Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 44

Гу Чжао теперь регулярно ходил на занятия: отучившись с утра, снимал просторную ученическую одежду, переодеваясь в удобный шухэ. В тот день сразу после завтрака, пока Ли Чжоучжоу поправлял ему головной убор, Гу Чжао промурлыкал:

— Чжоучжоу, душенька, я после занятий хочу зайти с однокашниками в книжную лавку, не отпустишь?

— Хочешь — иди, конечно. Я как-то проходил мимо, там от нас совсем близко, — улыбнулся Ли Чжоучжоу.

Полез в сундук за кошельком и выудил оттуда целый лян серебра:

— Держи.

Прежние четыре ляна, что муж принёс из академии, до единой медяшки были отданы на хранение Чжоучжоу. Тот поначалу отнекивался — мол, держи при себе, тебе же постоянно нужны книги и бумага, лучше покупать сразу хорошее. Но Гу Чжао лишь руками всплеснул: «Я же растяпа, ещё растеряю всё по дороге! Ты у меня хозяин, вот и береги казну, а мне давай выдавай немного на мелкие расходы».

С тех пор Чжоучжоу отсчитывал ему по десять медяков в день. Сперва хотел давать по двадцать, но Гу Чжао сам воспротивился: завтракает дома, обед бесплатный в академии, на что тратиться? Вот Чжоучжоу и урезал сумму вдвое.

Но одно дело — дневные мелочи, и совсем другое — книжная лавка. Хороший фолиант денег стоит.

— Не нужно серебра, — замахал руками Гу Чжао. — Покупать будет Чжэн Хуэй, а я так, за компанию. Если что присмотрю — залог оставлю, а потом сам перепишу.

Об этом правиле книжных лавок Гу Чжао узнал от Чжэн Хуэя: местная гильдия торговцев всегда шла навстречу школярам из академии. Печатные книги стоили непомерно дорого, рукописные списки других студентов оборачивались в полцены. А для бедных ученых существовал третий путь: оставляешь залог, забираешь печатный том домой и переписываешь от руки. Главное — не капнуть тушью и не помять страницы.

В итоге, с учётом затрат на тушь и бумагу, книга обходилась примерно в сорок процентов от первоначальной цены. Большинство бедных школяров выбирали готовые списки, чтобы сэкономить время, но Гу Чжао предпочитал переписывать сам — так текст лучше оседал в голове.

— И всё равно возьми, — настоял Чжоучжоу, вкладывая серебро ему в ладонь. — А ну как попадет в руки что-то по-настоящему ценное?

Подумав, Гу Чжао согласился, упрятал деньги за пазуху, подхватил заплечную суму и, привлекая мужа за талию, звонко чмокнул его в щеку:

— Я побежал на уроки, Чжоучжоу!

Чжоучжоу просиял, тихонько экнул и пошёл провожать сянгуна до ворот.

С тех пор как отец уехал обратно в деревню, а муж приступил к занятиям, прошло пять дней. Чжоучжоу провожал Гу Чжао за ворота, долго смотрел вслед, пока тот не скрылся за поворотом переулка, и лишь потом запирал калитку и принимался за дела.

Помыть посуду после завтрака, подмести в доме и во дворе, выстирать и развесить белье, наколоть дров да вынести на солнце тюфяки — на всё про всё уходило меньше двух часов. Вскоре делать по дому становилось абсолютно нечего. Чжоучжоу подумывал, не купить ли десяток цыплят: сбить сбоку от отхожего места простой насест да держать птиц — с десяток штук, аккурат чтобы семье хватало на яйца.

Продавать яйца на базаре он больше не планировал. Муж учится, ему требуется сытная пища, надо укреплять здоровье.

Сказано — сделано. Чжоучжоу взял кошелек, прихватил плетеную корзину и отправился на Главную улицу — и за припасами съездить, и за молодыми цыплятами.

Заперев калитку, он пошел по переулку, на ходу здороваясь с соседями:

— Доброго вам дня, тётушка Сюй!

— И тебе не болеть, Ли-фулан! За овощами направился? Сегодня на торгу продают свежайшие огурчики да кабачки, молоденькие, пальчики оближешь — я себе уже взяла! — защебетала тётушка Сюй, бабушка маленького Сюй Вэньбиня.

Ей было под сорок. Говорили, что раньше она снимала здесь жильё одна, держала пирожковую лавку: сынишка-подросток помогал по хозяйству, а муж гнул спину на тяжелых работах. Спустя годы беспрерывного труда семья скопила денег, выкупила дом, женила сына, и теперь у них подрастал внук — тот самый Вэньбинь.

С тётушкой Сюй Чжоучжоу познакомился пару дней назад, столкнувшись на рынке.

