Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 26

Из затопленного рисового чека только что вытащили труп Ван Эргоу. Вокруг тесным кольцом сгрудились мужики. Чуть подальше жлись смельчаки из местных тётушек да дядьев, прибежавших поглазеть на диковину. А те, кто поробочее, стояли на отдалении, крепко держа за руки ребятишек и не пуская их к страшному месту.

Когда Ли Чжоучжоу с мужем подошли ближе, до них донеслись отрывистые пересуды знакомых односельчан:

—... Лицо-то как раздулось! Страх один, всё разлезлось... Не иначе как вьюны да лягушки в воде обглодали.

— Ой, да молчи ты, грех какой! Я издали глянула — меня аж морозом по коже обдало.

Да и как тут не задрожать? Обратные весенние заморозки принесли с собой затяжные дожди, шлёпавшие по крышам без малого десяток дней, земля так и не просыхала. Кто-то из баб подёрнул плечами, потирая зябкие руки:

— Вчера ведь аккурат Цинмин был... Как думаете, не оттого ли...

— Старые люди недаром наказывали: в ночь на Цинмин оземь ни ногой. Ночная дорога — она ведь для... предков мощёна. — Говорившая осеклась, побоявшись произнести вслух слово «нечисть», и вовремя поправилась.

Ведь если кто и бродил впотьмах по деревне Сипин, так это усопшие деды да прадеды.

Чжоучжоу тихонько спросил у стоящих, как всё стряслось, и охотники до разговоров тут же ухватились за повод. Им вовсе не трудно было пересказать историю ещё разок — специально для Чжоучжоу и учёного Гу.

— Первым его Чжан Чжуцзы заприметил. Пошёл спозаранку на надел глянуть, смотрит — а в воде лежит какая-то тёмная туша, развалилась посреди чека. Перепугался, думал, ростки попсыкают, подошёл поближе... И что бы вы думали?

Ответ лежал прямо перед ними, так что гадать не приходилось. Гу Чжао про себя усмехнулся. Сельские сплетники разнились разительно: одни бубнили сухо да вяло, а другие из любой мелочи умудрялись сотворить целое представление — хоть сейчас на подмостки выходи.

Тётушка, взявшаяся за рассказ, явно принадлежала ко второй категории: глазом сверкает, руками всплескивает, голос меняет.

— Человек! Ничком в воде плавает, одёжа вся намокшая, пузом книзу. Чжуцзы со страху чуть не обомлел, окликнул раз-другой — тишина. Поддел прутиком — не шевелится. Он скорей Да-ню позвал, они вдвоём с сыном его за плечи приподняли, а у Ван Эргоу всё лицо от воды размякло, сползло... Давно уж дух испустил в ихнем чеке!

И без всяких наводящих вопросов сказительница выдала всю подноготную с чувством и толком, а в конце веско подытожила:

— Точно говорю, нечистая сила его под воду уволокла!

В деревне давненько не случалось столь жудовищных да загадочных происшествий, да ещё в самый Цинмин, так что бабам да дядьям было где разгуляться. Жалко Эргоу никому толком не было: вздохнут для приличья «эх, бедолага», а сами снова глаза таращат да в подробностях смакуют.

А с другого конца межи уже доносилась брань. Госпожа Тянь из семьи Чжан кляла покойника на чём свет стоит:

— Мать твоя перемать, Ван Эргоу! Подохнуть ему, вишь, больше негде было! Изгадил мой надел, накликал скверну, паскуда!

— Да как у тебя язык-то поворачивается?! Сын-то мой умер!.. — Мать Эргоу рыдала, сидя прямо в грязи и не в силах подняться.

Но едва она открыла рот, как госпожа Тянь с размаху плюнула ей прямо в лицо. Уперев руки в бока, госпожа Тянь заверещала с новой силой:

— А мне что с твоего сынка?! Не у меня в роду сдох — так какого хрена в моё поле попёрся?! Загадил землю, окаянный! Если из-за его дохлого тулова у меня урожай сгниёт, с кого мне медяки трясти, а?! С тебя, старая перечница?! Нечего тут из себя скорбящую корчить!

Кто-то из толпы попытался утихомирить крикунью: мол, замолчи, грех это — покойника срамить.

— Так перенеси его к себе! — рявкнула госпожа Тянь, моментально переключив ярость на заступника. — Раз ты такой милосердный, забирай Эргоу да замочи в своём чеке на ночь! А потом посмотрим, станешь ли ты сам рис с этого поля жрать!

