Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 34

Ли Гуанцзуну на днях минуло четырнадцать — считай, с Нового года уже пятнадцать пойдет, хотя до настоящего дня рождения еще пара месяцев оставалась. Будь это в иные времена, совсем ведь ребенок, отроку бы еще учиться да учиться! Но мужики из рода Ли рослостью обижены не были: и Ли Да, и Ли Эр вымахали едва ли не под метр восемьдесят пять, про Чжоучжоу и говорить нечего. Вот и Гуанцзун, хоть и не вошел еще в полную силу, а ростом уже сровнялся с Чжоучжоу — от вершка до вершка добрые метр восемьдесят.

Только каков бы ни был ростом, даром что с виду совсем выросший парень, а внутри-то еще дитя. И вот эдакий отрок по лютому морозу да глубоким снегам шел пешком из самого уезда! По его собственным словам, сбежал он еще до рассвета: выскользнул через заднюю калитку да увязался за телегой, что нечистоты вывозила.

А все оттого, что младший дядя пригрозил: «Не уймется — возьму доску да выбью дурь!»

Гуанцзун, весь дрожа, показывал матери руками:

— Матушка, доска-то вот эдакой толщины! Широченная! Ею меня забить хотели!

— Чтоб у этого Ли Чжэнжэня род пресекся, брюхо гнилое! — орала Лю Хуасян, заходясь от крика и жалея сына. — Ли Эр, ты погляди только на своего любезного братца! Тьфу, пропасть на него! Хорошо, что сбежал, шустрый малый! А то бы сгинул в этой сучьей берлоге!

Она беспрестанно кляла родичей и плача гладила сына по избитой щеке. Стоило ей лишь слегка притронуться к ссадинам, как парень зашипел от боли. Лю Хуасян поняла: тут женка Чжэнжэня руку приложила! Зубы матери заскрипели от ярости:

— Ироды душегубские! Сука паршивая, чрево свое продажное! Надо же так изувечить малого! Ли Эр, ты только взгляни, во что эта тварь личико нашего Гуанцзуна превратила! Завтра же запрягай быка, едем в уезд! Я этой дряни лично все рыло ногтями издеру!

В горнице стоял такой гвалт, что крыша едва не подпрыгивала. Ли Эр молча сносил бабий крик, угрюмо уставившись в пол: бранится — и правильно делает, за дело клянет.

Тем временем Ли Чжоучжоу растопил печурку и заварил целую бадью имбирного отвара с тростниковым сахаром. Нацедив доверху большую глиняную кружку, он принес ее беглецу:

— На-ка, Гуанцзун, выпей горяченького, прогони студень из костей, а не то хвороба схватит.

— Вот-вот, выпей, сынок, выпей, миленький! — Лю Хуасян подхватила кружку, глянула — а там и имбирь, и сахар! В душе у нее вспыхнула искренняя благодарность к Чжоучжоу.

Гуанцзун вцепился в кружку обоими руками и, не разбирая, что отвар обжигает губы, жадно припал к краю. Мать перепугалась: «Горячо же, милый, не торопись, потихоньку!» А парень, глотая обжигающую сладость, умылся слезами:

— Матушка... сладенько-то как! А я там недоедал, с утра до ночи впроголодь ходил... Работаешь-работаешь, а чуть за брюхо схватишься — тетка выговаривает, мол, жрешь много! И отправляет к ведру — водой брюхо набивать...

У Лю Хуасян слёзы так и брызнули из глаз.

— Бедный мой сыночек! Супостаты, твари бесстыжие! — причитала она. — Ли Эр, ты слышишь?! Мы каждый год сколько зерна этому Ли Чжэнжэню отваливали? И что в ответ?! Гуанцзун даже куска хлеба сытно съесть не мог! А ведь как Ли Чжэнжэнь божился? Что старуха-мать обещала?! Сказывали: вози зерно, пускай на рынке серебро экономят, а за это Гуанцзуна счету обучат, да на службу в уезде пристроят! И где та служба?! Столько лет... Лучший рис, белоснежный, дранка к дранке — неужто им для нашего парня горсти крупы жалко стало?!

От этой обиды у Лю Хуасян дух перехватывало. Ли Эр сидел сам не свой, а лицо его все больше наливалось свинцовой тяжестью.

Гу Чжао пригляделся к парню. То, что беглеца морили голодом да заставляли гнуть спину, было правдой. Но ведь должен был выехать какой-то поводок, толкнувший отрока на побег под покровом ночи?

— Гуанцзун, — тихо, но твёрдо спросил Гу Чжао, — за что тебя избили?

Парень сжался, ушел плечами в сутулую спину и уткнулся носом в кружку с отваром.

