Готовый перевод Jin Bao Takes A Wife / Цзинь Бао женится [❤️]: Глава 3

Юный Юэ Симин тихо вздохнул и посмотрел на загорелого мальчишку перед собой. Судьба, видимо, решила посмеяться над ним: откуда ни возьмись свалился этот пыльный сорванец по имени Ван Эрху. Что ж, коли уж Небеса подкинули ему такой «подарок», оставалось только принять с благодарностью… или хотя бы с видом благодарности.

— Эй, иди-ка сюда, — лениво сказал он, поманив рукой. — Садись.

Мальчишка, как щенок, услышавший зов, мгновенно вскочил и плюхнулся на стул.

Юэ Симин достал с полки изящную коробку, открыл крышку, и по воздуху поплыл сладковатый аромат — тонкий, обещание счастья, обманчивый, как улыбка торговца на рынке.

— Ешь, — произнёс он коротко.

Глаза Ван Эрху засияли, словно два фонаря в зимнюю ночь. Слюна предательски набежала на язык, и он даже сделал движение вперёд, будто боялся, что лакомство исчезнет, если он промедлит.

— М-можно?.. Мне и правда можно это съесть?

Юэ Симин ухмыльнулся, уголки его губ изогнулись с хитринкой.

— Можно.

Мальчишка на секунду замер, потом яростно схватил пирожное и запихнул в его рот. Но уже через миг его лицо сморщилось, словно персик, забытый под солнцем.

Он зажмурился, открыл рот, но не решился ни проглотить, ни выплюнуть. Глаза наполнились слезами.

— Не смей выплёвывать! — властно произнёс Юэ Симин.

Ван Эрху жалобно замотал головой.

— Проглоти, — холодно добавил тот.

Мальчишке оставалось лишь повиноваться. Он сглотнул и чуть не закашлялся от мерзкого вкуса.

Ах, если бы он знал, что эти «лакомства» были приготовлены лекарем больного господина, чтобы восстанавливать его внутреннюю силу! Сколько сахара ни добавляли в них, горечь лекарственных трав всё равно прорывалась наружу.

Каждый день кто-то проверял, съел ли Юэ Симин своё «угощение», и он никак не мог избавиться от этого мучения. Так почему бы не воспользоваться моментом и не накормить вместо себя этого глупого наивного бедолагу?

— В особняке все это едят, — невозмутимо произнёс он. — Это наша лучшая закуска.

Ван Эрху сделал вид, что поверил, и с усилием проглотил остатки. На лице его застыла улыбка мученика, и он выдал несколько звуков вроде «бээ», чем вызвал довольное хмыканье Юэ Симина.

Тот, играючи, открыл вторую коробку.

— Теперь это, — сказал он с видом щедрого благодетеля.

Мальчик замотал головой так энергично, что казалось, она вот-вот покатится по полу.

— Не бойся, — сказал Юэ Симин, откусывая пирожное и блаженно закатывая глаза. — Это сладкое.

Ван Эрху с подозрением наблюдал, как тот жует и облизывает губы. Постепенно его страх растворился, уступая место соблазну. Он протянул руку, взял пирожное и осторожно откусил.

На этот раз лицо Ван Эрху вытянулось — сперва от удивления, а затем от восторга. Словно маленький зверёк, впервые вкусивший мед, он начал жадно уплетать пирожное, откусывая крупными кусками, будто боялся, что оно вот-вот испарится, как сон.

Никогда в жизни он не ел ничего столь божественного: сладость растекалась по языку, мягкость нежно таяла во рту, словно снежинка на ладони. Когда последняя крошка исчезла, мальчишка поднял робкий взгляд на Юэ Симина — полный надежды и ожидающий, что ему дадут ещё кусочек.

Юэ Симин, хитро прищурившись, пододвинул к нему злополучную коробку с «лечебными угощениями».

— Хочешь ещё? — спросил он лениво, как будто речь шла о пустяке. — Тогда сначала съешь это.

Мгновение — и лицо Ван Эрху снова омрачилось, словно над ним проплыло грозовое облако.

— В нашем особняке есть правило, — с видом мудреца продолжил Юэ Симин. — Прежде чем вкусить сладость, нужно проглотить горечь.

Ван Эрху мрачно уставился на коробку и тяжело вздохнул.