Заступник позеленел и разом проглотил язык. И впрямь: засядь мертвец на ночь в твоей воде — захочешь ли потом собранное зерно в рот брать?

Мерзость, да и только.

Старосте эта грызня встала поперёк горла. Он строго гаркнул, приказав Чжан Чжуцзы утихомирить бабу — нечего женщине в мужской разговор вклиниваться. Но прежде чем опешивший Чжуцзы успел вымолвить хоть слово, госпожа Тянь плюхнулась прямо на землю и запричитала во весь голос. Завыла да позавидовала бы любая профессиональная плакальщица — да так тонко и надрывно, что затмила даже мать усопшего!

— Ой, за что ж мне доля такая горькая-а-а! Кому мы дорогу перешли-и-и?! Поле наше плодородное скверной испачкали, а нам и слова молвить не даю-ю-ют!

— Заступитесь, люди добрые-е-е! Совсем бабы да деревенские нас зажали! Пусть Эргоу за испорченную землю компенсацию платят!

— Не я ж его в воду пихала-а-а! Сам окаянный залил шары лошадиной мочой да в чужой чек брякнулся! Ой, полечко моё, ой, рисочек мой хрустальный!..

Верещала она на высокой, пронзительной ноте, перекрывая слабые стоны матери Ван Эргоу.

Уж на что госпожа Тянь была мастерицей устраивать скандалы, но будь она неправа, староста мгновенно нашёл бы на неё управу. Нынче же правде деваться было некуда, и староста предпочёл закрыть глаза — пусть лучше эта фурия трясёт родню Эргоу, чем сваливает заботу о «загаженной земле» на деревенский сход.

Бедные родители Эргоу ни свет ни заря узнали о гибели единственного сына, прибежали на опознание, но не успели даже как следует выплеснуть горесть, как на них коршуном налетела госпожа Тянь, требуя медяков.

Мать покойного совсем растерялась и затихла: то ли кричать «не дадим ни монеты», то ли оплакивать дитя. А дядя Ван, стоявший перед трупом мужа, казался вовсе окаменевшим. Лицо его смертельно побледнело, он сделал пару шажков назад — и без чувств рухнул на землю.

— Дядя Ван чувств лишился!

— Ох, грехи наши тяжкие... Маленький Сяо Тянь третий день с простудой валяется, а тут ещё Эргоу ноги протянул. Как теперь дяде Вану жить-то? На его месте я бы тоже в петлю залезла.

Староста гаркнул на баб, чтоб перестали лясы точить, и велел кому-нибудь отнести дядю Вана домой.

Ван Эргоу умер, и дядя Ван стал овдовевшим гэ'эром — порядочным мужикам прикасаться к нему отныне не годилось, требовалось соблюдать приличие.

А кумушки, прибежавшие за зрелищами, лишь отмахивались:

— Дядя Ван хоть и гэ'эр, да вымахал будь здоров, нам его не поднять!

— И то правда, куда нам!

Ещё чего — тащить кого-то в дом, когда тут в поле такое представление разворачивается!

В конце концов на помощь вызвался Ли Чжоучжоу. А Гу Чжао тут же добавил:

— Я пойду с Чжоучжоу.

Вышло идеально. Оба — и Чжоучжоу, и дядя Ван — были гэ'эрами, стесняться им вроде и так нечего, но после недавней клеветы Эргоу присутствие учёного Гу начисто выбивало почву из-под ног любых сплетников.

— Да с самого начала ясно было, что всё это наветы! Кому-то просто зудело Чжоучжоу с дядей Ваном грязью обливать. Бедный парень аж за тофу сходить боялся, сразу утекал! Не без еды же людям оставаться.

— А теперь и сам учёный Гу подсобить вызвался. Тот, кто эти слухи распускал, теперь пусть локти кусает, тьфу!

Тётушка Ван, стоявшая неподалёку, так и позеленела от злости, круто развернулась и ушла к себе во двор.

— Гляди-ка, у кого-то рыльце-то в пушку, раз так взвилась! — полетело ей вслед.

Стоило дяде Вану лишиться чувств, как свёкру со свекровью пришлось взять всё на себя: как умыть да одеть покойника, как организовать похороны, где взять деньги, да ещё и с разбушевавшейся госпожой Тянь расплатиться.

