Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 50

Хозяин свиной лавки Чжу, что на западной стороне города, закрывал торговлю рано.

Самая страда у него припадала на утро. Ещё до рассвета, в час Мао, поднимался: точить ножи да забивать свиней. Забьёт — а у ворот заднего двора уж толпятся из заезжих дворов, трактиров да мелких мясных лавок: забирают туши, расплачиваются. А что останется, Чжу выкладывал на прилавок спереди — сам с утра торговал.

Пока смывал с себя всю грязь да сукровицу, пока перехватывал на скорую руку горячего завтрака — глядь, уж и час Чэнь пробил. Соседи любили заглянуть пораньше. К полудню торговля затихала, после обеда и вовсе наступало затишье. Можно было придремнуть в лавке, а в час Юй — запереть ставни, выпить чарку, поесть да повалиться спать.

Впрочем, спокойных дней выпадало немного: приходилось ездить за город, по деревням, за скотом. Прежде-то он скупал свиней у крестьян, а как дело расширилось, выкупил надел земли в родной деревне неподалёку от города. Посадил туда стариков-родителей присматривать, а для ухода за скотиной нанял деревенских. Если кто из односельчан выращивал свинью на продажу, Чжу тоже не отказывал — забирал. Главное было рассчитать всё по сезонам, чтобы в уездном городе всегда свежее мясо водилось.

Кажется, эка невидаль — свиней резать, кормить да мясом торговать! А Чжу этот промысел двадцать лет поднимал. Начинал сопливым подмастерьем, бился-колотился, пока на свои хлеба не встал.

И в деревне, и в городе на мясников смотрели свысока: брезговали, за людей не считали. А только Хозяин Чжу про свои доходы молчал, хоть и знал им точную цену. Зарабатывал он немало, да и трат хватало: чиновникам поклонись, на «ледяные» да «угольные» почтения отстегни, префекту с семейством на дни рождения подарки поднеси...

— Эх, кабы чиновником стать, вот где доля! — проворчал Хозяин Чжу, откидываясь на бамбуковой кушетке.

Отец его был простым пахарем. Сам Чжу ушёл в торговлю, а как разбогател — переписался в купеческое сословие. И пусть деньги водились, а выставлять их напоказ борони бог: в паланкине не прокатись, шёлков не надевай. Разве что жёнка под верхнее платье шёлковую исподнюю рубаху скроит — да и то таясь, чтоб никто не заприметил. И жили они в скромном дворовом флигеле за лавкой — где уж тут пыжиться.

Исполнилось ему тридцать шесть. Сын умом не блещет, к книгам не лежит — придётся парню идти по стопам отца, резать свиней. Но если скопить капитал, то, глядишь, внуки-то уж пойдут по научной части, сдадут экзамены! Не век же роду Чжу состоять в презираемом купеческом сословии да гнуть спину перед каждым стражником!

Чай, все люди одинаковы! Почто другим суждено ходить с гордо поднятой головой, а их роду — кланяться? Вот хотя бы тот нищий школярик по соседству: гол как сокол, пару иероглифов заучил, а уже нос воротит!

Укоротить ему спесь ничего не стоило, да торговец всегда обязан улыбаться. Чжу навидался всякого. К тому же в глубине души точился липкий страх: а ну как этот заморыш и впрямь сдаст провинциальные экзамены да выбьется в цзюйжэни? Тогда Чжу несдобровать.

«А этот учёный Гу умеет с людьми говорить, приятно послушать», — подумал Хозяин Чжу и приподнялся. Глянул на улицу — подмастерье всё ещё не вернулся. Чжу снова опустился на кушетку.

Десять медяков за бадью требухи... Эка важность! Неужто он обеднеет из-за пары медяков? Пусть себе муж учёного зарабатывает, а для Чжу это — задел на будущее, добрые отношения. На праздники стражники из него столько мяса вымогают! На словах братаются, а за глаза всё равно называют «грязным мясником».

«Вот родится у меня внук... Если учёный Гу к тому времени не продвинется и откроет частную школу, неужто за столько-то лет бесплатной требухи откажет? Возьмёт учить, куда денется!»

Учёные люди с учёными степенями, даже простые сюцаи, открывая частные школы, неохотно брали детей из купеческих семей. А уж мясников считали самым дном — хоть золотом засыпь, всё равно презирать будут.

***

Размышлял Чжу обо всём понемногу — от безделья в голову всегда лезет всячина.

Наконец в лавку, запыхавшись, влетел подмастерье. Увидев, что хозяин дремлет на кушетке, он сбавил шаг и пошёл на цыпочках. Хозяин Чжу, не открывая глаз, рявкнул:

— Где угощение?

— Ой, учитель, вы не спите? — парнишка замер и виновато заискивающе заулыбался. — А у Ли всё раскупили!

— Как раскупили?!