— Ты только глянь, какая прелесть, — тётушка Сюй приподняла циновку на своей корзине. — Сразу за поворотом с нашего переулка, у второго лотка на Главной улице. Взяла целую корзину, да ещё и медяк выторговала! Ты давай, не робей, стесняться нечего, обязательно торгуйся!

Огурцы в её корзине и впрямь были свежайшими — на кончиках всё ещё держались желтые цветки.

— Спасибо за совет, тётушка, обязательно поспрашиваю.

— Да за что спасибо! Беги давай.

Тётушка Сюй пошла к себе во двор, да у самых ворот заметила внука — Сюй Вэньбинь крался вдоль стены, пряча что-то за спиной. Лицо её тут же потемнело:

— Что там прячешь? А ну покажи! Опять из дому сладкие пирожки для Саньнян таскаешь?

— Нет, не пирожки... — испуганно забормотал мальчишка.

Тётушка Сюй не поверила. Вэньбинь с утра до ночи крутился возле соседской девчонки. Мал ещё, а уже из дома еду носит — каково? Впрочем, ругать его громко не хотелось: соседями жили больше десяти лет, и тётушка Сюй видела, как госпожа Чжоу рожала одну дочь за другой, выбиваясь из сил в надежде родить сына. Да вот только чрево подвело.

То ли дело её невестка! С первого же раза подарила семье крепенького мальчика.

— Ладно, а-най не сердится, — смягчила тон тётушка Сюй. — Покажи, что там у тебя? Это ведь не пирожки?

Вэньбинь повелся на ласковый голос, обрадовался и зашептал:

— Не пирожки! Только ты матушке не говори, ладно?

— Какой шустрый! Ладно, так и быть, сберегу твой секрет, — умильнулась бабушка.

Мальчик подошел ближе и раскрыл ладошку. На ней лежала шелковая красная лента для волос с аккуратной вышивкой.

Тётушка Сюй признала её мгновенно: эту вещь купил её сын. Он взял тогда две ленты — одну, темновато-фиолетовую, подарил матери, а красную, с узором, отдал жене. Эта лента стоила куда дороже обычных веревочек.

— Зачем ты стянул матушкину вещь?! — догадалась тётушка Сюй.

Зачем-зачем... Снова для этой девчонки из соседнего двора!

Вэньбинь, не замечая, как изменился голос бабушки, принялся объяснять со всей детской наивностью:

— Я прошлый раз Саньнян жуком напугал, она заплакала. Я ей пирожок носил — не берёт, играть со мной больше не хочет! А сама говорила, что красные ленточки любит...

— Она любит, а ты и рад из дома таскать?! — в голосе тётушки Сюй вспыхнуло глухое раздражение.

Тут уж и Вэньбинь сообразил, что дело плохо.

***

Тем временем Чжоучжоу дошел до Главной улицы. Он быстро купил свежих огурцов, качанов капусты да десяток яиц. Обедать он собирался один, так что решено было обойтись простой лапшой с зеленью. А вот на вечер, к приходу сянгуна, задумывалось угощение: огурцы, пожаренные с яйцом, да сочная свинина с луком.

Репчатый лук оставался ещё со вчерашнего дня — штука лежкая, не испортится.

Справившись с покупками, Чжоучжоу разузнал у торговцев, где купить птицу, и за небольшую плату обзавелся девятью пестренькими несушками и одним задиристым петушком. Продавец отдавал их прямо с плетеной клеткой, так что нести покупку было удобно.

«Вот и работа на вторую половину дня, — подумал Чжоучжоу. — Надо будет сбить хороший, просторный птичник».

Проходя мимо уксусной лавки, он глянул внутрь: госпожи Чжоу за стойкой не было, помещение пустовало. Какой-то покупатель с кувшином уже устал дожидаться и вовсю кричал, зовя хозяев. Из внутренних комнат на крик выскочил муж госпожи Чжоу, запричитав:

— Иду-иду! Сейчас всё сделаем!

Обычно у них на раздаче стояла хозяйка. Впрочем, Чжоучжоу не стал вдумываться, мыслями он был уже дома, где его ждали цыплята, а потому благополучно разминулся с нешуточными соседскими разборками.

А дело было вот в чём: услышав признание внука, тётушка Сюй изменилась в лице. С одной стороны, виноват был Вэньбинь — первым обидел девчонку. Но ведь сердобольное бабкино сердце всё равно тянулось к своему! Мальчик уже и так, и эдак просил прощения, а эта пигалица из семьи Чжан нос воротит: пирожки ей не нужны, ленту подавай!

Пирожок с бобами стоит три медяка, а лента с вышивкой — все двадцать!

«Ишь, малая, а уже знает, как из парня жилы тянуть!» — возмутилась про себя тётушка Сюй. Забрав ленту, она повела внука к невестке, чтобы выложить всё как есть. Вэньбинь к тому времени совсем перепугался и только хлопал глазами.