— Ежели сам не расскажешь, — нажимая на слова, добавил Гу Чжао, — завтра отец с матерью поедут в уезд и все равно узнают.

Только тогда Гуанцзун поднял заплаканное лицо и, всхлипывая от пережитой обиды, выложил правду:

— Я же не нарочно... Спасу не было, до того есть хотелось! Они мясо уплетали, бабушка все кусочки младшим братьям да сестрам отдавала... Я только руку протянул — меня по пальцам палкой! Голод совсем одолел... вот я и... и решил медяки стянуть.

Сболтнуть лишнего парень не смел.

По осени, в одиннадцатом месяце, когда с полями было покончено, Ли Эр с семейством повез в город очередную дань зерном. Путь вытравил из них немало сил: ночевали под уличным навесом у городских ворот, спали вполглаза, опасаясь деревенских лихоимцев, да на рассвете, заплатив пошлину стражникам, въехали в город. Ли Чжэнжэнь их даже встретить не соизволил. Каждые двенадцать месяцев Ли Эр таскал ему урожай, а смотрели на него, словно на нищего родича, пришедшего просить милостыню. Все семейство городского брата свысока поглядывало на деревенских, обдавая спесью да презрением.

Раньше Чжэнжэнь отговаривался, мол, Гуанцзун еще мал, наукам не обучен. Но в этом году Ли Эр с женкой твердо решили: парню скоро пятнадцать, пора за ум браться! Не ждать же, пока женится! И привезли сына с собой.

Чжэнжэнь, лиса хитрая, видя настойчивость брата, согласился: «Оставляйте, попробую поучить». Обрадованные супруги даже скинули сотню медяков с платы за рис, в надежде, что Чжэнжэнь не станет таить секреты мастерства, а парнишке в городе будет сладко житься.

Да только едва Ли Эр уехал, как все пошло наперекосяк. Первые пару дней Гуанцзуна еще кормили терпимо и клали спать в одной горнице с младшим братом. А потом тетка запела: «Ты в поле не горбатишься, к чему тебе брюхо набивать? Лишний перевод добра! Хватит с тебя и пиалки риса в день». А тут еще младший брат заскулил, мол, деревенский во сне сопит да мешает грамоте учиться. Вот и выставили Гуанцзуна в дровяник.

Услыхав про дровяник, Лю Хуасян затряслась от бешенства.

Она-то знала тамошние пиалки — меньше ее ладони! Ей самой такой порции не хватало, а тут рослому парню, который дома по две глубоких миски уплетал, одну сиротскую плошку давали! А дровяник тот она видела: крыша дырявая, ветер да дождь сквозь щели гуляют. И в эдакой стуже ее сын всю зиму коротал?! За кого они его держали?! За скотину бессловесную?!

—... Каждый день дрова коли! Да пораньше, пока младшенький не проснулся, а то стук ему заниматься мешает! Воду из колодца наноси, бадьи с нечистотами к воротам оттащи, а после еды — посуду выскобли, белье обстирай...

Дома Гуанцзун отродясь эдакой работы не знал — разве что дрова поколачивал. Прежде все хозяйство на Син-гэ'эре лежало, а как того замуж отдали — Лю Хуасян сама крутилась.

— А дядька-то твой? — угрюмо перебил Ли Эр. — Счетам-то учил?

— Учил... — тихо пробормотал Гуанцзун.

Лю Хуасян чуть перевела дух: ну, кабы учил, так полбеды...

— Да только он днем в харчевне сидит, возвращается поздно, — продолжил парень. — Раз в пять дней пару иероглифов покажет, попрекает, что я грамоты не знаю. А потом и вовсе обозвал бестолковым. Я к счетам даже пальцем не прикоснулся...

— Собака брехливая! — с новой силой взвилась Лю Хуасян, и венка у нее на лбу вздулась от гнева. — Мой мальчик с малолетства смышленым рос! Да что этот Чжэнжэнь в уме понимает?! Нарочно палки в колеса сует! За пять дней три знака покажет — этак разбогатеешь наукой! А сам парня как батрака гоняет, когда ему учиться-то?!

Вспомнила она Гу Чжао: вон тот целыми днями над книгами сидит. Пусть и говорят в деревне, мол, сиднем сидит да толку мало, а все ж старается! А ее Гуанцзун малый бедовый, шустрый, никак не глупее других — да только времени ему не давали!

Впрочем, при Гу Чжао она свои мысли вслух не высказала — все же в чужом доме сидит, да и отвар имбирный сын из рук Чжоучжоу пьет. Понимала Лю Хуасян: с родней Ли Да ссориться нельзя.

Потому и кляла лишь Чжэнжэня.

