую футболку Лу Тана, влез в неё и вышел. Футболка доходила ему почти до колен.
Лу Тан стоял у плиты в домашних штанах, спиной к двери. На столе уже были миска каши, тарелка с яичницей, нарезанные огурцы и непонятно откуда взявшиеся булочки.
— Проснулся? — Он не обернулся, но спина его будто видела. — Садись, не стой босиком.
— Откуда булочки? — спросил Яо Манъи, послушно устраиваясь на табуретке и подбирая ноги.
— Сходил к тёте Чжан на углу. Пока ты спал.
— Ты выходил на улицу? Я не слышал.
— Ты вообще ничего не слышал, — сказал Лу Тан и наконец повернулся. Взгляд его скользнул по футболке, по ногам, по ключицам и вернулся к лицу. Он кашлянул и поспешно поставил перед ним яичницу. — Ешь.
Яо Манъи взял палочки, откусил кусочек и честно сказал:
— Пересолено.
— Не придирайся.
— Но съедобно.
— Вот и ешь.
Яо Манъи ел, и уголки его губ всё время ползли вверх. Лу Тан сел напротив, подпёр подбородок рукой и смотрел, как он жуёт. Смотрел так откровенно, что Яо Манъи в конце концов поднял глаза:
— Что?
— Ничего.
— Говори.
Лу Тан помолчал, потом сказал:
— Вчера та ненормальная девчонка сказала одну вещь... про то, что я тебя в доме держу, как слугу. Ты после этого ничего не думал?
Яо Манъи отложил палочки.
— Думал.
Лу Тан напрягся.
— Думал, что сегодня надо протереть окна, — серьёзно продолжил Яо Манъи. — Пока пух не налип на стёкла. А то потом не отмоешь.
Лу Тан несколько секунд смотрел на него, потом рассмеялся, протянул руку через стол и взъерошил ему волосы.
— Вот же ты, мелочный тигрёнок.
— Это ты мелочный. Я просто аккуратный.
— Хорошо, аккуратный. Окна вымою я.
— Нет, вместе.
Они посмотрели друг на друга и одновременно отвели глаза, потому что после вчерашнего даже слово «вместе» звучало двусмысленно. Яо Манъи уткнулся в кашу. Уши у него горели.
После завтрака Лу Тан достал из чулана ведро и тряпки. Они вынесли во двор табуретку, и Яо Манъи, закатав рукава, принялся тереть стёкла веранды, а Лу Тан, стоя на табуретке, добирался до верхней рамы. С веток тополя за забором падали пушинки. Одна села Яо Манъи на ресницы, он смешно сморщил нос, и Лу Тан, не удержавшись, наклонился и сдул её.
— Руки заняты, — предупредил он, — так что просто потерпи.
— Я и терплю.
— Вид у тебя не терпеливый.
— Лу Тан.
— Да?
— Слезь с табуретки, пока не упал.
Лу Тан слез, но не потому, что испугался. В ворота постучали.
Стук был деликатный, два раза, потом пауза и ещё один. Лу Тан и Яо Манъи переглянулись.
— Лу Юэ? — предположил Яо Манъи.
— Она бы стучала так, будто ворота ей должны денег, — возразил Лу Тан, вытер руки о штаны и пошёл открывать.
За воротами стояла Ян И. Сегодня она была не в вчерашнем нарядном платье, а в простой светлой блузке и джинсах, волосы убрала в хвост. В руках у неё был пакет с фруктами и коробка, перевязанная лентой.
— Не гони, — сразу сказала она. — Я ненадолго. Вчера ушла как-то глупо, вот и решила вернуться и нормально извиниться. Я не знала, что у тебя тут...
— Жена, — подсказал Лу Тан.
— ...жена, — послушно повторила Ян И и, кажется, впервые за всё время улыбнулась по-настоящему. — Можно войти?
Лу Тан посторонился.
Яо Манъи уже успел сбегать в дом, надеть собственные штаны вместо футболки-платья и принести три стула. Ян И, увидев его, смутилась и протянула коробку:
— Это тебе, братик. Я не знала, что ты любишь, поэтому взяла то, что мне самой нравится. Вдруг тебе тоже понравится.
В коробке оказались пирожные: маленькие, аккуратные, с цветами из крема. Яо Манъи растерялся. Он привык, что ему приносят то, что любит Лу Тан.
— Спасибо, сестра. Я сейчас заварю чай.
— Не суетись, — сказала Ян И. Но он уже ушёл.
Ян И проводила его взглядом и тихо сказала Лу Тану:
— Хороший мальчик. Я вчера сказала глупость, вырвалось. Он на самом деле очень красивый, а ты, если честно, ничего особенного. Вот я и удивилась.