Невестка, которую звали Хуаньнян, увидела в руках свекрови свою любимую ленту — ту самую, которую берегла и надевала лишь по праздникам — и расстроилась. Однако, выслушав свекровь, она тихо промолвила:

— Матушка, да ведь это всё глупости Вэньбиня. Ленту-то он отдать не успел. Стоит ли идти к Чжан и поднимать шум? Нехорошо получится...

— Кто говорит о шуме? Я просто по-соседски зайду да намекну, — поджала губы тётушка Сюй. Понимала ведь, что если поднимет гвалт, виноватым всё равно окажется её внук, а рушить отношения с соседями из-за такой мелочи не хотелось. — Нынче он у тебя ленту стянул, а завтра, чего доброго, начнет серебро из сундука таскать да отдавать в соседний двор?

Хуаньнян побледнела:

— И то правда... Может, просто поговорим?

— Ты не лезь, я сама всё улажу, — отрезонила её свекровь. — Наложи-ка лучше свежих пирожков с бобовой пастой, я их с собой возьму.

Хуаньнян кивнула. Свекровь у неё была женщиной хваткой и умной — не то что она сама. Хуаньнян на язык была слаба, в споре мгновенно терялась, проку от неё в таких делах не было никакого.

Взяв у невестки миску с горячими пирожками, тётушка Сюй приласкала внука:

— Не бойся, Вэньбинь. А-най сейчас пойдёт и всё уладит с Саньнян. Она снова будет с тобой играть.

— Правда, а-най?! — обрадовался мальчишка. — Вот спасибо!

Тётушка Сюй погладила его по голове, думая про себя: до чего же хороший у неё внук, да вот только мягкосердечный — весь в мать пошел. Каждому слову верит, любого надуть его раз плюнуть.

Взяв миску с пирожками, бабка с внуком постучались в калитку дома Чжан.

Госпожа Чжоу обычно присматривала за прилавком их уксусной лавки. Услышав от старшей дочери, Данян, что пришла соседская тётушка Сюй, она велела мужу встать к бочкам. Данян исполнилось двенадцать — возраст, когда пора присматривать женихов и приучать к девичьему обиходу. Держать такую взрослую девицу на виду у всех покупателей, давать ей торговать и пересчитывать медяки считалось нескромным.

Потому Данян сидела в комнатах за вышивкой, а средняя, Эрнян, училась плести тесьму да делать разные мелочи — накопит побольше, продаст на рынке и получит пару монеток на личные расходы. Младшей, Саньнян, исполнилось всего пять лет, с неё спрос был небольшой — лишь бы под ногами не путалась.

— Тётушка, какими судьбами в такой час? Неужто по хозяйству дел нет? — с улыбкой встречала её госпожа Чжоу.

— Да вот, пришла за своего сорванца просить прощения перед вашей Саньнян, — защебетала тётушка Сюй, выставляя миску с горячими пирожками.

Госпожа Чжоу, само собой, принялась отнекиваться: мол, детские забавы да глупости, стоит ли взрослым из-за этого пороги обивать?

Но тётушка Сюй лишь отмахнулась, водрузив миску на стол:

— Да господь с тобой! Своя же выпечка, пусть девчонки полакомятся. Не обижай, бери!

Делать нечего, пришлось согласиться. Три пирожка с бобами — от силы девять медяков, деньги небольшие. Придут Сюи за уксусом — сделает им скидку, вот и расчет. Соседям без взаимной уступки никак.

Но едва хозяйка кивнула, как тётушка Сюй сладко пропела:

— А то ведь если Саньнян и пирожки не примет, даже не знаю, что ещё мой дуралей придумает, лишь бы прощение заслужить!

—... Чего? — госпожа Чжоу нахмурилась, уловив подвох.

Тётушка Сюй с показной лаской погладила внука по голове и вздохнула:

— Уж больно упёртый! Всё твердит: надо Саньнян задобрить, а то обидел, она теперь с ним играть не хочет, даже пирожки не помогают! Я с рынка возвращаюсь — а он стянул у матери любимую ленту для волос и несет вашей малышке. Лента-то, конечно, дрянь, медяков двадцать стоит, да невестка её берегла. А этот вцепился: отдам Саньнян, и всё тут! Вот и пришлось вести его за руку, чтобы всё по-соседски уладить.

Она повернулась к спрятавшейся за матерью пятилетней девочке:

— Саньнян, детка, кушай пирожки, сладкие! Покушай да не дуйся на Вэньбиня. Вы же смальства вместе. А если опять обидит — ты мне скажи, уж я его оттаскаю за уши!

Слушая эту патоку, госпожа Чжоу медленно теряла остатки доброжелательности. Улыбка сползла с её лица. Теперь-то стало ясно, к чему этот неожиданный визит! С какой стати соседям без праздника гостинцы носить? Припёрлась с тремя медяковыми пирожками, чтобы облить её семью грязью!