За четыре месяца Гуанцзуна обучили только цифрам от единицы до десяти! А на Новый год в доме Чжэнжэня накрыли пышный стол, да парня к нему даже не подпустили. Налили ему миску жижи, бросили два мосла с голыми костями и выставили в холодный дровяник. А сами все праздники мясо да сласти уплетали. Дети Чжэнжэня ходили с засаленными губами, а Гуанцзун лишь слюни глотал. Чуть ближе подошел — бабушка тут же шипит: «Ты вон какой лоб вымахал, уступи младшим!»

— Вот я и приметил, откуда тетка медяки достает... Забрал парочку, сбегал на улицу, купил пирожков с мясом. А как вернулся — она сразу в крик: «Вор!»

— Тьфу на нее! Какой вор?! — вступилась мать. — Твой отец им сотню медяков уступил, какое же это воровство?!

А дальше все было просто: тетка, зацепившись за кражу, отделала парня смертным боем — оттого и полосы на лице. А вечером Чжэнжэнь подговорил жену: «Надо парня доской учить, чтоб от воровства отучить». Гуанцзун подслушал, перепугался, что его насмерть забьют, да и рванул прочь.

Осушив кружку до дна, парень твердо заявил, что в город больше ни ногой. Никаких счетов ему не надо, лучше на земле горбатиться: сила есть, голодным дома не останешься.

Лю Хуасян кипела от злости, но понимала: с учебой кончено, да только спуску деверю она не даст.

Ночь перевалила за полночь. Разговор подошел к концу.

Ли Эр, заставив сына отогреться у печи и напиться имбирного отвара, поднялся вести его домой. На прощание он низко поклонился старшему брату:

— Спасибо тебе, брат, что приютил парня.

— Смотри за ним получше, досталось хлопцу, — махнул рукой Ли Да. Мол, дело житейское, племянник все-таки. Прибежал на порог замерзший — неужто ложки сахара да куска имбиря для родича пожалеет?

Заперев калитку, все разошлись по своим постелям.

Ли Чжоучжоу с мужем лежали на кане, да только сон не шел. Масляный светильник зажигать не стали — берегли масло, а разговаривали вполголоса, при смутном свете, что пробивался сквозь бумажные оконные рамы от заснеженного двора.

— Сянгун, как думаешь, поедет вторая тетушка в уезд, чтобы отомстить за Гуанцзуна?

— По-моему, ни черта она там не выбьет, только еще больше яростью изойдет, — ответил Гу Чжао.

Чжоучжоу повернулся на бок, выглянув из-под теплого одеяла, и с немым вопросом уставился на мужа: мол, отчего так?

— Вторая тетушка с виду баба смирная, да это пока Гуанцзуна не трогают, — пояснил Гу Чжао. — А кабы кто его обидел, она б уперлась руками в бока да целый день без продыху лаялась.

— Дело не в том, будто она женку Ли Чжэнжэня не переругает или в драке ей уступит.

Гу Чжао ласково погладил мужа по плечу и заботливо подоткнул одеяло, чтобы тот не замерз.

Чжоучжоу устроился поудобнее в тепле и приготовился слушать дальше.

Лю Хуасян — баба деревенская, и в поле, и по дому свайная, силенкой уж точно превосходит городских барышень вроде третьей невестки. А уж по части сквернословия ей и вовсе равных нет — за словом в карман не лезет, кого хочешь с дерьмом смешает. Гу Чжао ее боевой задор ничуть не умалял.

— Да только едут-то дядька с теткой на чужую территорию, — продолжал Гу Чжао. — Я от тестя и от тебя слышал, что Ли Чжэнжэнь — человек грамотный, учененький. Такой умеет изворачиваться, белое черным называть, а черное белым. Стоит ему рот открыть — и выйдет, будто дядя с теткой во всем виноваты. Ведь посуди сам: Ли Чжэнжэнь Гуанцзуна у себя приютил? Приютил. Ремеслу учить взялся? Взялся.

Чжоучжоу кивнул.

— Лавочные ученики в городках да уездах — они ведь либо по знакомству устраиваются, либо сопли жуют да обиды терпят, работая даром за одно только ремесло. Вот Ли Чжэнжэнь и повернет все так, будто гонял Гуанцзуна ради его же блага, дабы спесь сбить да характер выковать. Да и обучать-то он его учил, разве нет?

Чжоучжоу снова кивнул, хоть и подумал про себя: за три с лишним месяца обучил всего десяти цифрам.

— Вот и выйдет: приютил, кормил, поил, счету учил, да еще и службу в будущем обещал! А парень, мол, сам избалованный, науки с трудом постигает, ленив да глуповат, вот и сбежал, получив заслуженную трепку.

