Готовый перевод After the Divorce, I Became the Tycoon’s Sweetheart / После развода я стал любимчиком магната: Глава 37. Пытка - 1

Лу Тинфэн вернулся домой глубокой ночью, вымотанный до предела после бесконечных совещаний; его глаза слипались, мысли путались, а каждый мускул тела ныл от накопившейся усталости, словно свинец. Едва он переступил порог особняка, пахнущего дорогим паркетом и тишиной, как тётушка Сюй с тревогой бросилась ему навстречу:

— Молодой господин, господин Хэ Ян уже целый день ничего не ел. Я боюсь, что с ним может случиться беда... — она осеклась, не договорив, но в её дрожащем голосе звучала неподдельная тревога за жизнь пленника.

Лу Тинфэн устало помассировал переносицу, сбросил тяжелое, пропитанное холодным ночным воздухом пальто прямо в руки подоспевшей служанки и, не проронив ни слова, решительно направился к кладовой, где теперь ютился Хэ Ян. Его шаги гулко и зловеще отдавались в мертвой тишине длинного коридора, нарушая хрупкий покой спящего дома и эхом отражаясь от высоких потолков.

Резко распахнув дверь, Лу Тинфэн ворвался в затхлый воздух каморки и увидел съежившуюся у крошечного, затянутого паутиной и пылью окошка фигуру. Хэ Ян безмолвно взирал на тусклый задний сад, залитый болезненно-желтым, мигающим светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь грязное стекло. В его согбенной, хрупкой позе читалось столько безысходности и глубокого отчаяния, что странное, непонятное самому Лу Тинфэну чувство вдруг сжало его сердце, словно чья-то ледяная рука стиснула его в железный кулак. Шаги Лу Тинфэна гулко раздавались в тишине маленькой, сырой комнаты, приближаясь к сидящему, но Хэ Ян даже не обернулся. Он словно окаменел, прирос к этому ледяному полу, глядя в никуда, в абсолютную пустоту и темноту за мутным стеклом, будто растворяясь в ней.

— Ты не желаешь говорить со мной? — голос Лу Тинфэна прозвучал неожиданно тихо, почти шепотом, но в каждом звуке таилась скрытая угроза.

Ответом было лишь тяжелое молчание. Тишину нарушало только тихое, прерывистое дыхание Хэ Яна, выдававшее его внутреннюю дрожь и страх.

— Кажется, у тебя есть младший брат... — Лу Тинфэн сделал многозначительную паузу, смакуя каждое слово и внимательно наблюдая за малейшей реакцией жертвы. — Интересно, что с ним станется, если ты продолжишь так же глупо упорствовать?

Хэ Ян резко обернулся, впившись в Лу Тинфэна взглядом, полным животного отчаяния и слепой ярости. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском, и в них плескалась такая чистая, концентрированная ненависть, какой Лу Тинфэн никогда раньше не видел в этом всегда кротком и покорном человеке.

— Чем тебе помешал мой брат?! — голос Хэ Яна дрожал, срываясь на пронзительный визг от бессильной ярости и страха. — Не смей его трогать! Слышишь меня? Не смей даже думать об этом!

— Ты будешь сидеть здесь смирно, беспрекословно выполнять все мои приказы и навсегда забудешь о любых мыслях о разводе или побеге, — произнес Лу Тинфэн холодно и отстраненно, словно судья, выносящий окончательный и обжалованию не подлежащий приговор. — Это мое последнее предупреждение. Иначе ты на собственной шкуре узнаешь, какова истинная, разрушительная цена моего гнева. Ты понял меня?

— Ты... ты мне угрожаешь? — Хэ Ян смотрел на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами, не веря своим ушам.

Лу Тинфэн ответил лишь ледяной, торжествующей усмешкой, в которой не было ни капли тепла. Это была улыбка абсолютного победителя, который непоколебимо уверен, что загнанная в угол, лишенная сил жертва никуда не денется и полностью принадлежит ему.

— Ты всё никак не можешь простить мне то, что я якобы столкнул твою драгоценную Чжао Либин с лестницы! — голос Хэ Яна сорвался на пронзительный, истеричный крик, в котором звучала такая невыносимая, физическая боль, что, казалось, сами тонкие стены этой проклятой комнаты должны были содрогнуться и рухнуть от этого звука. — Что мне ещё сделать, чтобы выжечь эту слепую, иррациональную ненависть из твоего черствого сердца?! Что я должен сделать, чтобы ты наконец перестал меня методично терзать и уничтожать?!

