Готовый перевод A Genius Writer in a Western Fantasy World / Я стал гением слова в мире западного фэнтези: Глава 35

Глава 35

Литературные салоны графини Синтии Кэмпбелл по традиции открывались субботним вечером, незадолго до званого ужина.

Сам ужин был назначен на половину восьмого. Согласно правилам хорошего тона, гостям следовало прибывать точно в срок: опоздание более чем на пятнадцать минут считалось верхом неприличия, впрочем, как и слишком раннее появление на пороге.

Около половины седьмого Линь Уцзю покинул стены тюрьмы. Отклонив предложенный издательством «Глория» экипаж, он решил пройтись пешком.

В последнее время это стало его привычкой. Тело прежнего владельца было донельзя слабым, и Саймон резонно посоветовал юноше ежедневные прогулки для укрепления здоровья. К тому же личное знакомство с улицами Санн, возможность окунуться в гущу городской жизни и столкнуться с самыми разными типажами помогали Линю Уцзю собирать бесценный материал для творчества.

В ту пору в городе не существовало единых правил дорожного движения, не говоря уже о светофорах. Экипажи носились по мостовым как вздумается, и новости о несчастных случаях то и дело попадали в колонки происшествий. Даже само понятие «тротуар» только входило в обиход — путеводителям приходилось специально разъяснять приезжим, что это за приподнятая на несколько дюймов кромка дороги. В оживленных торговых кварталах начали устанавливать столбики, напоминающие пушечные ядра, чтобы хоть как-то отгородить пешеходов от потока транспорта.

Вечером свет газовых фонарей отчетливо выхватывал из мглы мириады крошечных частиц, кружащихся в тумане. Линь Уцзю прижал к лицу платок, соорудив подобие простейшего респиратора. Толку от такой фильтрации смога было немного, но это давало хоть какое-то психологическое утешение. И всё же время от времени он заходился в сухом кашле.

Этот платок, прижатый к носу, порой вызывал у него странное, мимолетное ощущение, будто он всё еще находится на Земле. Прохожие тоже кутались в шарфы, защищаясь от копоти; этот аксессуар стал в Санн предметом первой необходимости для любого, кто отваживался выйти из дома.

Проходя по Глостер-стрит, Линь Уцзю обнаружил, что путь прегражден: дорогу перекопали для очередной перекладки мостовой, и пешеходам приходилось идти в обход.

Улица и без того была узкой — не более двадцати метров в ширину, едва хватало места для трех разъезжающихся экипажей. Сейчас же на перекрестке образовался затор: огромная фура с винными бочками, общественный омнибус и ручная тележка торговца снедью застряли, не имея возможности развернуться. Извозчики осыпали друг друга бранью, а констебль тщетно пытался навести порядок.

Один из прохожих, шедший впереди юноши, возмущенно бросил полицейскому:

— Опять перекапываете! Да сколько можно?

— Каждые три дня одно и то же: кладут и ломают, ломают и кладут! — подхватил другой. — Когда проход откроете?

— Потерпите недели две, — буркнул полицейский. — Щебень и гранит не оправдали надежд. Первый после любого дождя превращается в грязное месиво, а на втором лошади то и дело ломают ноги из-за выбоин.

Линь Уцзю понимающе кивнул. На Земле он воспринимал асфальтовые дороги как нечто само собой разумеющееся, но здесь в полной мере осознал, насколько великим изобретением был этот материал.

— И чем же вы собираетесь мостить дорогу на этот раз? — полюбопытствовал он.

Юноша втайне надеялся, что это не деготь. Каменноугольную смолу когда-то широко использовали в строительстве, пока в конце двадцатого века её не запретили из-за вреда здоровью, заменив битумом.

Полицейский гордо усмехнулся:

— Деревом! — Он пустился в объяснения: — На фабриках изготовили деревянные блоки с потайными шипами. Их можно собрать на земле как конструктор, это чертовски экономит время. Поверхность будет ровной и упругой, со специальными желобами, чтобы копыта не скользили в сырость. А главное — шум от колес и подков станет в разы тише! Наконец-то на улицах воцарится покой!

Горожане пришли в восторг:

— Тот, кто это придумал — истинный гений!

— Слава богу! Неужели это последняя перестройка?

— Теперь можно будет спокойно ездить даже в ливень!

Линь Уцзю лишь молча взирал на это ликование. Наконец он негромко спросил:

— А не допускаете ли вы мысли, что дерево не только станет кормом для насекомых, но и сгниет в первую же осень?

Полицейский осекся. Горожане примолкли.