— А самое главное — Гуанцзун деньги стянул.

— Да ведь тетушка им сотню медяков с платы за рис скинула! — возразил Чжоучжоу.

— Скинула-то она сама, добровольно, потому как просительницей выступала, — возразил Гу Чжао. — А вот кража — дело иное. Ежели третий дядя в ямы пойдет да заявление подаст, то за кражу Гуанцзуна по меньшей мере палками отдерут.

— Уезд — город чужой. Второй дядя с теткой там даже не знают, где краюшку хлеба подешевле купить. А Ли Чжэнжэнь там годами живет, счетоводом в харчевне служит, кое-какими связями оброс. Да даже без связей: стоит ему пригрозить судом, как дядя с теткой со страху ничком падут, да еще и денег приплатят, чтоб грех замять.

— И это мы еще про деда со старухой не вспомнили! Хоть семьи и разделились, да только выйдут старики, тыкнут пальцем во второго дядю да заорут: «Нечестивцы! Непочтительные дети! За каждый кусок зерна с родных родителей деньги дерут!» — и пойди потом оправдайся.

Чжоучжоу от обиды аж зубами заскрипел: с какой стати виноватыми оказываются второй дядя с теткой?! А семейство Чжэнжэня выйдет сухим из воды, пока обиженные за правдой едут?!

— Да ведь Ли Чжэнжэнь со своей сворой виноваты! — в голосе Чжоучжоу проскользнула детская обида.

Гу Чжао с нежностью погладил мужа, понимая, что эта история бередит старые раны Чжоучжоу. Его Чжоучжоу от природы был человеком кротким, мягким, словно тесто; ежели и сердился, так просто умолкал, но от своего не отступался, хотя в перепалки ни с кем не вступал.

Даже с госпожой Тянь, которая в свое время выпила у них немало крови, Чжоучжоу ныне при встрече вежливо раскланивался.

Второй дядя с семейством всегда держались флюгером, пытаясь прильнуть к городскому брату. Ли Да с сыном с ними отношений особо не поддерживали, но и вражды не таили. А вот к семейству третьего дяди Ли Да и Чжоучжоу питали глубокую, затаенную ненависть, которую годами носили в себе, не выплескивая наружу.

Во-первых, вынеси это на люди — правды не докажешь. Старики живут с третьим сыном, домашнее имущество давно поделили. Начни попрекать давней смертью отца Чжоучжоу — тут же обвинят в ненависти к собственным родителям. К тому же не сам ведь Ли Чжэнжэнь его уморил.

Во-вторых, кричи не кричи — толку ноль, лишь деревенским на потеху. Третий дядя с семьей в городе обосновался, а для мужиков-лапотников городские — это богачи да господа, с которыми и равняться не смей. Деревенские в уезд въезжают с трепетом, боясь случайно задеть кого из важных чинов.

Разве мог Ли Да надеяться переплюнуть городского брата да заставить того локти кусать?

Оттого отец с сыном и хоронили обиду в глубине души. Про третьего дядю вслух старались не вспоминать, а ежели приходится — держались сухо да отстраненно. Всякий в округе знал: братья чужие друг другу. А близкие, вроде Чжу Лаосы, и вовсе ведали, какая рана гноится в сердце Ли Да — обида на родителей да лютая рознь с третьим братом.

— Конечно, они неправы! — Гу Чжао погладил мужа по спине, успокаивая. — Родного племянника морили, от обязанностей виляли, наобещали горы золотые да дураками второго дядю сделали. Перестань, не береди душу.

На душе у Чжоучжоу немного отлегло.

— Неужто управы на них никакой нет?

— Тут смотреть надо, чего второй дядя хочет — денег вернуть или душу отвести, — ответил Гу Чжао. — Только сперва нужно твердо решить: Гуанцзун в город больше ни ногой. Ежели они его там оставят, парень снова окажется у них в руках. Тогда дядюшка с теткой и слова против сказать не посмеют. Ругаться-то они поругаются, а дитя в том аду оставлять — разве сердце у родителей спокоится?

— Тетушка в сыне души не чает, а Гуанцзун до смерти перепуган. Ежели упрется — она его насильно не потащит, — заверил Чжоучжоу. — Сянгун, а кабы он не поехал, как тогда душу отвести?

— Пусть дядя с теткой прямо к той харчевне идут, где Ли Чжэнжэнь счетоводом работает, да при всех людях и орут! Пусть поминают, как он десять лет дешёвый рис по восемь медяков уминал, как родного племянника зимой в дровяник выставил, как по щекам бил, что парень по лютому морозу в деревню бежал! Орать надо во все горло, а в совестливые разговоры с ним не вступать. Что бы Чжэнжэнь ни лепетал — не слушать! Облаять с ног до головы да сразу уходить, в уезде не задерживаясь.