Свёкор Эргоу вздохнул и принял решение сам — не бросать же труп сына посреди грязи до тех пор, пока сноха в себя не придёт.

***

В маленьком дворике Ванов Ли Чжоучжоу бережно поддерживал дядю Вана под локоть, пока Гу Чжао отворял калитку. Ворота за собой они закрывать не стали. Двор был совсем крошечным: кроме жернова да маленькой кухоньки и зацепиться взглядом было не за что — ценное масло да сахар хозяева наверняка держали под замком.

Переступив порог дома, Гу Чжао почувствовал тяжёлый запах: миазмы дешёвых отваров переплетались с едким амбре. Поработав месяц с компостом, Гу Чжао сразу распознал этот душок — застарелая моча. В деревенских домах многие зимой не желали тащиться в мороз на дальний двор, к отхожему месту, а потому ставили в углу деревянную ушатную бадью. Днём её выносили, но запах въедался намертво.

В доме семьи Ли, к счастью, подобной дикости не водилось.

Гу Чжао распахнул внутреннюю дверь. В центральной горнице царил беспорядок, а в дальнем покое располагалась спальня дяди Вана.

Услышав шаги, с лежанки слез Сяо Тянь. На мальчишке была лишь тонкая исподняя рубаха. Он и прежде казался худосочным, а нынче и вовсе выглядел жалко: бледный, с опухшей щекой, на которой чётко вырисовывались синеватые багровые следы от пальцев.

Дядя Ван поднять руку на сына не мог — он души в мальчике не чаял. Значит, приложился кто-то из старших Ванов.

— А-де!.. — шлёпая босыми пятками по полу, ринулся к ним мальчонка.

Гу Чжао придержал его:

— Отец твой просто чувств лишился. Надень-ка обувку да одёжу, а не то хворобу подхватишь.

У Сяо Тяня на глаза навернулись слёзы, он испуганно воззрился на Чжоучжоу. Перекладывая дядю Вана на саму лежанку, Чжоучжоу помедлил: стоит ли вываливать на ребёнка правду о гибели отца? Подумав, решил, что дядя Ван сам всё расскажет, когда очнётся.

— Отец скоро в себя придёт, ему уход понадобится, — мягко промолвил Чжоучжоу. — Оденься скорей, а то сам занеможешь.

Затем повернулся к мужу:

— Сянгун, я пойду воды согрею.

Гу Чжао покачал головой:

— На нашей печи кипяток есть. Набери в котелок да принеси — быстрее выйдет, чем тут дрова растапливать.

Чжоучжоу согласился:

— И то верно. Сяо Тянь, присмотри за а-де, я сейчас вернусь.

Мальчик спешно натянул куртку, взобрался на кан и прижался к отцу.

Выйдя во двор, Ли Чжоучжоу с Гу Чжао обменялись парой слов со встречными крестьянами — мол, иду домой за кипятком, неловко хозяевам дрова переводить. Вернувшись к себе, Чжоучжоу взял небольшую чугунную кастрюлю, в которой зимой грели воду в горнице, наполнил её крутым кипятком и понёс обратно к Ванам. Гу Чжао шагал следом.

Когда они вернулись, дядя Ван уже пришёл в себя. Он сидел бледный, вытаращив глаза в пустоту, однако в глубине его взгляда проскальзывала странная, холодная собранность. Он крепко сжимал ладошку сына. Услышав шаги за дверью, дядя Ван вздрогнул, но, увидав Чжоучжоу и учёного Гу, заметно расслабился.

На столе стояла пиала, из которой Сяо Тянь пил микстуру. Чжоучжоу ополоснул её кипятком, выплеснул воду во двор, а затем налил свежего отвара и подал дяде Вану.

— Дядя Ван, вы только не убивайтесь так... Себя не беречь — только здоровье гробить, — осторожно произнёс Чжоучжоу, избегая страшных слов при ребёнке.

Ван Сюэ сжал пиалу обеими руками, но пить не стал — просто грел озябшие пальцы.

— Мёртвых не воротишь, дядя Ван, — тихо проговорил Гу Чжао, ласково погладив Сяо Тяня по вихрам. — О живых печься надо. Если в эти дни немочь охватит — не берите на себя лишнего, пускай те, кому положено, хлопочут. Чем больше на себя взваливаешь, тем тяжелее лямка. Отдохните, подумайте о будущем. Как прежде, уже не будет. У Сяо Тяня, кроме вас, заступников нет.