Хозяин Чжу мгновенно сел. Подмастерье, боясь, как бы ему не влетело тяжелой отцовской ладонью, сжался, но убежать не смел.

— Учитель, честное слово, я не отлынивал! Бегом бежал! Только ступил на Гранатовую улицу, глядь — у лавки Ли народу тьма-тьмущая. Говорят, два котла этих тушёных потрохов и получаса не простояли — всё расхватали!

— Меньше чем за полчаса?!

— Ей-богу не вру, учитель! — с плаксивой миной затараторил парень. — Местные жители всё подчистую разобрали! Слыхал, даже из дальних переулков люди прибегали, да ушли ни с чем. Задаток сували, просили на завтра отложить, а учёный Гу ответил: никаких предзаказов, только два котла в день, в порядке живой очереди!

— А дух-то от этого кушанья ты учуял? Заманчиво пахнет?

Подмастерье наморщил лоб, вспомнил и качнул головой:

— Да там котлы так выскребли, что ни капли не осталось, я и запаха не уловил! Но на улице все как один твердят — пальчики оближешь!

Тут уж у Чжу разгорелось любопытство! Да только толку-то — раз нет, так и не выкроишь. Придётся ждать завтрашнего дня. Завтра муж учёного Гу придёт за новой бадьёй, вот и можно будет словечко молвить — авось отложит порцион.

Впрочем, раз Гу сказал «без предзаказов», лучше не нарушать чужие правила. Завтра он просто заставит подмастерья встать пораньше да занять очередь.

— Учитель, лакомства я не достал, зато кое-что проведал! — заговорщицки шепнул парнишка. — Вы ведь удивлялись, отчего лавка учёного Гу называется «Тушёное мясо от Ли»? А я разузнал! Оказывается, этот Гу — зять-притыка, в дом жены пришёл... Кто бы мог подумать, чтоб учёный человек на такое пошёл...

Не успел он договорить, как Хозяин Чжу отвесил ему весомый пинок. Лицо мясника стало суровым:

— Запомни раз и навсегда! Никогда не чеши языком за спиной у учёных людей, особенно у тех, у кого есть учёный чин! Даже если про себя презираешь — рот держи на замок и никому ни слова!

— По... понял, учитель! — заикаясь, закивал перепуганный парнишка.

Смягчившись, Хозяин Чжу вздохнул:

— Молод ты ещё, жизни не знаешь. Нынче он простой сюцай, а завтра, глядишь, выбьется в цзюйжэни да станет чиновником. Перед почтенным префектом ты на колени валишься и лбом землю бьёшь — думаешь, перед цзюйжэнем меньше кланяться придётся?

Парнишка сглотнул. Самого префекта он в глаза не видел, но когда пробегал мимо управы и замечал стражников с мечами на поясе, у него душа в пятки уходила.

— Учитель... вот ваши деньги, — протянул он медяки.

— Оставь себе на сладости, — Хозяин Чжу поднялся. Видя, что парень осознал вину, донимать его дальше не стал: — Пойду прилягу в задних комнатах. Постереги лавку, потом запирай.

Получив десять медяков, подмастерье мгновенно забыл про болевшую задницу и просиял:

— Слушаюсь, учитель! Отдыхайте!

***

На Гранатовой улице торговля у лавки «Тушёное мясо от Ли» от открытия до закрытия заняла от силы полчаса.

Ли Чжоучжоу до сих пор пребывал в некотором изумлении. Было не до размышлений: он только и успевал накладывать требуху поварёшкой, пока муж принимал медяки да обменивался с покупателями любезностями. Не успели толком разогреться — а двух котлов как не бывало!

— На сегодня всё продано! Приходите завтра пораньше! — со светившейся улыбкой объявил Гу Чжао собравшимся.

И лавку начали закрывать.

Столы и скамьи оставляли прямо в помещении, таскать их не требовалось — только унесли чугунные котлы на кухню. Вставные деревянные ставни взял на себя Янь Цзиньсинь. Чжэн Хуэй, которому явно не хватило суеты, подносил ему доски и удручённо качал головой:

— И это всё? Уже раскупили?

Не дождавшись ответа от молчаливого Цзиньсиня, Чжэн Хуэй вздохнул:

— А я-то надеялся, хоть позовёте на посылки...

Да только посылать было уже некуда.

Чжоучжоу ушёл на кухню перемыть котлы и поставить вариться рис — подходило время обеда. Днём, когда товарищи Гу Чжао пришли подсобить, они перекусили покупными снедями на скорую руку, так что вечерней трапезой следовало отблагодарить их как следует.

Гу Чжао унёс денежный ящик во внутренние покои. Считать медяки не стал — первым делом поспешил к гостям.

Все трое устроились в главной комнате. Чжэн Хуэй всё качал головой:

— Солнце ещё высоко, а у вас уже пустые котлы! Я и развернуться не успел.