«Что за странные люди живут в этом особняке?» — подумал он. – Неужели, если съешь эту гадость, станешь бессмертным? Или хотя бы чуть менее живым?..»

Юэ Симин, словно угадав его мысли, гордо вздёрнул подбородок:

— Съешь. Тогда получишь вкусное.

Мальчишка замер, терзаемый внутренней битвой. Его разум — простой, как поле после дождя, — не мог решить, что страшнее: ещё одно «лекарственное» пирожное или потеря сладкого рая. В конце концов, победил здравый страх. Он покачал головой с сожалением, как человек, прощающийся с мечтой.

Но выражение лица Юэ Симина переменилось в одно мгновение. Его глаза сузились, как у тигрёнка, которому наступили на хвост. Он звонко грохнул ладонью по столу.

— Ах ты неблагодарный! Думаешь, можешь съесть моё лакомство и уйти безнаказанно? Ешь, сказал я! Не съешь — скормлю тебя моему большому волкодаву!

Эти слова подействовали мгновенно. Ван Эрху подпрыгнул на месте, словно ужаленный, и вскочил со стула. Гнев кипел в груди, но ноги дрожали. Он хотел возразить, закричать, хотя бы топнуть ногой — но перед глазами сразу возникла зубастая морда огромного пса.

И тогда его храбрость рассыпалась, как сухие листья под ветром.

Стоя перед Юэ Симином, маленьким, но свирепым как демон, он только моргнул и сжал губы, а глаза его наполнились немым мольбами.

Юэ Симин довольно приподнял уголок губ.

Увидев, как Ван Эрху побледнел и чуть не расплакался, Юэ Симин решил, что пора сменить тактику.

«Страшный кнут» он ловко спрятал обратно и, будто мудрый стратег, достал из рукава приманку — «сладкий пряник».

— Если съешь это, — голос его стал мягким, как шелк, — получишь вкусное. У меня много угощений — таких, что тебе и во сне не снились. Всё сможешь съесть. Давай, не будь трусом.

И хотя мальчишка понимал, что его заманивают на крючок, — что под этой улыбкой скрыта хитрость, а под «сладким» наверняка таится новая горечь, — под страхом большого волка и под властью Юэ Симина он всё же послушно проглотил три отвратительно горьких пирожных. С каждым кусочком его лицо становилось всё печальнее, пока не превратилось в настоящее воплощение страдания.

Когда последняя крошка исчезла, его живот округлился, словно он проглотил не еду, а камень судьбы.

Юэ Симин же сиял, как лотос после дождя, и даже снизошёл до милости — налил мальчику стакан воды.

— Вот, пей, — сказал он с видом благодетеля.

Ван Эрху пил, задыхаясь от смеси воды и унижения, и твёрдо решил: бежать из этого дома, как только представится возможность.

— Молодой господин Юэ, — произнёс он осторожно, — я… я хочу домой.

Слова его упали в тишину.

Юэ Симин вскинул брови, и глаза его округлились.

— Хочешь… уйти? Думаешь, из особняка Юэ можно входить и выходить, как в чайную лавку?!

Мальчик побледнел. Сердце его упало в пятки, и он почти рухнул на колени.

— Молодой господин Юэ, что вы ещё хотите от меня?

— Чтобы ты остался.

— Но... мне нужно домой! Уже темнеет! Мама будет злиться… она ведь меня побьёт!

Юэ Симин фыркнул, как кот, которому показали зеркало.

— Идиот. Как она тебя побьёт, если ты не вернёшься?

Ван Эрху застыл, не зная, смеяться ему или плакать.

— Но… я же не могу остаться здесь навсегда, — пролепетал он, глядя в глаза этого странного юного господина, у которого в голосе звучала то угроза, то забота.

Юэ Симин высоко задрал подбородок, словно взошёл на трон из чистого самомнения.

— Что плохого в том, чтобы остаться здесь? Я позабочусь о тебе. Не будешь ни голодать, ни мерзнуть. Разве это не лучше твоей лачуги и гнева твоей матери?

Слова эти прозвучали с лёгкой надменностью, но в них была и тень одиночества, как у человека, который прячет доброту за колючим сарказмом.

Ван Эрху молчал. Его мысли хаотично метались.

Он всегда мечтал о жизни в особняке — о шелковых подушках, о сладких пирожных, о лампах, что горят всю ночь.

Но сейчас мечта обернулась клеткой, пусть и позолоченной.