— ...А ведь в этом есть смысл, — прошептал кто-то.

— Предчувствую, что скоро Глостер-стрит снова перекроют.

— Беру свои слова назад! Тот, кто это предложил — редкостный болван! Какой идиот выдумал подобную чепуху?!

Полицейский угрюмо посмотрел вслед удаляющемуся черноволосому юноше:

— План подал один из депутатов, а парламент его утвердил.

Он и сам не сдержал ругательства:

— Олухи царя небесного... Вечно принимают решения, ткнув пальцем в небо. Глядят на мир, а понимают меньше, чем малый ребенок!

— Страшно подумать, что такие остолопы управляют страной, — пессимистично заметил прохожий. — У нации нет будущего.

Полицейский вздохнул и вернулся к своим обязанностям. Он был лишь маленьким винтиком в системе, чье мнение ничего не значило. Приказы парламента следовало исполнять, а любые возражения лишь сделали бы его мишенью для недовольства благородных господ.

***

Линь Уцзю уже свернул на Джордж-стрит. Крюк до Куин-стрит, где жила графиня, отнял лишние десять минут. Часы показывали шесть пятьдесят пять; следовало поторопиться.

Приложив все усилия, он добрался до места назначения ровно в семь двадцать пять. Перед особняком Кэмпбеллов уже выстроилась вереница роскошных экипажей. Линь Уцзю, судя по всему, был единственным, кто прибыл на вечер пешком.

Впрочем, сегодня он выглядел подобающе: на нём был официальный двубортный фрак и цилиндр, длинные волосы он аккуратно перехватил шелковой лентой, а в руке сжимал изящную трость — всё это было частью гардероба прежнего владельца тела, что сэкономило Линю немало средств.

Увы, содержание угольной пыли в воздухе превышало все нормы. За время пути его одежда покрылась тонким слоем белесого пепла.

Слуга у дверей с явным изумлением оглядел запыленного гостя. Лишь когда Линь Уцзю предъявил приглашение, лакей с выражением легкого, едва скрытого брезгливостью почтения впустил его внутрь.

Линь Уцзю вошел в зал, и его взору предстала хозяйка дома, окруженная толпой почитателей — графиня Синтия Кэмпбелл.

Она была хрупкой, почти прозрачной красоты: бледная кожа, влажные янтарные глаза, напоминающие очи лесного олененка, и каскад бронзово-золотистых кудрей у лица, подчеркивающий её мягкий, пленительный образ. Она беседовала с гостями вкрадчивым полушепотом, а в её взгляде порой проскальзывала девичья печаль, мешающая угадать истинный возраст. Внешне она была идеальным воплощением того, что светское общество ценило в благородной даме.

Саймон, болтавший с приятелями, заприметил юношу и поспешил к нему:

— Добрый вечер, Лэнс! Ох уж этот смог, верно? — По заведенному обычаю он сначала посетовал на погоду и лишь затем перешел к делу: — Идемте, я представлю вас госпоже графине.

— Саймон, ты серьезно хочешь подвести его к Синтии? — раздался чей-то резкий, сомневающийся голос.

Линь Уцзю обернулся на звук и увидел мужчину, который буквально сиял от обилия драгоценностей. На нём был вычурный вечерний костюм: шляпа, золотая булавка на галстуке, брошь с огромным камнем на груди, жемчужные запонки и массивная цепочка от часов — всё это вызывающе блестело в свете люстр.

У незнакомца было длинное лицо с выступающим подбородком. Он оглядел Линя с нескрываемым пренебрежением:

— Саймон, где ты отыскал этого маленького бродяжку? Не стоит приводить к графине кого попало.

Взгляд редактора мгновенно похолодел.

— Позвольте представить, — сухо, но вежливо ответил он. — Это мистер Лэнс Кавендиш. Он наделен редким талантом, и наше издательство готовит к выпуску его новую книгу.

Затем Саймон повернулся к юноше:

— А это мистер Фитч Холтон. Он тоже писатель и один из почетных судей нашего литературного салона.

Графиня Кэмпбелл была страстно увлечена изящной словесностью и приглашала к себе лучших знатоков, благодаря чему её вечера славились на всю Империю Лайт. Салон регулярно составлял списки лучших новинок, которые публиковались в авторитетных газетах. Эти перечни, известные своей объективностью, служили для многих читателей надежным ориентиром.

Именно поэтому Саймон так настаивал на визите Линя Уцзю. Если дебют молодого автора получит одобрение корифеев, путь к сердцам (и кошелькам) публики будет открыт.