— Сам не ожидал такого наплыва, — Гу Чжао разлил чаю. — Пообедаем вместе, тогда и пойдёте.

Янь Цзиньсинь замялся: дело сделано, стоит ли стеснять хозяев?

— Чжоучжоу приберёг для нас чашу тушёных потрошков, сейчас сами попробуем, — добавил Гу Чжао с улыбкой.

Чжэн Хуэй тут же с готовностью кивнул, а за ним и Янь Цзиньсинь сдался, поблагодарив за гостеприимство.

Пока готовилась еда, Гу Чжао достал стопку «Дибао» — официальных вестников — и раздал собратьям по учёбе. Чжэн Хуэй скользнул взглядом по сухим строчкам и скривился:

— Да что тут читать? Скучища!

— Я читаю их как сводку государственных новостей, — сболтнул Гу Чжао, но, завидев недоумённые взгляды, быстро поправился и развернул перед ними один из листов. — Вот глядите, вестник за сорок шестой год эры Канцзин. Смотрите сюда: «В области Ланчжоу сильные снегопады, замёрзло насмерть более тысячи человек». Ланчжоу аккурат под боком у столицы. Тогда беженцы толпами осаждали городские стены, и двор издал указ: раздавать кашу и снадобья...

Чжэн Хуэй вчитался: и впрямь написано.

— Да только дело-то давнее, быльём поросло.

— А на провинциальных экзаменах осенью сорок седьмого года последняя тема сочинения-цэлунь как раз звучала так: «Как спасать народ во время снежного бедствия», — Гу Чжао специально проверял.

Нынешняя экзаменационная система была относительно честной — если не брать в расчёт высшую знать. И чем выше уровень, тем строже отбор. На уездных экзаменах на звание сюцая имена и место рождения кандидатов просто заклеивали бумагой, а после проверки работы возвращали, чтобы каждый мог взглянуть на свои ошибки.

А уж на провинциальных экзаменах на звание цзюйжэня спрос был куда суровее — ведь цзюйжэнь получал право занимать чиновничьи должности! Экзамены проводил сам главный инспектор по делам образования, прибывавший из провинциальной администрации, а испытания проходили в главном городе области — так, по крайней мере, понимал эту систему Гу Чжао.

Провинциальная администрация — это, по сути, орган управления целым краем, а область Ваньнань как раз и была главным городом региона. На экзаменах имена кандидатов не просто заклеивали бумагой, но ещё и переписывали все работы набело — чтобы проверяющие не узнали почерк. А чтобы сами переписчики не брали взяток, за ними присматривали с особым усердием, внедряя целую систему взаимного надзора. Впрочем, к делу это не относится. Главное — если соискатель желал взглянуть на свой проверенный лист, ему не отказывали.

В академии Цинпин хранить прошлые экзаменационные билеты для сюцаев и цзюйжэней было в порядке вещей, равно как и образцовые сочинения лучших учеников. Гу Чжао перелопатил их все. Разбирая реальные задания, он приметил любопытную вещь: темы сочинений-цэлунь — эдаких небольших эссе на злобу дня — удивительно точно перекликались с новостями из «Дибао». Не то чтобы это давало стопроцентную гарантию угадать вопросы... Впрочем, пока он лишь собирал статистику и сводил данные, делать окончательные выводы рановато.

— И впрямь? — изумился Чжэн Хуэй. Он вовсе не сомневался в словах Гу Чжао, но новость его поразила. — Да только не совпадение ли это? Выпал бедовый, снежный год, вот на следующий раз и задали тему про бедствие.

— Верно, — согласился Гу Чжао. — Кабы год выдался спокойным да безлаберным, экзаменаторы спросили бы что-нибудь благонамеренное да чинное — эдакую хвалу процветанию династии Дали. Но мне-то дорогие книги не по карману, вот и приходится умом перебиваться — студировать «Дибао».

А вот Янь Цзиньсинь посчитал задумку младшего брата Чжао весьма дельной. Перестав смотреть на официальные ведомости свысока, он въедливо вчитался в строки. В номере за текущий год его внимание привлекла заметка о новом способе удобрения почвы. В вестнике утверждалось, будто урожай пшеницы с одного му прежде составлял от силы один дань да три-четыре дэу, а с новым удобрением подскочил до четырёх даней! Что же до заливных рисовых полей, так там и вовсе собрали по шесть даней с му...

— Шесть даней?! Да как такое возможно?

Цзиньсинь с малых лет спину на пашне гнул и прекрасно знал цену каждому зерну, а потому поверить в подобные цифры просто не мог. Но тут же вспомнил: на весенних экзаменах темой для сочинения-цэлунь как раз и выбрали «Основы земледелия»!

Услышав возглас второго брата, Гу Чжао сразу понял, обо что тот споткнулся. Недолго думая, он с улыбкой проговорил:

— Вообще-то, этот способ удобрения земли... моих рук дело.