Он тяжело задыхался, хватая ртом воздух, слова вылетали из его сдавленной груди с трудом, перемежаясь горькими, судорожными всхлипами, разрывающими тишину.

— Да, я был виноват! Я кругом виноват перед тобой и твоей семьей! Мне не надо было так жадно цепляться за этот пустой титул «госпожи Лу», не надо было становиться у вас на пути, не надо было годами тешить себя жалкой, дурацкой надеждой, что ты когда-нибудь сможешь меня искренне полюбить! — Горячие, соленые слезы неудержимым потоком текли по его мертвенно-бледным щекам, но он даже не пытался их вытереть, позволяя им падать на пол. — Я прошу прощения! Я признаю, что был неправ во всем! Прости меня, слышишь?! Тебе этого мало для полного морального удовлетворения?!

Этот отчаянный крик, полный искренней, разрывающей душу боли и едва сдерживаемых рыданий, заставил Лу Тинфэна буквально поперхнуться спертым воздухом комнаты. Тяжелый, горячий ком застрял у него в горле, напрочь лишая возможности говорить или дышать. Что-то опасное, теплое и человеческое дрогнуло в его ледяном, закаленном сердце, но он мгновенно, грубым усилием воли, подавил это непрошеное, слабое чувство жалости. Разговор оборвался, так и не начавшись по-настоящему. Лу Тинфэн молча, резко развернулся на каблуках и вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь, оставляя Хэ Яна наедине с его невыносимой болью и эхом собственных криков.

Выйдя из затхлой кладовой, Лу Тинфэн коротко и властно приказал тётушке Сюй немедленно приготовить горячую, питательную еду и отнести её пленнику, после чего сам поднялся в свою просторную спальню на втором этаже. Там он долго стоял у огромного панорамного окна, глядя в черную, поглощающую все ночную бездну города, пытаясь разобраться в том странном, колющем чувстве вины и жалости, которое так неожиданно и неприятно сжало его сердце там, внизу, в темноте.

Для Хэ Яна наступила новая, кошмарная реальность: существование без телефона, без связи с внешним миром, без права переступить порог этой сырой комнаты. По ночам проникающая сквозь щели сырость и ледяной холод пробирали до самых костей, заставляя его худое тело неконтролируемо дрожать под тонким одеялом. Весь его когда-то огромный и яркий мир сузился до четырех облупленных стен этой проклятой каморки и крошечного, мутного окошка, за которым царила лишь беспросветная, давящая темнота. Он медленно, день за днем, сходил с ума от тотальной безысходности, давящего, сводящего с ума одиночества и мучительного осознания полной невозможности что-либо изменить в своей судьбе. Старый, дисковый городской телефон в пыльном углу комнаты был давно отключен и покрыт толстым слоем серой пыли — некому было позвонить, не у кого попросить помощи или совета. Кричать в окно было абсолютно бесполезно: охранники снаружи, одетые в темные формы, были глухи к любым мольбам и крикам, выполняя приказ хозяина с пугающей, роботизированной точностью и равнодушием.

Тётушка Сюй, конечно, панически боялась даже подумать о том, чтобы тайно передать ему рабочий телефон или помочь организовать побег. Она была искренне, по-матерински добра к нему, но животный, первобытный страх перед непредсказуемым гневом молодого господина был гораздо сильнее её сострадания. Всё, что она могла для него сделать в этих условиях, — это регулярно приносить горячую, домашнюю еду, рассказывать тихие, забавные истории из далекого детства Лу Тинфэна, пытаясь хоть немного отвлечь его измученный разум разговором и скрасить невыносимое, липкое одиночество.

Хэ Ян понимал и искренне ценил доброту пожилой женщины, дорожа каждой спокойной минутой, проведенной в её тихом обществе, но его израненное, кровоточащее сердце четко и беспощадно знало горькую правду: Лу Тинфэну он глубоко, абсолютно безразличен. Вся эта показная забота была лишь жалкой, лицемерной попыткой загладить вину хозяина, бесполезной и бессмысленной подачкой, продиктованной исключительно угрызениями совести, и ничем более. Монотонные дни сливались в одно неразличимое, серое пятно времени. Он молча, без аппетита ел принесенную еду, механически, не вникая в смысл, листал старые, пахнущие плесенью книги, которые тётушка Сюй приносила из пыльной домашней библиотеки, и иногда, чтобы хоть как-то заглушить разъедающую изнутри тоску, помогал ей печь простые, сладкие пирожные. Его руки автоматически, на мышечной памяти, выполняли привычные действия, замешивая мягкое тесто, но его мысли были далеко-далеко — там, где звонко смеялся Жуйси, где радостно виляла хвостом собака Кека, где находилась их маленькая, но такая невероятно уютная и теплая квартирка, ставшая теперь недостижимой, болезненной мечтой.