Это ведь прямой намек: мол, ваша Саньнян капризная, невоспитанная, из-за ерунды дуется, да ещё и парню голову морочит, вынуждая из дома ценные вещи таскать!

— Ну что вы, тётушка, стоит ли из-за такой мелочи пороги обивать? — с елейной ухмылкой ответила госпожа Чжоу, мгновенно сменив тактику. Разве она не умеет ядом брызгать? — Подумаешь, Вэньбинь бросил девчонке на голову мерзкую жужелицу! Мальчишки — народ озорной, понятно дело. Правда, Саньнян моя после того случая до судорог перепугалась, ночами плакала да кричала. Вот я и заперла её дома, от греха подальше.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как вытянулось лицо старухи, и продолжала:

— Вэньбинь-то на моих глазах растет, милый мальчик, только... прямодушный уж больно. Простой, как полено, и неотесанный! Где уж ему сообразить, что девчонку до полусмерти пугает? Я-то на дурачка не обижаюсь, а вы из-за его глупости аж миску пирогов принесли!

Тётушка Сюй огрызнулась, госпожа Чжоу не осталась в долгу. Они обменялись ещё парочкой ядовитых любезностей, пока формально не свели дело к мирному соглашению между детьми. Но едва бабка Сюй с пустой миской переступила порог, госпожа Чжоу с грохотом захлопнула калитку и задвинула засов так, что дерево затрещало.

Тётушка Сюй за оградой громко плюнула от досады.

А госпожа Чжоу, не отходя от ворот, принялась во весь голос ругать собственных дочерей — да так, чтобы в соседнем дворе каждое слово было слышно:

— Совсем совести нет, жадные пасти! Готовы дрянь всякую подбирать! Нынче вам пирожки суют, а вы и рады! А если у дающего нутро гнилое да ядовитое, не боитесь животы надорвать?!

В соседнем дворе Хуаньнян с испугом уставилась на свекровь: с чего бы это мирный поход закончился такой руганью?

Тётушка Сюй сунула пустую посудину в руки невестке, задыхаясь от ярости. Эта змея Чжоу совсем страх потеряла! Зубастая, ядовитая... Неудивительно, что боги не дали ей сына! Намекала она, видите ли, что Вэньбинь глупый да дурной!

— На обед забей курицу! — гаркнула тётушка Сюй на весь двор. — Зарежь к чертям, хватит зерно на неё переводить! Какой толк держать в доме курицу, если она яйца не несёт?!

У Сюев как раз водились три несушки.

Хуаньнян не понимала, с чего свекровь взъелась на бедную птицу, да ещё и орет на всю улицу, но покорно кивнула и пошла на кухню за ножом. Впрочем, стоило ей выйти с лезвием, как бабка шикнула на неё, обозвав дурой: мол, ты что, правда резать собралась?!

«А зачем тогда кричала?» — недоумевала невестка.

За стеной у Чжанов ругань стихла. Лишь на следующее утро, собирая в курятнике свежие яйца, Хуаньнян догадалась: свекровь-то про «бесполезных курей, что яиц не несут», не про птиц кричала! У госпожи Чжоу рождались одни девки, трех родила — и ни одного наследника.

Это был самый болезненный укол.

Ли Чжоучжоу, сбивавший у себя во дворе птичник, прекрасно слышал эти вопли. Слова про «курицу, что не несется — только на мясо» долетели до него отчетливо. Подумал ещё с удивлением: надо же, какие в округе люди зажиточные — чуть что, сразу курицу под нож! Хотя, с другой стороны, логика есть: яйца не дает, утром не кукарекает — какой от неё прок, кроме супа?

Поразмыслив, он вернулся к работе. Едва закончил с птичником, как в калитку постучали. На пороге стояла госпожа Чжоу с дочерьми и плошкой домашних солений в руках.

— Чжоучжоу, вы ведь недавно въехали, а мы всё никак по-соседски не посидим, не потолкуем, — с улыбкой заговорила она. — Вот, выдалась свободная минутка, решила зайти. Не помешаем?

— Ну что вы, проходите! — Чжоучжоу радостно пригласил гостей во двор.

Он быстро переложил соленья в свою посуду, вымыл хозяйскую миску, а взамен насыпал горсть жареного арахиса и поставил на стол перед госпожой Чжоу, Эрнян и маленькой Саньнян.

— Это наш, деревенский урожай. Сам жарил: с солью да пряностями, мой сянгун такой очень любит. Попробуйте, тётушка!

Госпожа Чжоу церемониться не стала: взяла орешек, ловко вылущила ядрышко, одно отправила себе в рот, второе сунула Эрнян.