Чжэн Хуэй и Янь Цзиньсинь онемели. Пара ошарашенных глаз вперилась в Гу Чжао.

— Но даю слово! — со всей искренностью приложил руку к груди Гу Чжао. — Весенние экзамены я сдавал честно, своим умом! Всё, что о себе рассказывал — чистая правда: семья моя из простых крестьян, и с почтенным главой округа я никакими узами не связан.

— Брат Чжао, да ты нас не так понял! Разве ж мы могли помыслить о тебе подобное? — всплеснул руками Чжэн Хуэй. Экзаменационные билеты присылали из столицы, сам глава округа к ним и близко подступиться не мог — разве что числился помощником да присматривал за порядком. К тому же имена на работах заклеивали намертво.

Гу Чжао рассмеялся:

— Я и не сомневался в вашей честности, старшие братья, да только порядок любит ясность. Я вам полностью верю. — Повернувшись к Янь Цзиньсиню, он добавил: — Почтенный глава округа сейчас как раз распространяет этот способ по деревням, да только пока дело дойдёт до ваших краёв, много воды утечёт. Давайте-ка я сам распишу весь состав да порядок приготовления. В июле, когда начнутся каникулы на страду, второй брат как раз успеет подкормить свои заливные поля.

— Кстати, каменную пудру в деревне днём с огнём не сыщешь, так что лучше закупить её здесь, в уезде, да заготовить впрок. В июле как раз вернётся мой тесть. Если второй брат не спешит, я могу попросить его подсобить с доставкой.

У Янь Цзиньсиня отмякло сердце, а в глазах заблестели слёзы. Он отвернулся на мгновение, чтобы скрыть волнение, а затем поднялся и чинно, с глубоким почтением поклонился Гу Чжао.

— Ну к чему эти церемонии, второй брат? — всплеснул руками Гу Чжао, одарив его теплой улыбкой. — Мы ведь однокашники! В слагании стихов да од я слаб, так что мне ещё просить тебя о помощи. Главное — не бракуй меня за бездарность да неторопливость!

— Договорились! — у Цзиньсиня подступил к горлу ком, и все слова вылились в один-единственный выдох.

Начинали они как обычные знакомцы, но когда Чжэн Хуэй избыл из сердца спесь и предубеждение, а Янь Цзиньсинь проникся искренней благодарностью, между ними выковалась та самая крепкая мужская дружба, что дороже любых красивых речей.

Тем временем подоспел обед. Ли Чжоучжоу настряпал на славу: наложил целую жаровню рассыпчатого белого риса, выставил глубокую чашу с тушёными потрохами, тарелку обжаренной пекинской капусты да миску битых огурцов с чесноком. Вдобавок наварил густого бульона на косточке с пекинской капустой, нежным тофу и пышными яичными хлопьями.

Три блюда да суп — сытно, щедро! Для ужина достали свои привычные глиняные мисы, привезённые из деревни — основательные, глубокие, не то что мелкие пиалы у городских. Когда Чжоучжоу сегодня накладывал потроха покупателям, от одной поварёшки чаша набивалась доверху. Оттого-то соседские кумушки и нахваливали его за честность, хотя в уездном городе народ просто не привык есть до отвала.

Чжоучжоу с горкой насыпал рис в глубокие пиалы, а Гу Чжао поспешил подсобить мужу с посудой.

— Сидите-сидите, братья! — помахал он гостям. — Нечего вам на кухне толпиться.

Едва Гу Чжао выскочил за дверь, Чжэн Хуэй с сокрушённым вздохом качнул головой:

— Твердят просвещённые мужи: «Благородный муж держится подальше от кухни», а я вот гляжу на брата Чжао и зависть берёт! Какое же счастье выхватил!

Янь Цзиньсинь к этим вздохам остался глух. Снова эта любовная чепуха! Подумаешь, еду приготовить! Когда у него мать в постели со сломанными ногами лежала, он сам и стирал, и стряпал. Только такие барчуки, как Чжэн Хуэй, не ведающие нужды, и способны забивать голову романтическими бреднями вместо того, чтобы стремиться к высоким целям.

Прежде Цзиньсинь и рта бы не открыл — какое ему дело до чужих барских забав? У Чжэн Хуэя водились деньжата, даже если он провалит экзамены, богатые родичи всегда купят ему тёплое местечко. Но теперь, назвавшись братьями, Цзиньсинь счёл долгом одёрнуть приятеля и сухо проронил:

— Ты уже женился, так что думай о деле да о карьере. А пустые вздохи к добру не приведут.

— Твоя правда, — не стал спорить Чжэн Хуэй. Ему вспомнились прежние слова Гу Чжао: раз уж свил своё гнездо, изволь крепко стоять на ногах. Первоначально он не собирался ехать домой на июльские каникулы, а теперь подумал: нет, съездит, навестит жену, исполнит мужской долг.