Однажды, внимательно наблюдая за ним во время чаепития, тётушка Сюй с теплой, ободряющей улыбкой заметила:

— Хэ Ян, вы в последнее время словно заметно поправились. Лицо посвежело, исчезла землистая бледность, появился здоровый, живой румянец. Вы даже внешне похорошели. Прямо глаз радуется, глядя на ваши изменения.

Только сам Хэ Ян знал эту страшную и одновременно прекрасную, пугающую правду. Он осторожно, украдкой оглянувшись на закрытую дверь, положил ладонь на свой живот под широкой, свободной домашней одеждой. Живот его понемногу, незаметно для постороннего, неискушенного глаза, начинал округляться — ребенок внутри него активно рос и развивался, требуя ресурсов. Каждый новый день приносил маленькие, едва уловимые, но необратимые изменения в его истощенном теле. Скоро Лу Тинфэн неизбежно заметит эти физические перемены. Он не слепой и не глупый. А Хэ Ян понимал всей душой, что не может, не имеет никакого морального права потерять этого ребенка. Это было единственное, что осталось у него в этой полностью разрушенной жизни. Единственный теплый луч света в окружающей его кромешной, ледяной тьме отчаяния.

Несколько дней Лу Тинфэн не появлялся дома, погруженный в работу или, что более вероятно, сознательно избегая встречи с мужем. В огромном особняке царила гнетущая, давящая тишина и пустота, нарушаемая лишь мягкими шагами тётушки Сюй и незримым, но ощутимым присутствием молчаливых охранников за высокими окнами. Однако вскоре эту мертвую тишину грубо нарушил неожиданный визит матери Лу Тинфэна.

Госпожа Мэйси была женщиной невероятно гордой, властной и избалованной, выросшей в атмосфере абсолютной роскоши и всеобщего, подобострастного обожания. С самого раннего детства ей не знали ни в чем отказа, каждое её малейшее желание исполнялось прислугой по первому же щелчку изящных пальцев. Она вышла замуж за Лу Юйвэня не по холодному финансовому расчету, а по большой, страстной любви — редкая, почти сказочная удача в их циничном высшем кругу, что ещё больше укрепило её непоколебимую, нарциссическую веру в собственную исключительность и священное право диктовать правила игры окружающим. Два главных мужчины в её жизни — преданный муж и обожаемый сын — буквально боготворили её. Они носили её на руках, исполняли любые, даже самые абсурдные и дорогостоящие капризы, окружая её удушающей гиперопекой и вниманием двадцать четыре часа в сутки.

И единственным темным, несмываемым пятном на её безупречной, отполированной репутации, жестоким ударом по её гипертрофированной аристократической гордости, был унизительный факт того, что её единственного, драгоценного сына когда-то насильно, против его воли, женили на мужчине. Для неё это было не просто социальным неудобством, а глубоким личным оскорблением и позором. Хэ Ян мог быть объективно красивым и статным, но какая от него была практическая, династическая польза? В её узких, консервативных глазах он был бесплоден, как сухая, мертвая ветка. Он не мог продолжить древний род традиционным, понятным ей путем, не мог породнить могущественную семью Лу с другой достойной, влиятельной династией. Даже узнав позже от свекра шокирующий факт, что этот мужчина физиологически способен выносить и родить ребенка, госпожа Мэйси ни на йоту не изменила своего брезгливого отношения. Для неё он навсегда оставался чужим, низким и ненавистным существом, недостойным их крови. Его плебейское происхождение, по её твердому убеждению, нельзя было скрыть никакими купленными титулами или брачными контрактами. «Мямля, забитый неудачник, вылезший из самой грязи», — так она уничижительно характеризовала его про себя, испытывая почти физическое, тошнотворное отвращение при одной только мысли о необходимости находиться с ним в одном пространстве.

В этот раз она решила лично, без предупреждения, навестить это так называемое «семейное гнездышко», чтобы своими придирчивыми глазами убедиться, в каких именно условиях живет её любимый, избалованный мальчик, и не пропадает ли он зря, деградируя в этом доме. Приехав, она с видимой досадой и раздражением узнала, что сын задерживается на важной работе, и в доме сейчас находится только этот... неприятный ей Хэ Ян. Одна лишь мысль о необходимости вести светскую беседу с ним вызывала у неё приступ глухого, неконтролируемого раздражения и брезгливости.