— Ой, до чего хорош! Хрустящий, ароматный!

Чжоучжоу налил чаю и присел рядом, не догадываясь о настоящей причине визита.

А госпожа Чжоу пришла вовсе не за просто так. После полуденной перепалки с Сюями у неё всё внутри кипело. Общаться с бабкой Сюй она теперь не намерена, но и сидеть взаперти, пока та распускает сплетни по всему переулку и корчит из себя святую, Чжоу не собиралась.

В переулке семейств не так много, и многие симпатизировали Сюям. Вот госпожа Чжоу и решила перетянуть на свою сторону новоселов. Тем более мужем Чжоучжоу был молодой сюцай — союзник более чем почтенный!

Будь здесь Гу Чжао, он мгновенно раскусил бы этот манёвр: обычная кухонная политика и поиск союзников во внутриквартальной войне.

Пообщавшись о погоде да о ценах, госпожа Чжоу перевела разговор на дневное происшествие и выложила всё без тайн:

—... Вот ты сам посуди! Их мальчишка первый мою Саньнян напугал, а теперь они припёрлись с пирожками, чтобы надо мной поиздеваться! А потом эта старая карга кричит на весь переулок про курей, что яиц не несут! Это же прямо мне в лицо брошено — мол, чрево у тебя пустая кастрюля, сыновей родить не способна! Десять лет рядом жили, а она, оказывается, вот как обо мне думает...

Тут уж госпожа Чжоу не выдержала и искренне пустила слезу, утирая глаза уголком платка.

Ли Чжоучжоу растерялся. Не зная, как утешить соседку, он подлил ей горячего чая, помялся и тихо заговорил о себе:

— А у нас в деревне, пока я не женился, все про меня болтали. Говорили, рожа не удалась, судьба тяжелая, а родинка гэ'эра до того бледная, что и не разглядишь — вылитый мужик, мол.

Госпожа Чжоу утерла слезу и спохватилась: а ведь и правда! Когда Ли только въехали, она сама приняла Чжоучжоу за мужика.

Увидев, что соседка притихла, Чжоучжоу продолжил:

— Мне пять лет было, когда папа умер. Отец забрал меня и ушел из большой семьи. Жили мы тяжело — не то что в уезде, где всё под рукой. В деревне пахать надо до седьмого пота. Когда мне исполнилось восемнадцать, сватать начали. Да только кого? Либо вдовцов с кучей детей, либо чахоточных, что вот-вот в гроб лягут, либо нищих бездельников...

Человеческая натура такова: только что госпожа Чжоу считала себя самой несчастной на свете, но, услышав историю Чжоучжоу, мгновенно забыла свои печали.

— И ты согласился?! — всплеснула руками она. — Это же толкать человека в адову пасть!

— Не согласился, конечно, — улыбнулся Чжоучжоу. — Отец меня берег. Я у него единственный гэ'эр, вот он и решил взять зятя в наш дом. В девятнадцать лет я вышел за Гу Чжао — ему тогда шестнадцать исполнилось. С тех пор жизнь потихоньку и пошла на лад. Старики в деревне так и говорили: кто в молодости горечь испил, тому зрелые годы медом покажутся.

Чжоучжоу просто хотел утешить соседку. По его меркам, госпожа Чжоу жила замечательно: спину на поле гнуть не надо, а дочки росли красавицами да помощницами.

— И сколько вы уже вместе с Гу-сюцаем? — полюбопытствовала госпожа Чжоу.

— Мне нынче двадцать один, сянгуну девятнадцать. Три года уже.

Соседка удивленно поцокала языком. Поняв, о чём она подумала, Чжоучжоу смущенно пояснил:

— У меня родинка бледная, да и здоровье надо сначала подправить. Муж говорит, с детьми спешить не стоит, всему свое время.

И он пересказал слова Гу Чжао о том, как важно беречь и укреплять тело.

Послушав его, госпожа Чжоу окончательно решила, что её собственные беды — так, ерунда. Вот у Чжоучжоу судьба и впрямь была горше полыни! Она-то, слава богам, троих выносила и родила, с женским здоровьем всё в порядке. А у Чжоучжоу родинка гэ'эра едва виднеется — поди пойми, способно ли такое чрево вообще зачать!

Посидели ещё немного, и обида, сжимавшая грудь госпожи Чжоу, рассеялась сама собой.

— Ты к нам заходи почаще, — уходя, горячо проговорила она. — Если что непонятно будет по уездной жизни — сразу ко мне беги, не стесняйся!

Чжоучжоу проводил гостей за калитку, с улыбкой кивнув. Он чувствовал, что фальшивая вежливость, с которой соседка встречала его раньше, сменилась искренним расположением.

Вот только Ли Чжоучжоу так и не понял, почему пара простых рассказов о его прежней жизни оказала на госпожу Чжоу такое чудодейственное действие.