— Ты приехала извиняться или добивать? — мрачно спросил Лу Тан.
— Извиняться, — засмеялась она. — Но привычка есть привычка.
Они сидели во дворе под навесом. Яо Манъи принёс чай и разложил пирожные по блюдцам. Лу Тан ел с непроницаемым лицом, но по тому, как быстро исчезло второе пирожное, было видно: любит. Ян И заметила это и многозначительно подняла брови.
— Сладкоежка, — сказала она Яо Манъи. — С детства. Он тебе рассказывал, как однажды в школе стащил у меня целую коробку сладостей?
Яо Манъи широко раскрыл глаза:
— Нет.
— Сестра, — предупреждающе сказал Лу Тан.
— Мы тогда жили в одном дворе, — продолжила Ян И, не обращая на него внимания. — Мне было лет двенадцать, ему десять. Мама мне купила большую коробку конфет, я спрятала её в шкафу. А он в обед залез в окно, съел половину, а остальное... запихал обратно, будто ничего не было.
— Откуда ты знаешь, что это был я?
— У тебя на носу сахарная пудра была. Три дня потом ходил такой.
Яо Манъи прикусил губу, чтобы не рассмеяться, но плечи у него дрожали.
— Это клевета, — сказал Лу Тан.
— Он мне ещё потом конфеты возвращал, — добавила Ян И. — По одной, каждый день. Обёртки аккуратно складывал и клал в мою сумку. Ужасно трогательно, мне тогда казалось, что он вырастет романтиком.
— И вырос? — спросил Яо Манъи, глядя на Лу Тана с самым невинным видом.
— Вырос полицейским, — буркнул Лу Тан. — Это то же самое, только с наручниками.
Ян И расхохоталась. Она смеялась легко, от души, и напряжение, которое ещё висело в воздухе, рассеялось. Яо Манъи вдруг подумал: так вот она какая, «несбывшаяся любовь» Лу Тана. Никакой драмы. Просто добрая девушка, с которой в детстве делили двор, а потом жизнь развела.
Она допила чай и сказала уже серьёзнее:
— Я правда не знала, что у тебя кто-то есть. Родные мне сказали, что ты одинок и «пора», и я, дура, поверила, не уточнила. Хорошо, что ты вчера прямо всё сказал. Мне даже полегчало. Я и сама не горела желанием, просто думала: ладно, хотя бы знакомый человек.
— Прости, что так получилось, — сказал Лу Тан.
— Не за что. — Она покачала головой. — Но вот что я хочу сказать. Твоя сестра, та, что вчера с девочкой...
Лу Тан нахмурился.
— Она уходила очень странно. Я вышла следом, в проулке мы с ней поравнялись. Она плакала и не говорила ни слова, но потом вдруг сказала мне: «Я ведь не плохая». Я не знала, что ответить.
Лу Тан отвёл взгляд. Яо Манъи тихо поставил чашку.
— Я не прошу тебя прощать, — сказала Ян И. — Я не знаю вашей семьи и не лезу. Просто... она сказала это так, будто сама себе не верит. Мне показалось, ты должен знать.
Лу Тан долго молчал. Потом сказал:
— Спасибо, сестра.
Ян И ушла около полудня, пообещав прийти на свадьбу и принести подарок «посолиднее пирожных». У ворот она вдруг обернулась и сказала Яо Манъи:
— Береги его, братик. Он только выглядит железным.
— Знаю, — ответил Яо Манъи.
Она посмотрела на него внимательно, кивнула и ушла.
Когда ворота закрылись, Лу Тан ещё немного постоял, глядя на дорогу. Яо Манъи подошёл и взял его за руку, на этот раз не давя на жилку.
— Ты расстроился?
— Нет. — Лу Тан сжал его пальцы. — Просто думаю.
— О Лу Юэ?
— О том, какой я был дурак. Двенадцать лет она замужем, двенадцать лет я отдавал ей и молчал, считал, что так и надо. А вчера как прорвало.
— Ты не дурак, — тихо сказал Яо Манъи. — Ты просто устал быть тем, кто всегда отдаёт.
Лу Тан посмотрел на него и ничего не ответил. Только притянул к себе и положил подбородок ему на макушку. Они простояли так, пока на солнце не набежало облако.
Вечером, когда жара спала, а во дворе начали стрекотать цикады, в ворота снова постучали.
Теперь стук был совсем другой, робкий, будто стучавший сам не верил, что ему откроют.
Яо Манъи вытирал руки на кухне и услышал, как Лу Тан сказал за окном:
— Одна?