— Прошу к столу! — окликнул их Гу Чжао.

Поставив яства, хозяин призвал гостей не стесняться. Глянув на пузатую крестьянскую чашу перед собой, Цзиньсинь почувствовал, как по телу разливается тепло — дома он ел из точно такой же.

— Эка гора! Мне столько ни за что не осилить, — с унынием уставился на белоснежный рис Чжэн Хуэй.

— Так отложи часть второму брату, пока ложкой не ковырялся, — пожал плечами Гу Чжао. — Зерно переводить грех.

Цзиньсинь возражать не стал — крестьянскому сыну ли не знать, каким трудом даётся каждый сноп?

Пообедали на славу, все остались довольны. Чжэн Хуэй, наевшись досыта, оживился ещё больше и заявил:

— Коли за труды угощают экой вкуснятиной, я и в следующий выходной прибегу подсоблять!

Цзиньсинь лишь молча взглянул на Гу Чжао. Помогать-то особо было не с чем, напрасно навязываться в гости неудобно.

— Всегда рады! — искренне отозвался Гу Чжао, а Ли Чжоучжоу поддержал его приветливой улыбкой.

Проводив гостей, супруги взялись за уборку. Перемыли посуду и поставили греться два больших котла с водой: раз уж выпал выходной, следовало смыть уличную пыль, вымыть голову да как следует отмокнуть. Первым вымылся Гу Чжао. Накинув халат, он принялся помогать своему Чжоучжоу — не обошлось, конечно, без шуток да нежных дурачеств, зато оба вышли из бадьи посвежевшими, с чистыми, шелковистыми волосами.

Пока сушились да приряжались, на город опустились сумерки.

У Чжоучжоу волосы были густые, плотные. Дождавшись, пока они слегка просохнут, он перехватил их лентой на затылке и поинтересовался:

— Сянгун, сегодня заниматься будем?

— А ты не устал, милый?

Чжоучжоу знал: если муж спрашивает, значит, всё зависит от его желания.

— Ничуть! Я хочу учиться, — не задумываясь ответил он. Ему нравилось выводить иероглифы и постигать грамоту. Напрасно терять время не хотелось. Прежде в деревне, в самую страду, сянгун до седьмого пота пахал в поле, а в редкие минуты отдыха находил силы повторять книги по памяти. На фоне его трудов учение казалось лёгкой забавой.

Гу Чжао просиял. Усадив Чжоучжоу за стол, он зажёг масляную лампу. Сперва они повторили иероглифы за прошлые дни, а затем выучили один новый. Подавая пример, Гу Чжао размышлял: а не перестроить ли их маленькую учебную программу? Может, стоит первым делом обучить Чжоучжоу счёту, чтобы тому проще было вести дела? А ещё лучше — показать ему арабские цифры! В бухгалтерских записях они куда удобнее. За закрытыми дверями собственного дома за это никто не осудит, так что решительно надо внедрять!

Закончив урок, Гу Чжао придвинул скамью к краю стола и занялся сшиванием счётной книги для мужа, а Чжоучжоу усердно выводил знаки на черновике. Нарезал ровных листов, проставил даты и разметил таблицы: натянул нить, обмакнул её в тушь и отщёлкал ровные сетки. Выделил колонки под закупку мяса, пряностей, объём продаж, чистый доход и прочие расходы — вроде дров да угля.

В комнате царил уютный покой. Едва Гу Чжао закончил с линовкой, он глянул в тетрадь Чжоучжоу. Знаки выходили крупными, с кулак величиной, зато ровными и аккуратными — все новички пишут именно так.

Старания ученика Чжоучжоу заслуживали высшей похвалы!

— Чжоучжоу, милый, без тебя не обойтись! — потянулся к нему Гу Чжао со стопкой подготовленной бумаги.

Глядя, как муж канючит словно ребёнок, Чжоучжоу невольно улыбнулся. Размяв затекшие кисти, он отложил кисть:

— Давай прошьём.

— А я нитку в иголку вдену! — Гу Чжао проворно отыскал швейную шкатулку и протянул заправленную иголку с нитью.

Парой ловких взмахов Чжоучжоу скрепил листы крепким швом.

Убрав готовые книги на полку, они решили с арифметикой подождать до завтра. Гу Чжао достал с заветной полки деревянный ларец с выручкой и с ухмылкой подвинул его ближе:

— Ну а теперь — самое приятное! Пошли считать барыши!

Считать деньги — ни с чем не сравнимое удовольствие!

Чжоучжоу уселся под бок к мужу. Они высыпали со звоном медяки на столешницу и принялись раскладывать их стопочками. Один медяк, два, три...

Чжоучжоу ещё днём прикинул в уме: с одного котла чистой прибыли выходило около шестидесяти медяков. За два котла следовало выручить сто двадцать, да только днём и вечером они сами с гостями умяли порции примерно на двадцать восемь медяков.