— А кабы деньги вернуть захотели — тут надо хитростью, на жалость давить. Пусть сядут под дверью Ли Чжэнжэня да вопят, какой Гуанцзун несчастный, как в бегах стужу подхватил да чуть дух не испустил! Пусть взывают к старикам: мол, сжальтесь над внуком! Мы вам годы дешёвый рис возили, так верните хоть ту сотню медяков, что в прошлый раз уступили — парню на лекарства да снадобья! А учиться он, дескать, больше не смеет, до смерти напуган.

Гу Чжао выложил оба способа и добавил:

— Второй способ от стариков зависит — жалко им Гуанцзуна или нет. Да еще от того, насколько трепещут перед мнением соседей. Ежели они бесстыжие — так ничего не дадут, еще и воровством попрекнут. Но с высокой долей вероятности дадут: Ли Чжэнжэнь ведь и впредь на дешёвый рис рассчитывает! Так что пусть сначала сотню медяков вытрясут, а давать ли урожай на будущий год — дядюшке решать.

— Завтра переговори с Син-гэ'эром, пусть разузнает, чего вторые дядя с теткой хотят — отмщения или денег. Коли денег — надо смиренно просить, притворяться сирыми да несчастными, бранью не бросаться. А коли сгоряча попрут — ничего, кроме обиды да позора, домой не привезут.

Чжоучжоу кивнул и пообещал передать.

— Спи, — Гу Чжао нежно поцеловал мужа в щеку. Он ведал, какая душевная боль гложет Чжоучжоу, да только спешить не следовало... Придет день — и с третьим дядей счеты будут сведены.

На следующее утро Ли Чжоучжоу поднялся ни свет ни заря и состряпал завтрак. Сам поесть не успел — боясь, как бы второй дядя с теткой не укатили в город на быке, он поспешил к Син-гэ'эру, дабы пересказать вчерашние мысли мужа.

Семейство Ван как раз завтрак у очага в горнице уплетало. Увидав Чжоучжоу в такую рань, свекровь поняла: дело не терпит. Отправила она Син-гэ'эра с Чжоучжоу в кухоньку, где и поговорить можно без лишних ушей, и у печки погреться.

— Чего?! Гуанцзун вернулся?! — Син-гэ'эр от неожиданности едва пиалу из рук не выронил.

Чжоучжоу без утайки выложил вчерашние происшествия:

— Боюсь, как бы дядя с тетушкой впросак не попали. Мне сянгун ночью все по полочкам разложил, и по-моему, он дело говорит... — И пересказал самые важные мысли.

Особо упирал на то, что уезд — чужая земля, и ежели третий дядя озлобится, так позовет стражников да засадит парня за кражу.

У Син-гэ'эра аж кусок в горле застрял:

— Ты мне тут такого понарассказывал, у меня аж голова кругом! Нет, не дело! Пошли со мной к родителям!

Смахнув с колен крошки, он крикнул свекрови в горницу, мол, сбегает к своим на минутку, да вместе с Чжоучжоу выскочил за ворота.

Свекровь в горнице лишь языком пожевала: уж не случилось ли чего у Лю Хуасян? Да вроде не похоже — Гуанцзуна в город пристроили, Лю Хуасян последние месяцы ходила довольная да цвела, как майская роза. С чего бы беде взяться?

Тем временем парни подбежали к двору Ли Эра.

Поспели вовремя! Ли Эр с Лю Хуасян якраз быка в телегу запрягали, собираясь со двора съезжать.

Лю Хуасян всю ночь от злости крутилась, ни на минуту глаз не сомкнула. Голова трещала, в груди огнем пекло. Она избивала мужа кулаками, причитая: мол, мы перед ними спину гнули да в ножки кланялись ради того только, чтоб сыну дорогу в люди пробить!

И что в итоге?!

Годы унижений, тонны выбеленного зерна — все коту под хвост! Деревенские за спиной зубоскалили, мол, второй дом к городским богачам подмазывается — думала, она не слышит?! Сносила позор ради дитяти! А ныне сыночка изувечили, обидели — так неужто сглотнуть?!

«Ты мужик или тряпка?! — визжала она. — Ежели струсил — я сама в уезд поеду, а супостатов к ответу призову!»

Ли Эр и сам закипал. Сколько зерно в городе стоит, а они по восемь медяков отдавали! Да еще сотню скинули! Хоть ради сына, хоть ради денег — а ехать надо!

К тому же он старший брат — имеет полное право третьему уши надирать!

Вот и сглотнули с утра по куску да запрягли быка.