Что, если он больше никогда не выйдет отсюда?

Эта мысль холодком пробежала по спине.

Юэ Симин между тем откинулся на спинку стула, довольный собой, и глядел на мальчишку так, будто поймал редкую птицу и теперь размышляет, как лучше её приручить.

Глаза мальчика покраснели, как два влажных граната, когда до него дошла вся серьёзность положения.

Он понял: попал не просто в логово тигра — тигр хотя бы рычит издали, — а прямо в пасть волкодава.

Мысль о том, что он, возможно, никогда больше не увидит отца, мать, брата и сестру, придавила сердце тяжёлым камнем.

Слёзы выступили на ресницах, а губы дрогнули, готовые вот-вот выдать рыдание, спрятанное в груди.

— Эй! Почему ты плачешь? Не плачь! — сердито воскликнул Юэ Симин, будто сам не знал, что делать с этими слезами.

Он дважды прошёлся вокруг Ван Эрху, прищурился — и вдруг глаза его озарились идеей.

— Иди-ка сюда.

Юный господин порывисто подбежал к шкафчику у кровати, выдвинул ящик и, обернувшись, улыбнулся мальчику загадочной, почти волшебной улыбкой.

— Иди, посмотри.

Сквозь пелену слёз Ван Эрху видел лишь размытые блики, пока вдруг — ах! — перед его глазами не вспыхнул целый мир ярких предметов.

Он вытер глаза рукавом и, сделав несколько торопливых шагов, остановился как вкопанный.

Перед ним сияло сокровище — маленькое, но ослепительное царство богатства.

Там лежали жемчужины, сверкавшие, словно застывшие капли лунного света; гладкие камни всех оттенков радуги; изящный фарфор с тонкими, как дыхание, узорами; и хрупкие крошечные фигурки — стеклянные сороки, прозрачные кузнечики, крошечные дракончики, будто ожившие из сказки.

Глаза Ван Эрху расширились, рот открылся сам собой — все горе, страх и тоска вылетели прочь.

Он стоял заворожённый, словно зачарованный светом сокровищ.

Юэ Симин с удовлетворением наблюдал за ним, расправив плечи, будто именно он — сам Небесный владыка, милостиво открывший смертному ворота рая.

— Ну как? — спросил он с ленивой гордостью. — У меня здесь много таких редкостей. Останешься — всё это твоё.

Чистое, наивное сердце Ван Эрху дрогнуло.

Он поднял глаза к окну: там вечернее небо переливалось золотом и розовым светом, солнце ещё не успело спрятаться.

Раз уж небо не спешит темнеть, — подумал он, — почему бы и мне не остаться чуть дольше?

Юэ Симин, довольный, скривил губы в хищно-добродушную улыбку. Он взял из ящика хрустального кузнечика — прозрачного, как утренний лёд, — и положил в ладонь мальчику.

— Он твой.

Ван Эрху осторожно держал фигурку обеими руками, будто она могла рассыпаться от дыхания.

— Н-неужели… ты правда отдаёшь его мне?

Юэ Симин вскинул подбородок, глаза его блеснули от горделивого удовольствия.

— Этот молодой господин держит слово, — произнёс он с достоинством, будто только что подписал указ о милости императора.

Ребёнок стоял, сияя от восторга, не в силах подобрать слов.

Он никогда не видел ничего столь прекрасного — даже маленький золотой Будда у старосты деревни казался жалкой безделушкой по сравнению с этими ослепительными чудесами.

Если бы только он мог взять хрустального кузнечика домой! Да Вэй и остальные мальчишки в деревне лопнули бы от зависти. Они бы умоляли дать им подержать его хотя бы миг, а он, Ван Эрху, стал бы не просто заместителем лидера их маленькой шайки — он был бы настоящим предводителем, властелином переулков и грязных луж. И никто больше не посмел бы задирать его.

Эта мысль так вскружила ему голову, что сердце забилось чаще, словно кузнечик, пойманный в ладони.

В груди его благодарность к Юэ Симину бурлила, как весенний поток.

Тот, кто ещё недавно казался злым хулиганом и мучителем, теперь стоял перед ним, подобный небесному существу — красивый, щедрый, окружённый сокровищами, словно молодой бог богатства.

В глазах Ван Эрху Юэ Симин превратился в самого Бодхисаттву* — не того, что сидит на лотосе, а в живого, смеющегося, с хитрецой во взгляде.