Веки дяди Вана дрогнули. Он перевёл взгляд на сына, поднёс пиалу к губам и сделал мелкий глоток.

— Спасибо вам... Чжоучжоу, учёный Гу. Я всё понял, — сипло прошептал он.

Чжоучжоу отмахнулся — экая важность, за что благодарить? Убедившись, что дядя Ван окончательно опомнился, они с Гу Чжао не стали досаждать своим присутствием и вышли за ворота. Кастрюльку пока оставили в доме — Чжоучжоу решил забрать её ближе к вечеру.

Едва соседи вышли за порог, дядя Ван слабо похлопал ладонью по краю кана. Сяо Тянь тут же подскочил ближе. Сухая, худая рука отца — одна кожа да кости — мягко коснулась испуганного личика мальчика:

— Не болит больше?

— Не-а, а-де... Всё прошло, честно! Ты только не плачь, а-де.

Слёзы хлынули из глаз дяди Вана. Он прижал сына к груди и запричитал едва слышно, исступлённо:

— Отца твоего больше нет... Подох у межи... Не бойся, Сяо Тянь, не бойся, родной...

Руки, обнимавшие худенькую спинку ребёнка, мелкой дрожью ходили ходуном. Сяо Тянь послушно уткнулся отцу в плечо. В его детских глазах застыло непонятное смятение, и он молчал, боясь проронить хоть слово.

***

Тем временем староста вместе с деревенскими старейшинами обо всём договорился с отцом Ван Эргоу. Позвали дюжих молодых парней, чтобы те отнесли утопленника во двор Ванов да подготовили всё для поминального зала. Стоило процессии войти в ворота, как свёкор во всю глотку закликал сноху — мол, пусть Ван Сюэ выходит да принимается за хлопоты.

Ван Сюэ кое-как сполз с кана, но не успел сделать и двух шагов, как закатил глаза и едва снова не брякнулся оземь. Лицо жёлтое, как воск, взгляд мутный — видать, горе совсем человека подкосило. Какой уж тут поминальный лад?

Староста насупился и решил вмешаться, чтобы пресечь самодурство:

— Снаряжать Эргоу в последний путь — забота мужицкая, всей деревней подсобим. С какой стати овдовевшего гэ'эра на смех людям выставлять? Все хлопоты на тебе, старик!

И то сказать — совсем с ума посходили! Где это видано, чтобы свежеиспечённый овдовевший гэ'эр со сторонними мужиками похоронные дела перетирал?

Ван Сюэ вернулся в покой и снова лёг. Уставившись сухими глазами в закопчённый потолок, он слушал, как во дворе шумно гудят деревенские. Выясняли, куда положить покойника, сколько купить свечей да фимиама, кому снарядиться на ярмарку за бумажной утварью для поминального костра, у кого одолжить столы, лавки да посуду для тризны...

— А-де, ты поспи, отдохни, — прошептал Сяо Тянь.

Ван Сюэ тихонько отозвался и смежил веки. Под одеялом его пальцы то сжимались в кулак, то беспомощно разжимались.

И впрямь подох.

Он и сам толком не мог взять в толк, как решился на такое вчерашним вечером.

***

А началось всё куда раньше. На Новый год Ван Эргоу повезло в городском игорном доме: срубил лёгких денег, целых два ляна серебра. Вернулся домой гоголем, принёс с собой мяса да кувшин дешёвой водки и тут же давай качать права — требовал, чтобы Ван Сюэ подавал всё горячим, а из выигрыша не отвалил семье ни единого медяка. Побычил, пожрал два дня, а потом заявил, что от Ван Сюэ вечно разит кислым соевым месивом, и свалил восвояси.

Два ляна в деревенской глуши — деньги немалые, на них можно гулять неделями.

Во дворе Ванов какое-то время царила благодать. Но едва наступила весна, Эргоу снова явился за медяками: те два ляна он просадил до нитки, да ещё и задолжал городским каталщикам целую монету. И пригрозил: дескать, если Ван Сюэ не выложит серебро, он продаст надел.

По законам династии Дали каждому мужику от рождения полагалось пять му заливных чеков да пять му суходола, а бабам да гэ'эрам — по пять му земли. Когда человек отходил в иной мир, его наделы возвращались в казну, и лишь по одной му казенного чека да пашни дозволялось оставить семье — это и была родовая земля, накопленная предками.