Вернувшись с дочерьми в свой двор, госпожа Чжоу за заготовкой ужина принялась делиться с мужем впечатлениями:

— Ишь ты, новосёлу-то нашему, Чжоучжоу, видать, экая доля выпала! Папа-то у него умер, когда мальчонке всего пять исполнилось. Обособились с отцом от родичей, да так вдвоём и гнули спины в поле. А ведь гэ'эрам тяжёлый труд заказан — попробуй после такого понеси! Бедняжка, да и только.

— Папа умер, а они семейство разделили? — удивлённо уставился на неё муж. — А дед с бабкой куда смотрели? Неужто сироту пристроить не помогли?

Госпожа Чжоу аж опешила — и то правда! Днём-то все мысли у неё крутились вокруг ребятишек да женского здоровья, вот и не сообразила сразу.

— Видать, грызня у них в семье стояла знатная, — уверенно припечатала она. — Но уж точно не молоденький Чжоучжоу виноват, зуб даю!

Она-то людей насквозь видит: Чжоучжоу — душа чистая, кроткая, ядом брызгать да злыми речами сорить не обучен. Да и то сказать, не всем же быть такими ехидными гадинами, как эта старая карга Сюй, у которой язык только для козней и подвешен.

***

Академия Цинпин

Гу Чжао, по своему обыкновению, переступил порог классной комнаты за четверть часа до начала занятий. Первое, что бросилось ему в глаза, — незнакомый юноша, расположившийся прямо за его столом. Сам Гу Чжао явился едва ли не последним, а значит, новому ученику досталось единственное оставшееся место — аккурат за ним.

Коль верить вчерашним рассказам Чжэн Хуэя, этот парень — не кто иной, как лучший ученик их набора. Настоящий гений академической науки!

Гу Чжао подошёл к своему месту, опустил на стол сумку со свитками и уже сложил руки в приветственном жесте, намереваясь представиться, как Чжэн Хуэй, сидевший по соседству, вдруг принялся усиленно корчить ему мины и мигать всеми глазами.

Гу Чжао лишь мысленно вздохнул.

— Приветствую, сокурсник! Я Гу Чжао, родом из деревни Сипин.

Юный гений аккуратно отложил свиток и ответил сухо, но сдержанно:

— Янь Цзиньсинь. Из деревни Яньцзя.

— Это ещё что за несправедливость?! — тут же подскочил к ним Чжэн Хуэй, озлобленно вопя. — Вчера я у тебя час имя выпытывал — ты и рта не разжал! А Гу Чжао только спросил — ты ему сразу и имя, и деревню выложил!

Янь Цзиньсинь даже глазом не повёл — молча вернулся к чтению. Чжэн Хуэй окончательно закипел. Гу Чжао же вовсе не горел желанием работать третейским судьёй. Пусть они и числились на первом году обучения, но им давно не по семь лет, чтобы устраивать детсадовские разборки из-за пустяков!

— Брат Чжэн, не хочешь после полудня прогуляться до книжной лавки? — непринуждённо сменил тему Гу Чжао.

— О, это дело! Пойдём!

— Кстати, ты ту книжицу, что на днях купил, дочитал? Помнится, обещал дать полистать.

— Хи-хи-хи! — Чжэн Хуэй мгновенно расплылся в довольной ухмылке, позабыв об обиде. — А сам-то твердил: «Не буду, не хочу»! Что, локти кусаешь? Я ж говорил, история — заглядение! Завтра же принесу!

Гу Чжао одарил его снисходительным взглядом.

Прежде он отказывался от книжки лишь потому, что Чжэн Хуэй успел пересказать сюжет: банальнейшая любовная писанина про богатую барышню, сгоравшую от страсти к нищему школяру и поклявшуюся ему в вечной верности.

Гу Чжао подобная сентиментальная муть не увлекала совершенно, но сейчас надо было хоть как-то отвлечь балагура и погасить зреющий конфликт. Посмотрели бы лучше вокруг — занятие вот-вот начнётся!

— За обедом обсудим, — подытожил Гу Чжао.

— Лады!

Чжэн Хуэй со спокойной душой уселся за свою парту.

Сидевший позади Янь Цзиньсинь смерил Гу Чжао презрительным взглядом и поджал губы. Поначалу он счёл Гу Чжао таким же выходцем из простой крестьянской семьи, как и он сам, — выходцем из нищеты, которому надлежит каждую свободную минуту отдавать учёбе. А тот оказался обычным подхалимом, выслуживающимся перед богатым городским сынком.

Гу Чжао почувствовал спиной колкий взгляд гения, однако вникать в чужие обиды не стал и погрузился в чтение.