— Мама, ваш чай, — тихо, почти шепотом произнес Хэ Ян, дрожащими от напряжения руками подавая ей изящную чашку с её любимым, дорогим сортом тегуаньиня. Он изо всех сил старался сделать всё идеально, проявить максимум возможного уважения и подобострастия, но сильное, парализующее волнение предательски сковывало его движения, делая их дергаными.

Его пальцы были неуклюжими и непослушными от животного страха. Он случайно, неловко обжег тыльную сторону своей тонкой ладони струей крутого кипятка, но даже не вскрикнул, лишь слегка, едва заметно поморщившись от острой боли. Госпожа Мэйси лишь скользнула по нему быстрым, холодным, оценивающим и презрительным взглядом, мгновенно заметив его неловкость и слабость, но высокомерно промолчала, даже не удостоив его банальным вопросом, не больно ли ему. Для неё его физическая боль и дискомфорт не имели абсолютно никакого значения, они были ниже её достоинства.

Медленно, с нарочитой, театральной расстановкой пригубив ароматный, горячий чай и смакуя его изысканный вкус, она наконец соизволила заговорить, нарушив тягостное молчание. Её голос был холоден, резок и безэмоционален, как ледяной зимний ветер, бьющий прямо в незащищенное лицо:

— Впредь, пожалуйста, не смей и не думай называть меня «мамой», — произнесла она четко и властно, ставя тонкую фарфоровую чашку на полированный стол с легким, но значимым стуком. — Ты и сам, будучи неглупым человеком, прекрасно понимаешь, что наша уважаемая семья была категорически, принципиально против этого неравного брака с самого первого дня. Мы дали свое вынужденное согласие только потому, что дедушка находился при смерти, и у нас, к сожалению, не осталось другого выбора. Так что не строй никаких розовых иллюзий относительно своего реального места и статуса в этой семье.

Хэ Ян замер на месте, чувствуя, как твердая земля предательски уходит из-под его ног. Эти жестокие, беспощадные слова обрушились на него, словно ушат ледяной, грязной воды, мгновенно смывая последние, хрупкие остатки надежды на любовь и принятие. Он действительно, в своем наивном неведении, не знал, что их брак с Лу Тинфэном был лишь циничной, вынужденной мерой, продиктованной последней волей умирающего старика. Все эти два года он жил в сладком, но ложном плену собственных иллюзий. Он думал... он искренне, всем сердцем надеялся...

Два года назад он с первого взгляда, без памяти влюбился в харизматичного Лу Тинфэна, и тот, казалось, отвечал ему теплой взаимностью: часто улыбался, легко шутил, был нежен и подчеркнуто заботлив. Когда Хэ Ян впервые забеременел, его мучил изнурительный, сильный токсикоз, и внимательный дедушка, заметив его болезненное состояние, лично отвез его в лучшую клинику. Узнав о беременности, старик, движимый желанием сохранить наследника, настоял на немедленной, тихой свадьбе, чтобы юридически узаконить положение будущего ребенка. Тогда юный и влюбленный Хэ Ян наивно полагал, что они создают настоящую семью, потому что искренне любят друг друга и с нетерпением ждут общего малыша. Ему казалось, что это так естественно, так правильно и удивительно судьбоносно.

Но позже, уже после свадьбы, дедушка с тяжелым сердцем признался, что Лу Тинфэн еще совершенно ничего не знает о беременности, и строго велел Хэ Яну сначала официально расписаться, а уже потом, в подходящий момент, сообщить мужу эту «радостную новость». Хэ Ян, слепо доверяя мудрому старику, беспрекословно послушался. Кто же мог тогда знать, что ребенок внезапно, трагически погибнет из-за сильного стресса и медицинских осложнений, и эта страшная, кровавая тайна навсегда останется похороненной только между ним и умирающим дедушкой. И только спустя долгий год после смерти деда, когда отношения с Лу Тинфэном окончательно и бесповоротно разрушились, а муж стал невыносимо холоден, отстранен и жесток, Хэ Ян узнал горькую, разрушительную правду о истинной, корыстной природе их брака. Правду, которая безжалостно разбила его доверчивое сердце на тысячи мелких, острых осколков, оставив внутри лишь вечную, ноющую боль и сокрушительное понимание собственного полного ничтожества в глазах могущественной, холодной семьи Лу.

http://bllate.org/book/16098/1506021