— Одна, — ответил голос Лу Юэ. Он был хриплый, словно она долго плакала. — Дочку у свекрови оставила. Брат, я на минуту. Скажу и уйду.
Яо Манъи замер у раковины. Он не хотел подслушивать, но окно было открыто, а двор мал.
Лу Тан не ответил, но шаги его удалились, потом послышался скрип стульев. Лу Юэ вошла и села.
— Я всю ночь не спала, — сказала она. — Муж на меня накричал, свекровь тоже. Они говорят: из-за твоего брата у ребёнка травма. А я сидела и думала: из-за какого именно брата? Из-за того, кто двенадцать лет мне приданое выплачивал в виде молчания?
— Лу Юэ...
— Дай договорить. — Голос её дрогнул. — Я привыкла считать, что мне всё должны. Родители умерли рано, ты меня растил, и я так и осталась маленькой. Ты ушёл в армию, вернулся с пособием, отдал мне всё, а я даже не спросила, на что ты живёшь. Потом дом, потом ещё что-то. Я ни разу не сказала «спасибо», а когда Ятоу вчера орала про твоего мужчину, я... — она замолчала, — ...я промолчала, потому что где-то глубоко подумала: а вдруг она права? Вдруг ты и правда оставишь дом ему? И мне стало страшно за себя, а не за тебя.
Во дворе повисла тишина.
— Я этого не хотела, — сказала Лу Юэ совсем тихо. — Но я так подумала. И мне стыдно.
Лу Тан произнёс ровным голосом:
— А что ты думаешь теперь?
— Что дом твой. Что ты вправе делать с ним что хочешь. И что Манъи... — она запнулась, — ...Манъи вчера смотрел на меня так, как будто не злился. Я не заслужила.
Яо Манъи не выдержал. Он вытер руки, взял поднос с чаем, на котором стояла третья чашка, и вышел.
— Сестра, — сказал он и поставил чашку перед Лу Юэ.
Она подняла красные глаза и вдруг встала.
— Прости меня, — сказала она. — За слова Ятоу и за то, что я не остановила. Я не хочу, чтобы ты думал, что в нашей семье все такие.
Яо Манъи растерялся. Он перевёл взгляд на Лу Тана, но тот отвернулся, делая вид, что очень интересуется крышей сарая.
— Не надо вставать, — мягко сказал Яо Манъи. — Выпейте чаю, пока горячий. Ребёнок ещё маленький, дети повторяют то, что слышат дома. Вы это поймёте и всё исправите, я уверен.
Лу Юэ закрыла рот ладонью. Плечи её затряслись. Яо Манъи подвинул ей салфетки, и Лу Тан сказал, не оборачиваясь:
— Я тоже был резок.
— Нет, ты был прав, — всхлипнула она.
— Я был прав, но мог сказать иначе.
Они помолчали. Лу Юэ вытерла лицо, высморкалась и вдруг хрипло засмеялась:
— Ты в детстве, когда меня ругал, всегда потом совал мне конфету.
— У меня нет конфет, — буркнул Лу Тан.
— У нас есть пирожные, — сказал Яо Манъи и убежал на кухню.
Лу Юэ ела пирожное и снова плакала, но теперь тише и как-то легче. Лу Тан сидел рядом, не обнимал её, но положил руку ей на плечо.
— Дочь пусть пока поживёт у бабушки, — сказал он наконец. — Мне нужно время. И ей нужно научиться, что чужое трогать нельзя. Пусть на каникулах помогает по хозяйству. Не наказание, а чтобы поняла, что значит труд.
— Я займусь, — кивнула Лу Юэ. — Обещаю.
— На свадьбу придёшь.
Она подняла голову.
— Ты хочешь... чтобы я пришла?
— Ты моя сестра, — просто сказал Лу Тан. — Но без выходок.
— Без выходок, — повторила она и вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — Брат, ты по-прежнему мерзкий.
— Это у нас семейное, — сказал Лу Тан.
Она ушла, когда небо уже окрасилось розовым. У ворот она ещё раз обернулась, посмотрела на Яо Манъи и неловко поклонилась. Он поклонился в ответ, и оба вдруг рассмеялись.
Когда ворота закрылись, Яо Манъи сел на ступеньку крыльца, подтянул колени и положил на них голову. Лу Тан сел рядом.
— Устал? — спросил он.
— Немного. День вышел длинный.
— Прости, что втянул тебя.
— Ты меня не втягивал, — сказал Яо Манъи. — Я сам хотел быть здесь.
Лу Тан помолчал, потом сказал то, о чём думал, видимо, весь день:
— Завтра пойдём в управление недвижимости.
— Зачем?