Занятия в академии делились на два больших блока: утренний и послеполуденный. Если кому-то требовалось отлучиться, следовало поднять руку и испросить разрешения у наставника. Учебный процесс полностью зависел от воли учителя: обычно урок начинался с повторения вчерашнего материала — ученики декламировали тексты хором, затем учитель вызывал к доске, проверяя память и понимание смысла, после чего переходили к новому отрывку или заучиванию наизусть.

Раз в два дня во второй половине дня преподавали Четыре Искусства: ритуал, игру на цине, арифметику и стрельбу из лука.

Эти предметы по своей сути напоминали уроки физкультуры или музыки в современной школе — этакая отдушина для ума. Большинство школяров относились к ним спустя рукава: совсем как старшеклассники на физкультуре, когда одни бездельничают и читают романчики, а другие втихомолку зубрят иностранные слова и решают тесты.

Чжэн Хуэй, к слову, принадлежал к той категории, что души не чаяла в Четырёх Искусствах. Как раз сегодня после обеда значились арифметика и стрельба из лука.

Едва завершилась утренняя часть и наставник переступил порог, Чжэн Хуэй сорвался с места, торопясь в столовую. Гу Чжао обернулся к сидевшему сзади Янь Цзиньсиню и вежливо поинтересовался, не желает ли тот составить им компанию.

Однако юный гений, с утра державшийся вполне сносно, лишь смерил его ледяным взглядом и демонстративно отвернулся.

Посыл считывался без слов: «Не желаю оскверняться обществом подобного сброда».

Гу Чжао недоумённо вскинул брови: «Это ещё что за мухи его укусили?»

— Да я ещё с утра хотел тебе сказать! — проворчал Чжэн Хуэй, когда они вышли в коридор. — Вчера его подселили аккурат в мою комнату. Я к нему с душой: и поздоровался, и масляную лампу свою предложил, а как увидел, что у него постельных принадлежностей нет и спать приходится на голых досках — предложил законную запасную перину. Так он в бутылку полез! Заорал, что я его унижаю!

Чжэн Хуэй искренне не понимал, за какие грехи получил такой отворот-поворот: неужто доброе дело нынче в порог стучится?

Шедший неподалёку Янь Цзиньсинь, доселе игнорировавший их, тут же ожесточённо возразил:

— Не смей возводить на меня напраслину! Я человек разумный и за предложенную лампу благодарил! Но твоя показная милостыня — чистое глумление!

— Да в чём же глумление-то?! Чем я тебя задел?!

— «Знал ведь, что в академию опаздываешь, так неужто родичи даже тюфяк собрать не сподобились?» — не твои ли это слова? — с ядовитой ухмылкой вычеканил Янь Цзиньсинь. — А следом: «Бери да пользуйся, эка невидаль — масляная лампа! Мужик ты или кто, хватит сопли размазывать!». Тоже не ты сплёл?!

— Ну я сказал, и что?! В чём я соврал-то?! — всплеснул руками Чжэн Хуэй. — Ты заявился в такую рань, без постели — я по-человечески спросил: родичи что, собрать тебя не успели? А с лампой: ты спасибо сказал, я ответил — пустяки, пользуйся! А ты давай свечу задувать да зажигать каждые пять минут, экономить! Я тебе и буркнул: мол, жги сколько влезет, не суетись, как баба! Что тут обидного?!

Гу Чжао едва удержался от смешка.

Всё встало на свои места: попросту встретились прямолинейный балбес и болезненно гордый бедняк.

— Брат Чжэн, брат Янь, полно вам шуметь! — поторопился вмешаться Гу Чжао. Дождавшись, пока оба переведут на него взгляды, он миролюбиво пояснил: — Брат Чжэн — душа нараспашку, что на уме, то и на языке. Ни о каком неуважении к твоим родителям, брат Янь, или намеренном оскорблении тут и речи не было.

Чжэн Хуэй хлопнул глазами и, только сейчас осознав смыслы своих ляпов, забормотал:

— Да боже упаси! Я и мысли не имел твоих родителей хаять! И бабой тебя не звал... Просто мы же мужики, к чему эти условности? А лампа...

— Про лампу забудем, идёмте обедать, — перебил Гу Чжао. Поняв по смягчившемуся лицу Янь Цзиньсиня, что тот остывает, он ударил по самому чувствительному месту: — Живее, а то в столовой все бесплатные блюда разоберут. Мне вот совсем не улыбается медяки за мясо выкладывать.

Услышав, что из-за промедления придётся платить из своего кармана, Янь Цзиньсинь тут же ускорил шаг, пристроившись рядом с Гу Чжао.

Чжэн Хуэй прибавил ходу, крича на ходу:

— Да не летите вы так! Эка беда — если бесплатной еды не хватит, я сам вас угощу!

«Благородный муж не станет принимать подачек!» — Янь Цзиньсинь уже набрал воздуха, готовясь вспыхнуть новой праведной яростью.