Гуанцзун, хоть и оттопал день по стуже да плеткой получил, был парнем деревенским, двужильным. Вчера пропотел от имбирного отвара, а дома мать ему наварила миску лапши с жирным мясом. Опорожнив посудину, беглец завалился спать и поутру в себя пришел.

Завидев Син-гэ'эра, Лю Хуасян запричитала:

— Вот и ладно, что пришел! Мне тебе наказать надо: мы с отцом в уезд отправляемся, так ты забегай эти дни, свари Гуанцзуну пожевать, чтоб парень не голодал.

— Матушка, постой! Никуда вы пока не поедете! — перебил Син-гэ'эр, преграждая путь.

Увидав за спиной сына Ли Чжоучжоу, Лю Хуасян сообразила, что Син-гэ’эр уже в курсе дела.

— Это еще почему не ехать?! — взвилась она. — Брата твоего избили, так нам теперь утереться да сглотать?! Или ты из-за стряпни взъерепенился? Я же не заставляю Гуанцзуна к Ван-цзя на горб садиться! Так и знала: выскочил замуж — и отрезал! На тебя опираться — что на кисель упираться! Кусок миски родному брату сварганить лень, совсем совесть псы сгрызли!

Син-гэ’эр и без того извелся, за родителей переживал да избитого братишку жалел, а тут едва рот открыл — и на тебе, ушат помоев на голову! Обида вперемешку с яростью мгновенно подступила к горлу.

— Да и подыхайте там, кто вас держит! — вспылил он. — Разом с потрохами мою совесть собаки сожрали! Езжайте в уезд, пусть вас там в порошок сотрут да в ямы засадят, мне-то что за дело?! Я для вас теперь вода выплеснутая! А Гуанцзун пусть хоть с земли подбирает, пальцем не шевельну!

Бросив в сердцах эти слова, Син-гэ’эр круто повернулся и бросился прочь. Едва отбежал — из глаз брызнули слезы. В груди клокотала непереносимая обида. Ведь всю жизнь так! Пока дело не касалось Гуанцзуна, матушка его любила, ласкала. Появится в лавке новая лента для волос — ни у кого в деревне, ни у девок, ни у гэ’эров такой нет, — а мать не поскупится, купит! И наряды обновляла, и спелые абрикосы на отворотах рубахи вышивала, и на колени сажала, баловала...

Но стоило на горизонте возникнуть Гуанцзуну — всё, задвигай Син-гэ’эра в самый дальний угол! А заартачится — получит брань да подзатыльники. Вспомнить хоть тот случай, когда Гуанцзун по глупости в реку полез и чуть не утонул. Син-гэ’эр же его из бурлящей воды и вытащил! А мать, вернувшись, накинулась с бранью: мол, заманил младшего к воде, из-за тебя парня хвороба скрутила! И снадобья потом Син-гэ’эру давали — лишь то, что от брата оставалось.

Временами Син-гэ’эр люто ненавидел и брата, и мать. Да только спадет угар — и Гуанцзун, чуя вину за нахлобучку, бежит в лес за дикими абрикосами для старшего, а матушка варит сладкие яйца... В конце концов, родная ведь кровь, одна семья.

И вот теперь, едва узнав о беде, он примчался, душой боля за родителей, а его даже выслушать не захотели!

От обиды свет был не мил. Прибежав к себе, Син-гэ’эр с заплаканными глазами проскользнул мимо свекрови и невестки прямо в светелку. Но Ван Шитоу заметил его состояние, тут же сгреб мужа в охапку и давай утешать да расспрашивать, что стряслось.

Син-гэ’эр унесся, но Ли Чжоучжоу уйти не мог. Он торопливо пересказал все предостережения Гу Чжао. Будь на его месте кто другой, Лю Хуасян давно бы спустила собак, да только Чжоучжоу вчера напоил Гуанцзуна целым кувшином горячего имбирного отвара с тростниковым сахаром. Потому она выслушала его до конца, хоть и посчитала эти речи глупой выдумкой.

— Мы ж кость от кости, родные братья! — Лю Хуасян фыркнула. — Коли Ли Чжэнжэнь Гуанцзуна отласкал, с какой стати ему в суд бежать?! Что за дичь выдумали!

В деревне за обиженное чадо шли морды бить да космы драть, а чтоб к начальству бегать — отродясь такого не слыхали. К тому же Гуанцзун ни в чем не виноват, а сам натерпелся:

— Деньги-то я отдала! С какого бока это кража?!

Выскажи такое Чжоучжоу при людях — и прощай доброе имя Гуанцзуна в деревне!

Лю Хуасян повысила голос:

— Я Ли Чжэнжэню сотню медяков отвалила! Гуанцзун свое вертал, и взял-то всего ничего! Остальное я из твоего дядюшки зубами выдрать обязана, да еще обругаю так, чтоб на всю жизнь запомнил!