Одно дело считать в уме, и совсем другое — слышать, как звонкие монеты со стуком падают в деревянное нутро ларца. Чем больше становилась кучка, тем шире проступала счастливая улыбка на лице Чжоучжоу. Сказать только — экие деньги!

— У тебя сколько вышло, милый? — спросил Гу Чжао. — У меня тут аккурат сто восемь монеток.

Глаза Чжоучжоу лучились нескрываемым восторгом:

— А у меня семьдесят четыре!

Итого — сто восемьдесят два медяка валового дохода!

— Вот это ты даёшь! Вот это добытчик! — ахнул Гу Чжао и, не удержавшись, подался вперёд, утыкаясь носом в плечо Чжоучжоу и ластясь к его боку. — Раз мой Чжоучжоу такой умелец, значит, я и впрямь прижился при нём эдаким красавчиком-муженьком!

— Сянгун, опять ты за свои шуточки, — смущённо рассмеялся Чжоучжоу.

— А что я такого сказал? Я ведь и вправду весь твой, до последнего волоска!

И впрямь — не муж, а чистое липучее лакомство. Чжоучжоу души в нём не чаял. Они переглянулись, соприкасаясь тёплыми взглядами, и воздух между ними постепенно начал накаляться. Утреннее недоведение дел до конца требовало срочного исправления.

Гу Чжао сдвинул медяки обратно в ларец, прихлопнул крышку и лукаво прошептал:

— Мы тут деньги пересчитывали, да и тушью измазались... Пойду-ка я за водой: сполоснём руки, а уж потом...

Кто ведает, тот поймёт. Ли Чжоучжоу вспыхнул ушами докрасна и еле слышно угукнул. Перемыв руки, они заложили дверь на засов, да только до кровати толком и дойти не успели — Гу Чжао первым делом сбросил халат прямо на спинку стула у письменного стола...

***

А тем временем неподалёку от академии, в переулке Колодцевой воды, дело было ещё засветло, посреди дня. Портной Чжао возвращался домой, бережно неся глубокую миску с чем-то глянцевым, истекающим соком. Накрывал её ладонью — как бы уличная детвора сдуру не наскочила. Возле самого порога повстречал соседа. Оба они были из местных, уездных, выросли в одном дворе. Сосед характер Чжао знал как свои пять пальцев: никаких особых страстей у портного не водилось, кроме одной — уж больно любил вкусно поесть да прилакомиться.

— Что это у тебя там? Заслоняешь, будто сокровище, — поинтересовался сосед.

— Да так, пустяки, ничего особенного... — отмахнулся портной Чжао.

— Так я тебе и поверил! От меня, что ль, таишь?

Делать нечего, пришлось Чжао признаться:

— Возвращался сейчас, глядь — лавка новая открылась. «Тушёное мясо от Ли», прямо на Гранатовой улице.

— Потрошка? — удивился тот. — И к чему столько таинственности?

Портной протянул миску и позволил соседу подцепить кусочек:

— Только много не бери! Захочешь — сам сходишь да купишь.

— Подумаешь, экая невидаль! — хмыкнул сосед, протягивая пальцы. — Будто я деликатесов дорогих не едал...

Но едва кусочек коснулся языка, как у соседа перехватило дыхание. Он махом проглотил угощение, и глаза его мгновенно вспыхнули.

— Ну как, каково? — сощурился довольный портной. — А цена-то — смех один! Семь монеток за целую миску, да ещё и с мясом. Скажи ещё, что свиную потрошню не жалуешь!

Свиная ли, не свиная — соседу теперь было без разницы, этот вкус покорил его с первого же куса.

— Я прямо сейчас побегу!

— Беги-беги! Я покупал, так там уже второй котёл допродавали, народ толпой стоял!

Больше Чжао попусту языком чесать не стал — подхватил миску и поспешил к себе.

Мать портного да его жёнка опешили, увидав, как глава семейства переступает порог с миской в руках. Он ведь с утра ушёл в академию Цинпин — снимать мерку с почтенных учителей.

— Что ж так поздно? — Жена приняла у мужа посудину. — В академии угостили?

Прежде за академией такой щедрости не водилось, оттого и диво.

— Какое там «угостили»! — выходя из кухни, самодовольно хмыкнул Чжао. — Это всё мой нос! На обратном пути ещё издали такой запах учуял — умереть не встать! Прочие-то сначала мнутся, оглядываются, а я сразу понял — вещь знатная! Две полные поварёшки выгреб.

Хвалиться-то хвалился, а что за кушанье — так и не обмолвился. Впрочем, бабы поняли одно: вернулся с покупной стряпнёй. Эка невидаль!

— А на ужин-то что у нас? Рис сварила? — поинтересовался портной.

— В котле жиденькая каша поспевает, да паровых пампушек-маньтоу целый казан наставила, — ответила жена. — Тебе рису захотелось? Так теперь уж поздно, пока сварится — ночь накроет. Давай завтра.