— Переоформить дом. Я не шутил про свидетельство.
Яо Манъи вскинул голову.
— Лу Тан, не надо. Я не из-за этого...
— Знаю, что не из-за этого. Поэтому и хочу. — Лу Тан взял его за подбородок и повернул к себе. — Мне не нужны гарантии, что ты не уйдёшь, мне нужно, чтобы ты знал: это твой дом. Не мой, на который ты имеешь право, а твой. Понимаешь?
— Не понимаю, — упрямо сказал Яо Манъи. — Зачем так торопиться?
— Потому что я старый мужик, — сказал Лу Тан и усмехнулся. — А старые мужики торопятся, пока есть силы.
— Ты мне не старый.
— Для тебя я старый.
— Тогда я старый тоже.
— Тебе двадцать пять.
— Душой — все сорок, — серьёзно сказал Яо Манъи. — Иначе зачем я бы выбрал тебя?
Лу Тан не выдержал и поцеловал его. Поцелуй вышел долгий, тихий, пахнущий чаем и кремом от пирожных. Когда они оторвались друг от друга, небо уже потемнело, а в траве засветились первые светлячки.
— Ладно, — сдался Яо Манъи. — Завтра пойдём. Но потом я куплю тебе новую рубашку. Ты в этой ходишь уже третий год.
— Она удобная.
— Она вытянулась на локтях.
— Это придаёт ей характер.
— Это придаёт ей вид половой тряпки.
— Мелочный тигрёнок.
— Расточительный полицейский.
Они продолжали препираться вполголоса, пока не стало совсем темно. Потом Лу Тан поднялся, потянул Яо Манъи за руку, и они пошли в дом. Погасили свет на кухне, проверили замок, задёрнули шторы, на этот раз вовремя.
В комнате Лу Тан сел на край кровати, снял часы и положил их на тумбочку. Яо Манъи достал из шкафа запасное одеяло, потому что ночью становилось прохладно, и заметил на подоконнике тополиную пушинку, которая залетела внутрь несмотря на сетку.
— Смотри, — сказал он, осторожно взяв её на ладонь. — Пробралась.
— Упрямая, — отозвался Лу Тан. — Прямо как некоторые.
— Это комплимент?
— Это констатация.
Яо Манъи выпустил пушинку в окно. Она поплыла в темноту, мерцая в свете фонаря, и растворилась.
Он лёг, придвинулся к Лу Тану и положил голову ему на плечо. Тот выключил лампу.
Какое-то время они лежали молча. Где-то далеко проехала машина, сторож у соседнего двора кашлянул, залаяла собака и тут же смолкла.
— Лу Тан, — позвал Яо Манъи.
— М-м?
— Спасибо, что тогда закрыл дверь.
— Какую?
— В ванной. Помнишь?
Лу Тан хмыкнул, и в темноте было слышно, что он улыбается.
— Это было самое трудное решение в моей жизни.
— Я знаю. Поэтому и говорю спасибо.
— Знаешь, а я сегодня подумал, — медленно сказал Лу Тан. — Всю жизнь я считал, что мне нечего дать. Деньги, дом, должность, всё так себе. А ты пришёл и почему-то остался.
— Остался, потому что ты оказался лучше, чем всё это.
— Льстец.
— Вовсе нет.
Лу Тан обнял его крепче и ничего не ответил. Яо Манъи слушал, как у него бьётся сердце: ровно, спокойно, привычно. Постепенно этот стук убаюкал и его самого.
— Спи, — тихо сказал Лу Тан. — Завтра много дел.
— Угу.
— Окна ещё не домыли.
— Домоем.
— Вместе.
— Вместе, — согласился Яо Манъи, уже проваливаясь в сон.
Над городом всё ещё летел тополиный пух. Он оседал на подоконниках, на крышах, на волосах прохожих, и никто не пытался его смести, потому что к июню все привыкают. Лето только начиналось, и впереди у них было столько всего: бумаги, свадьба, сестра с неловкими извинениями, мытьё окон и пирожные, которых Лу Тан никогда не признает любимыми.
Но это будет завтра. А сегодня была ночь, тёплая, тихая, пахнущая травой и чаем, и двое людей, которые наконец-то перестали бояться утра.
Лу Тан закрыл глаза последним. Прежде чем заснуть, он ещё раз подумал, что из всех решений, принятых им в жизни, самым правильным было то, что он остановился и закрыл ту дверь. Потому что за ней, как оказалось, ждал не соблазн, а целая жизнь.
И от этой мысли ему стало так хорошо, что он улыбался даже во сне.
http://bllate.org/book/16125/5414232
Сказали спасибо 0 читателей