Не дав Чжоучжоу и рта открыть, Лю Хуасян вскочила на телегу рядом с Ли Эром, и бык потащил их прочь.

Делать нечего, зря сбегал, да еще и Син-гэ’эр из-за него слезы пролил. Впрочем, сам Чжоучжоу не обижался. Вернувшись домой, он застал на печи горячий завтрак.

— Вся мордашка от мороза посинела, — встретил его Гу Чжао, едва Чжоучжоу ступил на порог. — Поди скорее к огню, поедем.

Он бережно сжал зазябшие ладони мужа в своих руках.

От этого ласкового прикосновения у Чжоучжоу на душе стало тепло и светло, а утренние невзгоды мгновенно развеялись. Он уселся за стол, пока муж накладывал ему дышащую паром кашу и пододвигал тарелочку с солеными огурчиками.

— Ешь не спеша, — тихим голосом молвил Гу Чжао. — Не послушали, верно?

Чжоучжоу зачерпнул ложку каши и удивленно моргнул:

— Сянгун, а ты откуда ведаешь?

— Да по твоему огорченному виду понял, — вздохнул Гу Чжао и задумчиво добавил: — Похоже, я судил по себе и не уберегся от ошибки. Не смог встать на место дядьки с теткой и помыслить так, как мыслят они.

Чжоучжоу замер с ложкой в руке, не совсем уловив смысл этих мудреных слов.

— Вот посуди сам: второй дядя с теткой всю жизнь в деревне коротают. Все их ухватки да привычки — от тамошних устоев. Случись подобное у нас в деревне, как бы люди поступили? Кто прав, а кто виноват?

— Вестимо, тот, кто драться распустил руки, — ответил Чжоучжоу, вспоминая обычные деревенские свары. — Деньги сцапал, да еще и чужого дитяти отломал! Родители побитого чада придут к обидчику на двор, покричат, душеньку отведут, свои медяками заберут, а коли переорут да правду докажут — так еще и сверху виноватый приплатит!

Вот и Лю Хуасян рассуждала точно так же! На её стороне правда: сына избили, медяков лишили, да ещё и зерно за бесценок годы отдавали. Лю Хуасян горластая, за словом в карман не лезет — чего ей бояться?

— Соседи ведь, отлаялись, правду выбили — и ладно, — продолжал Чжоучжоу. — А коли меж родными братьями или невестками раздор выйдет, так и вовсе стыдно старосту кликать.

Сор из избы не выносят. Побранются за закрытыми дверями, а все ж таки кровные люди. Позови старосту — значит, окончательно врагами разойтись. Как потом в одном селе отираться? Коли уж к старосте идти зазря стесняются, то о суде да чиновниках деревенскому человеку и в голову не придет подумать!

— Вот видишь, ты и сам всё прекрасно понимаешь, — Гу Чжао улыбнулся и кивнул мужу на остывающую пиалу: ешь, мол, а то простынет. — Да только управа-то в уездном городе под боком! Может, Третий дядя лишь пугнет судом, а ну как тетка развоюется — так ведь и вправду в ямы засадит.

Для простого мужика судиться да пред очи уездного судьи предстать — дело немыслимое, вроде страшного сна. А для городских — обычная суета, эка невидаль.

— Не переживай, — успокоил муж. — Ты их предостерег. Ежели почувствуют неладное — успеют ноги унести.

Чжоучжоу перестал кручиниться. Всё, что мог, он сделал.

Пополудни прибежал Син-гэ’эр. Хоть утром и кричал в сердцах, будто забросит все, да душа изболелась. Узнав, что Чжоучжоу обо всем предупредил родителей, а те все равно уехали, Син-гэ’эр лишь махнул рукой:

— Ладно, будь что будет, подождем!

Подумав о пробивном характере матери, он решил, что та в обиду себя не даст, а ученый Гу, верно, зазря нагнетает.

***

Праздник фонарей

Наступило пятнадцатое число первого месяца — Праздник фонарей.

В доме Ли наваляли к празднику сладких клецек-юаньсяо. Начинку взяли с прошлого года: одну часть — из красного сахара с арахисом, другую — из сахара с кунжутом. Чжоучжоу отнес плошку Ли Гуанцзуну.

Парню скучать не приходилось. Син-гэ’эр хоть и грозился, а бросить брата не смог — пришел и настряпал ему еды.

— Брат, какой же ты у меня хороший! — растрогался Гуанцзун.

— А то вернется мать — и снова заголосит, будто я тебя морю! — буркнул Син-гэ’эр.