— Ладно, горячие маньтоу с этой штукой тоже за милую душу пойдут. Я по дороге опробовал — пальчики оближешь! Ужин готов? Пойду отца окликну, пускай лавку закрывает.

И, не дожидаясь ответа, побежал на переднюю половину дома, где располагалась мастерская. По дороге мысленно сделал заметку: завтра надо вернуть посуду да пораньше занять очередь.

Старик Чжао, которого сын торопил да вытаскивал за рукав, поначалу собирался задать отпрыску хорошую трёпку за суету. Но едва услышал про небывалое яство, от которого сын сам обомлел и бросился домой угощать родичей, сменил гнев на милость. Запер лавку на три четверти часа раньше обычного, и оба поспешили во внутренний дворик.

По дороге старый Чжао всё ворчал:

— Смотри у меня! Ежели дрянь какую принёс — уши оборву!

— Да помилуйте, батюшка! Я ж в вас уродился, у нас и вкус один в один! Разве ж я стану ерунду нахваливать?

Вошли в дом — а там и подгонять никому не пришлось. Женщины уже накрыли на стол. Помыв руки, отец с сыном уселись за трапезу, подхватили по пышному, пышущему жаром маньтоу и залезли палочками в глубокую миску.

Едва старый Чжао отправил первый кусочек в рот, суровое выражение его лица сменилось изумлением:

— Ишь ты... Не пробовал я такого ни разу! Вкусно-то как! А упругое какое, жуётся славно...

Портной Чжао лишь усмехнулся: он знал, что отец сам всё поймёт.

И точно — чем больше старик жевал, тем яственнее проступало на его лице недоверие:

— Это что ж... свиные потроха?! Да в этих кишках ни капли вони нет! Как можно было их так сработать? Я тут и сладость чувствую, и винный дух... А что ещё за пряности?

Сколько ни гадал, а остальные приправы разгадать не сумел.

Женщины при слове «потроха» сначала скривились — пренебрегали они свиным нутром. Но мужики так настойчиво заставляли попробовать, что пришлось взять по кусочку. И едва попробовали — оторваться уже не смогли. Чем больше жуёшь, тем раскрывается гуще да сдобнее!

В итоге редкая каша в пиалах осталась почти нетронутой, простая стряпня простояла без дела, а вот огромная миска с тушёными потрошками опустела дочиста. Вдобавок намолотили маньтоу — свекровь с невесткой обычно за ужином больше одной пампушки не съедали, а тут и не заметили, как умяли по две штуки.

Каша в животы уже никак не лезла, пришлось оставить её на завтрашнее утро.

Семейство Чжао ужинало в усы словно на пиру, а вот сосед поцеловал замок — пока добежал, в лавке уже всё раскупили дочиста. Вернулся домой, стал домочадцам про тушёные потрошка рассказывать. Да только те и вкуса не знали, а он-то урвал единственный кусочек! Теперь душу скребло, второй раз попробовать охота — аж зубы чешутся! За ужином и кусок в горло не лез, а ночью всё крутился с боку на бок и твердил себе: завтра выбегу поутру, с самого открытия!

***

На следующий день Гу Чжао поднялся ни свет ни заря. Прихватив медяки, сбегал на улицу за свежими баоцзы да соевым молоком. Его Чжоучжоу всё ещё почивал: вчера намаялся до предела, оттого муж и дал ему отдохнуть подольше.

А Ли Чжоучжоу, хоть и уступил уговорам сянгуна и остался в постели, заснуть так и не смог. Вчерашний успех — два котла распроданы без остатка! — дал ему уверенность и покой. И теперь он лежал и прикидывал в уме выручку.

Ему и в самых смелых снах не снилось, что дело пойдёт так споро — разошлось за считаные мгновения!

Ежели так и дальше пойдёт, чистой прибыли, за вычетом расходов, выходит по сто двадцать медяков в день. За месяц это же получится...

Целых три ляна да шестьсот медяков!

Даже если со временем наплыв спадёт и народ приестся, уж два-то ляна серебра в месяц у них всяко останется!

Возвращаясь с паровыми пирожками да соевым молоком, Гу Чжао тоже размышлял по дороге. Свои карманные десять медяков в день он сможет откладывать целиком. Что до книг — пока обойдётся выписками из «Дибао» и сбором прошлых экзаменационных билетов, спешить с покупкой дорогой литературы некуда. На крайний случай одолжит у Чжэн Хуэя (а фривольные романчики — прочь из мыслей!).

Он скопит все медяки и купит своему Чжоучжоу хороший подарок!

Позавтракав, Гу Чжао собрался на занятия. Не обошлось без положенного прощального поцелуя, и лишь после этого он накинул книжную суму и вышел за порог. Ли Чжоучжоу перевёл дух, перемыл посуду и большую глиняную кружку, в которой муж принёс соевое молоко.