Услышав, что юноша тоже считает себя писателем, Холтон изменился в лице. В его глазах вспыхнула ярость.

— Саймон, ты шутишь? Сколько ему лет — двенадцать? Тринадцать? У него есть хоть одна изданная строчка? По какому праву он зовется писателем!

— Вы немного ошиблись, сэр, мне уже четырнадцать. И верно — мои работы еще не вышли в свет, — Линь Уцзю приподнял бровь и весело добавил: — Мистер... Холл, кажется? Какое из ваших великих творений мне стоит изучить, чтобы приобщиться к настоящему мастерству?

— Моя фамилия — Холтон! — вскипел тот. Его презрение стало почти осязаемым. — Не знать моих трудов... Какое невежество! И вы смеете претендовать на звание литератора!

Линь Уцзю сощурился, и уголки его губ поползли вверх в смиренной улыбке:

— Безусловно, вы правы. Я крайне малограмотен и очень нуждаюсь в советах столь почтенного наставника.

Холтон заметно смягчился. Он удовлетворенно вскинул подбородок:

— Что ж, по крайней мере, у тебя есть зачатки разума. — Он заговорил покровительственным тоном: — «Похороны Адама» — моя последняя книга. Распродана тиражом в десять тысяч экземпляров. Тебе стоит внимательно изучить мой стиль и технику повествования. Это принесет тебе неоценимую пользу. Считай это своим первым шагом к мечте стать писателем.

Линь Уцзю кивнул с самым серьезным видом:

— Слушаюсь, сэр. Ваше слово для меня закон.

Саймон стоял рядом, не скрывая изумления. Неужели это тот самый Лэнс Кавендиш? Куда делся его дерзкий нрав? Слова Холтона задели даже редактора, и он уже придумывал, как замять скандал, но Линь повел себя на редкость кротко — почти подобострастно.

Когда Холтон, преисполненный достоинства, удалился, Саймон недовольно прошептал:

— Вам не стоило так перед ним унижаться. Холтон — судья, но салон графини славится своей честностью. Его личное мнение не решит исход дела.

— Что делать, когда на пути встречается дурак? — с усмешкой спросил Линь Уцзю. Не дожидаясь ответа, он наставительно произнес: — Нужно потакать ему и возносить его до небес. Пусть он безумствует, пока сам себя не погубит.

Несколько язвительных замечаний не могли его задеть. В больнице для душевнобольных он слышал вещи и похуже. По сравнению с теми беднягами, мистер Холтон, не использовавший ни одного бранного слова, был верхом изящества.

Саймон не нашел что ответить. Неужели этому юноше всего четырнадцать?!

— Пойдемте же, вы обещали представить меня хозяйке.

Линь Уцзю сделал несколько шагов и остановился, глядя на застывшего редактора. Тот опомнился и быстро повел его сквозь толпу. Шепнув несколько слов на ухо графине Синтии, Саймон отступил. Она повернула голову и безошибочно нашла Линя взглядом.

— Дитя мое, подойди ближе.

Десятки любопытных глаз устремились на юношу. Он спокойно прошел сквозь расступившуюся толпу и, согласно этикету, склонился перед графиней в безупречном поклоне, коснувшись губами её руки.

— Добрый вечер, графиня Кэмпбелл. Для меня огромная честь познакомиться с вами. Я Лэнс Кавендиш.

— Наконец-то я вижу тебя. Саймон еще никогда не отзывался о ком-то с таким восторгом.

Синтия улыбнулась и, не выпуская руки юноши, официально представила новую звезду собравшимся:

— Господа, позвольте представить вам юного гения. Ему всего четырнадцать, но его дебютный труд уже покорил мое сердце. Уверена, в будущем он покорит сердца миллионов читателей.

Под ошеломленным взглядом Холтона графиня с нескрываемой гордостью добавила:

— Его зовут Лэнс Кавендиш. Не желаете ли ознакомиться с его книгой «Месть Джека»? Уверяю вас, вы не будете разочарованы.

Линь Уцзю искренне улыбнулся:

— Помилуйте, госпожа графиня, вы слишком добры ко мне. Мне еще далеко до высот, которых достиг мистер Холтон в своих «Похоронах Адама». Надеюсь, почтенная публика укажет мне на мои промахи в сравнении с его шедевром. Только так я смогу сделать первый шаг к своей мечте.

Холтон важно поправил галстук и откашлялся, бросив на юношу взгляд, который ясно говорил: «А ты смышленый малый».

Редактор лишь молча покачал головой.

http://bllate.org/book/15857/1440352