— Так она и твоя мать тоже, наша общая матушка! — ухмыльнулся Гуанцзун. Поняв, что брат больше не сердится, он с гордостью добавил: — Я в городе видал, какие красивущие ленты городские гэ’эры в волосы плетут! Те деньги, что матушка мне дала, я на ленту для тебя и потратил! Ничего я не крал!

Отставив миску, Гуанцзун ушел в комнату, порылся в одежде и вытащил яркую ленту, протянув её брату.

Сжимая в кулаке ленточку, Син-гэ’эр чуть не расплакался.

— Подумаешь, эка невидаль, — пробормотал он, шмыгнув носом, а затем с ласковой укоризной добавил: — Ну не дурачок ли? Были медяки — себе бы еды купил! А заместо этого от той бабы побои терпел... Такой верзила вымахал, а ума не нажил. Ешь давай, а то простынет.

Гуанцзун принялся уплетать кашу. Пожевал немного и признался по глупости:

— Пока родители не уехали, меня там особо не обижали — и кормили, и одевали. Вот я и пошел поглазеть на лавки. Увидал ленту красивую — да и купил тебе. А уж потом, как голодать начал, локти кусал: эх, зря деньги растренькал...

Син-гэ’эр аж задохнулся от возмущения и не удержался — отвесил лоботрясу пинка.

В это время в горницу вошел Чжоучжоу с чашей горячих юаньсяо. Гуанцзун, только что умявший миску сытной еды, при виде сладкого угощения мгновенно оживился:

— Чжоучжоу-гэ! — крикнул он и тут же принялся за вторую порцию.

«Эх, кабы знал, и Чжоучжоу-гэ надо было ленточку привезти!» — подумалось ему.

Теперь Гуанцзун прозрел. Прежде родители уши прожужжали: мол, младший дядька добрый, тетка смирная, научат его великому делу; а старший дядя — мужик неотесанный, только в земле копаться и умеет, да еще и физиономию корчит перед вторым семейством — кому такие сдались?

А ныне Гуанцзун понял: старший дядя да Чжоучжоу-гэ куда роднее! Они с ним хоть по-человечески, честно. И пусть раньше косились да держались в стороне, так никогда за спиной не хулили и козней не строили. Не то что семейство младшего дяди: пока родители дешёвое зерно возят — те улыбаются, конфетками да семечками подкармливают, а стоит родителям за порог — так сразу морду воротят да измываются!

***

Все вышло ровно так, как предсказывал Гу Чжао.

Второй дядя с Лю Хуасян не то что денег не выбили — их Ли Чжэнжэнь так белое с черным перемешал, что у тех едва дух не перехватило! А тут еще старики выскочили да давай орать о непочтительности. Лю Хуасян, не в силах доказать свою правду, взвилась базарной бабой и давай крыть всех площадной бранью. Соседи, глядя на этот содом, лишь укрепились в мысли: заявилась деревенская рвань, ни стыда, ни совести!

Да вдобавок едва стражники их под микитки не взяли!

Увидав стражников с клинками на поясе, перепуганная пара прыгнула в телегу и дала дёру. Им и в голову не пришло, что стражники те патрулировали улицу, где стояла харчевня. Ли Чжэнжэнь был с ними в приятелях — выставил кувшин вина да попросил лишь показаться на глаза, дабы пугнуть деревенскую родню. За кувшин хорошего пойла стражники с радостью согласились просто промаршировать мимо.

Ни с чем остались Второй дядя с женой. Сердца в груди колотятся, кабы не выскочили за ворота уезда — так и не перевели бы дух.

— А ведь Ли Чжоучжоу правду говорил, — тяжело вздохнул Ли Эр, погоняя быка.

Лю Хуасян не выдержала и завыла в голос:

— Видал, каков твой братец волчье сердце?! Он ведь и впрямь хотел в суд заявить да тебя, родного брата, в темницу засадить! Чжоучжоу прибегал предупредить, а я, дура, не поверила! Скажи на милость, одна ведь кровь — откуда ж такая лютая злоба?! А кабы нас в яму упрятали, что б с Гуанцзуном сталось?!

Ли Эр молчал, помрачнев пуще прежнего. Он ведь и сам не верил, думал: как-никак старший брат, да и правду не пропьешь — лишнего не просил, свое только вертал! А получил лишь тычки в нос да проклятия в нечестивости.

На обратном пути снег уже сошел, и выкатилось ясное солнце. Да только у сидящих в телеге — а пуще всего у Ли Эра — на душе царил лютый мороз.

Кто б мог подумать, кто б мог помыслить: возили дешёвое зерно больше десятка лет — а вывезли лишь клеймо нечестивых детей!

http://bllate.org/book/15349/1422918