Прим.: *Бодхисаттва — это существо (или человек), достигший высокого уровня просветления на пути Будды, но решивший остаться в мире, чтобы помогать другим.

Мальчик несколько раз низко поклонился и сипло пробормотал слова благодарности.

Но вдруг что-то щёлкнуло в его памяти: он вспомнил наставления матери.

«Если кто-то дарит тебе подарок — ты должен отплатить. Не сразу, но обязательно. Таков закон мира: доброта не терпит пустоты».

Он замер, нахмурился и посмотрел на свою драгоценность — хрустального кузнечика, блестящего, как лёд под солнцем.

«Что я могу дать взамен?» — подумал он.

Что может деревенский мальчишка подарить такому утончённому красивому господину, у которого даже пыль, наверное, из золота?

Он покусал губу, а потом вдруг осенённый мыслью, вскрикнул:

— Молодой мастер Юэ! Подождите минутку! У меня есть кое-что для вас!

Юэ Симин моргнул, удивившись.

«У него ничего нет, — мелькнуло у него в голове. — Он вспомнил, что мальчик пришёл сюда с пустыми руками. А сейчас на нём не осталось даже лоскута своей одежды. – Что он может мне подарить?»

Ван Эрху же, не обращая внимания, бесшумно толкнул дверь и, подняв голову, выскользнул во двор.

Юэ Симин, немного обеспокоенный, что мальчишку заметят слуги, быстро поспешил за ним.

Он наблюдал, как Ван Эрху бегал по двору, пригибался, что-то искал среди травы, наконец радостно вскрикнул и вернулся с пучком зелёных стеблей.

Положив их на землю, мальчик ловко рассортировал травинки по длине и начал крутить их пальцами — быстро, уверенно, с такой сноровкой, будто его руки знали танец, которому тело ещё не обучено.

Юэ Симин, не скрывая любопытства, присел рядом, наблюдая.

Мальчик свивал траву, словно тонкую нить судьбы: то перекручивал влево, то вправо, иногда прикусывал кончик, чтобы закрепить изгиб.

Не прошло и минуты — и под его пальцами родилось чудо: изумрудно-зелёный кузнечик, легкий, словно дыхание ветра, стоял на ладони, готовый в любой миг прыгнуть.

— Вот, — с гордостью сказал Ван Эрху, протягивая своё творение. — Я научился этому у дедушки. Никто другой так не умеет.

Юэ Симин взял кузнечика и на мгновение потерял дар речи.

Он долго смотрел на зелёного кузнечика в своей ладони.

Странное чувство охватило его — удивление, восторг, тихое изумление, — точно такое же, какое, должно быть, испытал Ван Эрху, когда увидел его шкафчик, полный сияющих сокровищ.

Кузнечик, сплетённый из простой травы, был словно живым.

Его изумрудное тело переливалось на солнце, тонкие ножки чуть пружинили, будто он собирался вот-вот прыгнуть.

Он был настолько настоящим, что стеклянный, безжизненный кузнечик, которого Юэ Симин подарил Ван Эрху, теперь казался холодной игрушкой, пустой оболочкой.

Это был, пожалуй, самый чудесный подарок, который Юэ Симин когда-либо получал.

Он поднял глаза на мальчишку — чумазого, вихрастого, в поношенной одежде, но в его лице было что-то живое, тёплое, неподдельное.

С ним, неожиданно, было весело.

Он не делал вид, не притворялся, не вздыхал «молодой господин», не смотрел с жалостью.

Его можно было рассмешить, раздразнить — и он отвечал тем же.

Он умел играть.

А ведь Юэ Симин, хоть и жил в огромном особняке, был в нём словно птица в золотой клетке.

С самого рождения он ни разу не выходил за высокие стены.

Каждый его день был расписан — лекарство утром, лекарство днём, книги вечером.

Все вокруг ходили на цыпочках, боясь коснуться его слишком грубо, будто он сделан из тончайшего фарфора.

И от этой хрустальной осторожности ему было душно.

А Ван Эрху был как ветер — дерзкий, тёплый, шумный.

Он ворвался в жизнь Юэ Симина, как мальчишка, бросивший камень в гладь пруда, и вода вдруг заиграла кругами.