Затем отсчитал деньги, замкнул дверь на замок и, толкая тележку, отправился к мясной лавке на западную сторону.

Хозяин Чжу его уже поджидал. Раньше-то после забоя свиней потроха кое-как сваливали в деревянные ушаты, а теперь вычистили аккуратно и отложили в сторонку специально для фулана молодого сюцая.

Поутру у мясной лавки народа толпилось невпроворот. Ли Чжоучжоу глянул на очередь и, по привычке, встал в сторонке подождать. Да только у хозяина Чжу глаз был острый: заметив его, он тут же кликнул подмастерья и велел отнести потроха фулану Ли.

— Учитель, а деньги?.. — замялся паренёк.

— Забери как обычно, сосчитай копейка в копейку, — буркнул Чжу.

Выслуживаться да лезть без мыла в душу он не собирался. Да и толку от этого? Сюцай Гу с мужем сразу видно — люди простые да честные, начни перед ними лебезить — ещё перепугаются и прочь побегут. К тому же, хоть Чжоучжоу и был замужним фуланом, в общении следовало соблюдать приличие и держать дистанцию.

За долгие годы торговли хозяин Чжу научился видеть людей насквозь.

Подмастерье спорить не стал, отнёс два ушата с потрохами, взял плату и с бойкой улыбкой проговорил:

— Вот и ладненько! Давайте я сам вам в кадушку на тележке перелью, чтобы вы руки не марали.

— Благодарствую, — ответил Ли Чжоучжоу, придерживая телегу.

Сделка увенчалась успехом. Когда Чжоучжоу ушёл, паренёк так и не решился попросить оставить порцию тушёнки для них. Вчера-то он по наводке хозяина сам бегал за потрошками. В голове у подмастерья никак не укладывалось: хозяин продаёт им сырьё по дешёвке, попроси он о небольшом угощении — семья Ли ни за что бы не отказала! Так отчего же хозяин молчит?

Умом не постичь.

К полудню в обоих очагах уже вовсю тушились потроха. Помня наказы мужа не морить себя голодом и не перебиваться всухомятку, Ли Чжоучжоу разжёг небольшую жаровню, сварил кастрюльку постной лапши с пекинской капустой да вбил туда яйцо.

Телу нужна была сила.

Пообедав и прибрав за собой, он припомнил слова Гу Чжао о том, что старый пряный бульон от долгой варки становится только гуще и ароматнее, и подлил вчерашний соус в котлы. Нынешняя порция ещё даже не дошла до готовности, а дух по двору шёл сшибающий с ног, да и сами потрошки налились сочным, глянцево-рубиновым цветом — загляденье!

Едва всё допрело, он погасил огонь.

Подойдя к фасаду, Чжоучжоу взялся снимать ставни. Но едва вынул первую доску, как от неожиданности оторопел: перед лавкой толпился народ, и у каждого в руках по миске!

— Открывается! Наконец-то!

— Ох, ну и дух идёт, аж слюнки текут! Хозяин, мне нынче три порции отвали!

Последний покупатель и вовсе приволок небольшой лоток.

Справившись с замешательством, Ли Чжоучжоу зычно окликнул толпу:

— Выстраивайтесь в очередь, почтенные! Я сейчас принесу котлы!

— Ладно, ладно, давай скорее!

А кто стоял в самом начале очереди? Разумеется, портной Чжао! Во второй половине дня у него вся работа валилась из рук — только и делал, что косился на солнце, пока старый отец не сжалился и не выгнал его с покупками. Заслышав разрешение, Чжао припустил домой словно на крыльях: подхватил чужую миску, взятую вчера у Ли, да захватил собственный глубокий лоток.

У ворот столкнулся с соседом — старые приятели понимали друг друга без слов. Сосед держал в руках точно такую же пузатую глиняную миску.

— За потрошками?

— А то куда же!

Оба переглянулись с усмешкой и прибавили шагу. Прибежав на Гранатовую улицу, глянули — ба, а впереди уже кто-то пристроился! Впрочем, слава богу, всего один человек.

Первым стоял подмастерье из мясной лавки. В руках паренёк сжимал резную деревянную шкатулку для еды, собранную хозяйкой.

Жена хозяина Чжу с самого утра слушала брюзжание мужа: мол, с каких это пор свиные кишки стали деликатесом, да ещё и расхватывают их за считаные мгновения? Сама-то она всю жизнь у плиты простояла и к этим потрохам не раз подступалась — да всё без толку, одна переводка продуктов!

Не поверив мужу на слово, хозяйка после обеда сунула подмастерью кузовок и выправила его на Гранатовую улицу:

— Сходи-ка да купи! Не поверю, пока сама не попробую, с чего бы это собачьей еде такой почёт выпал!

http://bllate.org/book/15349/1428760