Гу Чжао, даже не оборачиваясь, осадил приятеля:

— Уймись, богач! Тебе выдают на месяц строго определённую сумму, и после покупки той книжонки от неё остались рожки да ножки. Нечего из себя мецената строить! К тому же зачем тратиться, когда даром дают? А главное — платные-то блюда там... — Он сморщился так, будто проглотил лимон.

— А что с платными блюдами? — из любопытства умерил пыл Янь Цзиньсинь. Обида почти улетучилась: судя по словам Гу Чжао, Чжэн Хуэй вовсе не сорил золотом направо и налево.

— Да то же самое! — хмыкнул Гу Чжао. — В бесплатной похлёбке хоть яичные крошки плавают или смальцем пахнет, а в платной — ровно то же самое, только за деньги. Убыток один! Я лично ни медяка на это не спущу. Я же не Чжэн Хуэй.

Янь Цзиньсинь не удержался от лёгкого смешка.

— Эй! Я всё понял! Ты только что обозвал меня дураком, разбазаривающим деньги на еду! — наигранно возмутился Чжэн Хуэй.

— Брат Чжэн — человек великодушный, не станет обижаться по пустякам, — с ухмылкой прижал руки к груди Гу Чжао, отвешивая шуточный поклон.

Шутка разрядила обстановку.

— Ещё чего! Я не из обидчивых, — хохотнул Чжэн Хуэй и покосился на Янь Цзиньсиня.

Тот выпрямился и с глубокой искренностью произнёс:

— Сожалею. Я поспешил с выводами и неверно тебя понял.

Тут уж смутился сам Чжэн Хуэй. Набрав еды и усевшись за стол, он со вздохом признался:

— Да я с детства языком ляпаю не подумавши, вечно людей задеваю! Отец у меня лавку держит, так он меня в академики отправил только затем, чтобы я своими речами покупателей не отпугивал, а то ж всё семейное дело в трубу вылетит!

Недоразумение рассеялось, и о вчерашнем раздоре больше никто не вспоминал.

Янь Цзиньсинь покаянно обратился к Гу Чжао:

— И перед тобой виноват. Утром решил, будто ты лебезишь перед богачом.

— Ну спасибо, брат Янь, удружил! Каким это боком я в «богачи» выбился? — расхохотался Чжэн Хуэй.

Лишь тут Гу Чжао понял, откуда утренний холодок. Впрочем, заострять внимание не стал. Все трое официально познакомились ближе. По возрасту старшим оказался Чжэн Хуэй, Янь Цзиньсиню исполнилось двадцать два года, а Гу Чжао был самым младшим. Однако Янь Цзиньсинь приступил к грамоте поздно — лишь в двенадцать лет, зато на первых же уездных экзаменах с ходу взял высший балл.

Прирождённый самородок!

К тому же слагать стихи и оды умел мастерски — а ведь именно словесность была слабейшей стороной Гу Чжао.

— Что ж, впредь буду часто обращаться к тебе за советом, брат Янь, — с улыбкой проговорил Гу Чжао. — Стихосложение мне даётся из рук вон плохо.

Янь Цзиньсинь посчитал это за обычную скромность и ответил, мол, не стоит говорить «за советом» — будем учиться друг у друга. И лишь значительно позже, прочитав плетёные «оды» Гу Чжао, Янь Цзиньсинь осознает: тот ни капли не скромничал.

Покончив с обедом, Чжэн Хуэй вознамерился сбегать в общежитие за любовным романом. Гу Чжао попытался его отговорить: мол, лучше заберёт после уроков, а то попадутся на глаза наставнику — обоим несдобровать.

— Да ты забыл, что ли?! — отмахнулся Чжэн Хуэй. — Нынче Четыре Искусства — арифметика да стрельба из лука! Чего бояться? Я одна нога здесь, другая там, спрячу так — никакой учитель не сыщет!

И умчался стрелой, не дождавшись ответа.

Гу Чжао только качнул головой.

Во время полуденного отдыха каждый в классе занимался своим делом.

Гу Чжао склонился над столом, что-то увлечённо выводя на бумаге. Янь Цзиньсинь, решив, что тот штудирует учёную каноническую литературу, бросил случайный взгляд через его плечо — и обомлел. На листе красовались простейшие иероглифы из «Ста фамилий» и «Троесловия».

— Это ещё что такое? — не удержался он.

— А, это учебное пособие, сам составил, — совершенно свободно и не смущаясь объяснил Гу Чжао. — Почти закончил. Завтра начну учить моего фулана грамоте.

Он аккуратно вывел на обложке: «Букварик для Чжоучжоу», а сбоку пририсовал аккуратное сердечко.

И довольнёхонько осклабился.

http://bllate.org/book/15349/1427804