Юэ Симин поймал себя на странной мысли: «Если бы запереть Ван Эрху в комнате, спрятать от всех и оставить только для себя — чтобы он научил его плести таких кузнечиков и всегда был рядом...»

Мысль была эгоистичной и по-детски наивной, но сердце у него радостно кольнуло.

Ван Эрху, между тем, гордо расправил плечи.

Он, простой деревенский мальчишка, сумел сделать то, чего не умел даже молодой господин!

Его грудь переполнилась гордостью, словно в неё налили солнца.

— Я научу тебя! — объявил он с сияющим лицом и, не теряя ни минуты, кинулся во двор собирать новые травинки.

Юэ Симин наблюдал за ним, пока то странное ощущение — восторг, любопытство и непривычная теплота — не сменилось чем-то более привычным.

Он вдруг заметил, что эти «чудесные травинки» — обыкновенные сорняки, выросшие у забора, с липкими стебельками и запахом пыли.

Его тонкое лицо помрачнело, будто солнце спряталось за облако.

— Какие грязные! — воскликнул он с отвращением. — Немедленно помой их!

Мальчик моргнул, глядя на него, как на сумасшедшего.

— Зачем? — удивился он. — Это просто травинки. Почему ты так зациклен на чистоте? Помоешь руки — и всё.

Юэ Симин приподнял тонкие брови — так, что по выражению лица сразу стало понятно: возражения бесполезны.

— Меньше болтай ерунду и поторопись! — отрезал он.

И, глядя, как Ван Эрху с недоумением плетётся к умывальне, Юэ Симин позволил себе едва заметную улыбку.

Ван Эрху беспомощно огляделся, и взгляд его упал на большое ведро с водой — то самое, в котором он купался раньше. Решив, что это «чисто достаточно», он встал на цыпочки и стал полоскать травинки в мутной воде.

Лицо Юэ Симина потемнело.

Он вскочил, как маленький павлин с взъерошенными перьями, и, не выдержав, пнул Ван Эрху пониже спины:

— Ты, свинья! Эта вода грязнее самих травинок!

Удар оказался неожиданным. Ван Эрху пошатнулся, едва не рухнул в ведро, а потом резко выпрямился, глаза его сверкнули, как у разъярённого котёнка.

— Ты такой привередливый, как старая бабка с рынка! — выпалил он, вспыхнув от обиды. — Я больше не хочу с тобой играть!

Он бросил горсть травы на землю, как воин, швыряющий копьё, и шагнул к двери.

Юэ Симин взорвался, точно сухой порох.

Он бросился вперёд, заслоняя путь, и крикнул с тем высоким пафосом, на который способны только избалованные дети:

— Не смей уходить! Я скормлю тебя своему волкодаву!

— Да хоть всем своим волкодавам сразу! — заорал в ответ Ван Эрху, сжимая кулаки. — Я их сам перегрызу!

— Я порублю тебя на куски и скормлю десяти волкодавам!

— Тогда сначала я загрызу тебя, чтобы не мучился!

Их крики разлетелись по двору, словно два воробья сцепились за крошку хлеба.

Но Ван Эрху уже кипел — и прежде чем Юэ Симин успел отшатнуться, он прыгнул на него, сбив с ног, и, пыхтя, уселся прямо на живот хрупкого юного господина.

Бедный Юэ Симин!

Он родился таким маленьким, что его легко могло унести ветром. При рождении его вес составлял всего три с половиной цзинь** и мальчик едва выжил. Он был слабым и болезненным ребёнком и все в особняке его берегли, словно драгоценный нефритовый сосуд: оборачивали в шелк, поили отварами, говорили с ним шёпотом. Он никогда раньше не сталкивался с подобным обращением.

Прим.: **Цзинь — традиционная китайская мера веса, 1 цзинь составляет 500 граммов.

Ни один человек в поместье не посмел бы прикоснуться к нему грубо — а тут его прижал к земле какой-то оборванец с грязными коленями!

С другой стороны, Ван Эрху привык бегать по горам и полям, лазать по деревьям, чтобы ловить птиц, и рыбу в реке. Он часто боролся со своими друзьями и, хотя сам был худым, по сравнению с изящным Юэ Симином, который выглядел как хрупкий цыпленок, он был на совершенно другом уровне по силе. Он прижал молодого господина к земле так, что тот вообще не мог пошевелиться.

Юэ Симин был ошеломлен. До этого момента он думал, что Ван Эрху кроткий и покорный и даже не предполагал, что тот выкинет нечто подобное.

— Ты… ты отвали от меня! — выкрикнул он с ужасом и негодованием. — Я скажу отцу, он велит отрубить тебе голову!

Но Ван Эрху был уже за гранью.

Его грудь вздымалась, дыхание сбилось, а внутри клокотала какая-то ярость — не на Юэ Симина, а на всю эту несправедливость, на стены, шелка и на то, что его снова унизили.

Он наклонился и, схватив маленькое, бледное лицо Юэ Симина ладонями, сжал его, как мягкий рисовый пирожок.

— Что? Кому ты голову отрубишь, а? — зашипел он. — Может, это я тебя закусаю до смерти, как кузнечик кусает траву!

Глаза Юэ Симина округлились. Никто, никто прежде не осмеливался прикасаться к нему так дерзко. С ним никогда прежде не обращались так — грубо, прямо, как с простолюдином. Слёзы затуманили ему глаза, и лицо исказилось от беспривычной боли; но упрямство в нём не иссякало: губы шевелились, и сквозь зубы вырывались слова, полные детской ярости.

— Идиот! — выкрикнул он дрожащим голосом. — Ты мертвец! Я тебя не отпущу!

Ван Эрху щипал его какое-то время, но вскоре устал и потерял интерес. Запугивать других — дело непривычное; обычно запугивали его самого. Это был первый раз, когда он так уверенно одолел кого-то, но продолжать он не осмеливался да и не хотел. Тем более, когда увидел, как в красивых глазах Юэ Симина блестят слёзы.

Сердце мальчика дрогнуло — чувство вины пришло внезапно. Всё же молодой господин делился с ним едой, подарил ему такую красивую вещь… он не должен был поступать так грубо.

Ван Эрху секунду помедлил, потом слез с Юэ Симина, обернулся и, задыхаясь от возмущения и смущения, выкрикнул:

— Я больше не буду с тобой играть! Я иду домой!

Он распахнул дверь и выскочил наружу. Но, оглянувшись, увидел, как за ним бежит Юэ Симин. Щёки молодого господина были ярко-красными от щипков, глаза горели гневом.

— Кто-нибудь! — крикнул он громко. — Скорее сюда!

Когда Ван Эрху схватили за воротник и оторвали от земли, сердце мальчика оборвалось.

Он понял — всё кончено.

Зачем он только вошёл сюда? Зачем послушал Да Вэя, зачем поверил его словам? Ему не следовало приходить.

Теперь его и правда убьют. Он не только пробрался в особняк генерала, но и осмелился поднять руку на молодого господина.

Он больше никогда не увидит ни отца, ни мать, ни брата, ни сестру.

Мальчик перестал сопротивляться и, потеряв всякое самообладание, зарыдал в голос:

— Отец… Мама… вуааа… я не хочу… остаться без головы… уууууу… большие волкодавы… нет… Мама… вуаааааааа!

Голос Ван Эрху, привыкшего кричать в горах, разнёсся по всему двору, оглушая и людей, и птиц. Даже Юэ Симин, стоявший перед ним, на мгновение забыл о своём гневе.

Мальчик всё ещё плакал, когда вдруг вокруг раздался единый возглас:

— Господин!

Он вздрогнул, резко икнул, и его плач оборвался, хотя слёзы всё ещё текли по щекам.

Он с трудом повернул голову и увидел человека, идущего к ним навстречу, спиной к солнцу.

Высокий, статный, словно гора — выше и сильнее всех, кого он когда-либо видел.

Он не мог различить черты его лица, но исходившее от него чувство силы и власти было настолько сильным, что Ван Эрху онемел от ужаса.

— Отец, — позвал Юэ Симин, подняв голову и протянув к нему руки.

Юэ Ингуй легко подхватил сына.

— Сынок, что случилось? — его голос был ровным, но суровым. — Кто это? Почему в особняке ребёнок? И что случилось с твоим лицом? Оно всё красное.

Юэ Симин повернул голову к Ван Эрху и злобно улыбнулся.

Ван Эрху вздрогнул, губы задрожали, и в глазах вновь заблестели слёзы — желание разрыдаться возвращалось.

Юэ Ингуй нахмурился и мягко, но твёрдо сказал:

— Перестань плакать. Слишком шумно.

Мальчик сразу подавил рыдания и опустился на колени перед генералом:

— Генерал, не отрубайте мне голову!

Юэ Ингуй нахмурился от недоумения.

— Кто хочет отрубить тебе голову?

— Не скармливайте меня большому псу-волку, — всхлипнул мальчик. — Я скучаю по своей маме…

Эта детская искренность рассмешила Юэ Ингуя, и на губах его появилась лёгкая улыбка.

— Я не буду скармливать тебя никаким волкодавам. Чей ты вообще ребёнок? Как ты здесь оказался? Я не помню, чтобы в особняке были дети.

Тоненькие, словно лотосовые корешки, ручки Юэ Симина обвили шею отца, и он шепнул что-то ему на ухо:

— Отец…

Юэ Ингуй слегка удивился.

— Всё так и было?

Юэ Симин надул губы и кивнул, продолжая шептать что-то тихо, почти заговорщицки.

Послушав некоторое время, Юэ Ингуй с небольшой тревогой произнёс:

— Симин, боюсь, это неправильно. У него тоже есть родители…

Но Юэ Симин сменил прежний образ маленького дьявола: его глаза заблестели, лицо стало нежным, он кокетливо обнял отца за шею и промурлыкал:

— Папа, мне слишком скучно, а ты не позволяешь мне гулять… Папа, пожалуйста…

Юэ Ингуй нахмурился. Сын уже достиг возраста, когда детям хочется резвиться и играть, а сверстников рядом почти нет — ему должно быть одиноко.

— Отец, пожалуйста, — умолял Юэ Симин, потираясь щекой о бороду генерала. — Я обещаю с этого момента слушаться и принимать лекарства.

Он был так изысканно красив: надутые губы, большие глаза, мольбы, полные детской непосредственности — трудно было устоять. Только Юэ Ингуй позволил себе растопить сердце; остальные присутствующие лишь покрылись холодным потом, совершенно не тронутые.

Юэ Ингуй смотрел на сына с радостью. Он всегда мечтал о ребёнке, но слабое здоровье мальчика делало заботу о нём тяжёлой и постоянной. Юэ Симин был для него сердцем и душой, и отец редко мог отказать в чём-либо, когда сын просил с такой лаской.

Генерал перевёл взгляд на мальчика, сидящего на земле рядом.

Ван Эрху был примерно того же возраста, что и Юэ Симин, загорелый, с круглыми щеками, большими тёмными глазами и решительным взглядом. Он был деревенским мальчишкой, с простым, но миловидным лицом — не красавцем, но живым, энергичным, с духом свободы. Если он нравился Симину, остальное уже не имело значения: главное, чтобы у сына был товарищ для игр.

Юэ Ингуй улыбнулся сыну и сказал:

— Хорошо. Твой отец согласен. Но сначала мне нужно узнать побольше о происхождении этого мальчика.

Красивое личико Юэ Симина вдруг озарилось лучезарной улыбкой. Он громко чмокнул отца в щёку, а потом захихикал, заливаясь радостью, словно маленькое солнце, что скатилось на пол дворца.

Ван Эрху наблюдал за этим с недоумением. Он не понимал, что в этот момент решается его судьба. Но когда Симин повернул к нему голову и улыбнулся — от этой детской, сияющей улыбки, с маленькими белыми зубами, глаза Ван Эрху будто начали болеть от яркости света.

Последующие события того дня слились в мутный поток: незнакомый мужчина отвёл Ван Эрху домой, вошёл внутрь и долго говорил с его родителями. Когда они вышли, лица родителей светились улыбками, они кланялись и горячо благодарили мужчину. Затем, с искренней радостью, сообщили, что сын Генерала Юэ хочет, чтобы Ван Эрху стал товарищем по учебе Юэ Симина, и что уже получен задаток — настоящее благословение с небес.

Ван Эрху остолбенел. Словно земля ушла из-под ног. Он не успел даже понять, что сопротивляться бессмысленно, как обнаружил себя снова в слезах: его в тот же день привели обратно в особняк.

И когда он вновь увидел Юэ Симина, зрелище оказалось жутко знакомым. Молодой господин стоял с тяжёлой деревянной палкой, руки упрямо уперты в бёдра, а на лице играла зловещая ухмылка, открывая ряд сверкающих белых зубов.

http://bllate.org/book/15637/1397960