Дед Ван Эргоу в своё время уже спустил семейную родовую землю. Нынешние же наделы Ванов пропивать да продавать категорически запрещалось. Сделай Эргоу такой финт — и после его смерти сыну пришлось бы компенсировать казне стоимость проданной земли из своего кармана, а иначе — каторга да тяжелые государственные работы.

Он же со свету сживал собственного ребёнка!

Дядя Ван, не видя иного выхода, скреб по сусекам и отдал окаянному один лян, за что тут же получил нагоняй от свёкра со свекровью. К такой жизни он давно привык — когда было иначе? Да только Эргоу, вкусив крупного куша, уже не мог переключиться на копеечные ставки. Игра по пять-десять медяков казалась ему мышиной вознёй; в башке стучала одна мысль — отыграться и срубить очередные два ляна.

Деньги утекали как вода сквозь пальцы. Негодяй заявлялся каждые пару дней, требуя всё больше. Откуда у дяди Вана такие богатства? А стоило заикнуться, что денег нет, как в ход шли кулаки. В те дни Ван Сюэ не просыхал от синяков — лицо и руки постоянно цвели синевой да сплошными кровоподтёками.

Так дотянули до начала четвёртого месяца. Ударили весенние заморозки, и Сяо Тянь слег с простудой да жаром. Дядя Ван принялся заваривать сыну целебные травы. Тут-то и припёрся пьяный Эргоу. Увидав на печи отвар, он с размаху разбил носком сапога глиняный горшок и набросился на Ван Сюэ с кулаками:

— Я у тебя, сука, медяки выбиваю — ты божишься, что гол как сокол! А на микстуры, значит, серебро нашлось?!

Даже старым Ванам стало невмоготу смотреть на это безумие — всё-таки Сяо Тянь родной внук, не умирать же мальчонке. Но Эргоу озверел так, что старики побоялись признаться, будто сами дали денег на лекарство. Заступиться у них кишка была тонка, так что дядя Ван заслонил ребёнка своим телом и принял весь удар на себя.

Из-за болезни да перенесённого страха Сяо Тянь с тех пор так и не поднялся с постели.

В те дни дяде Вану свет был не мил, хоть в петлю полезай. Случайная встреча на речке с учёным Гу и его слова заставили Ван Сюэ лишь горько усмехнуться про себя: запасы не вечны, рано или поздно медякам придёт конец...

Вчера аккурат настал праздник Цинмин. Спозаранку дядя Ван сходил на погост отдать дань предкам, а на обратном пути столкнулся с Эргоу, собиравшимся куда-то уходить. Дядя Ван старался держаться от него подальше, боясь проронить хоть слово. Когда пьяница сгинул за воротами, свекровь приказала:

— Эргоу подался в деревню Шили, обещал к вечеру вернуться. Смотри у меня, как стемнеет, выйди к дороге, встреть его. Нынче Цинмин, нечего ему в темноте шастать. Только попробуй сплошать — вернётся, так с тебя шкуру спустит!

Дяде Вану ничего не оставалось, как покориться.

***

Стоило сгуститься сумеркам, дядя Ван вышел за околицу, покрутился немного и вернулся, сказав, что никого не видал. Экая невидаль: Эргоу часто божился вернуться засветло, а сам загульно пропадал на несколько дней. Старики решили, что и нынче сынок застрял у дружков, и улеглись спать, не забыв на ночь глядя вслух отругать Ван Сюэ — мол, некудышный гэ'эр, мужика в доме удержать не может, тот и таскается по притонам.

Ван Сюэ слушал с окаменевшим лицом. Старики даже не пытались понизить голос, нарочно язвили погромче, но он давно привык. Нагрев воды, он обмыл больные места сыну. Глядя на опухшую, багровую щеку мальчика, Ван Сюэ даже заплакать не мог — слёзы давно иссохли.

Не будь у него Сяо Тяня, он давно бы наложил на себя руки.

Прилёг, да только сон не шёл. Едва смежишь веки — перед глазами встаёт разбушевавшийся Эргоу: с ноги вышибает дверь, орёт, почему его не встретили, почему заставили блуждать по тьме в Цинмин, и принимается осыпать ударами.

Страх, въевшийся в кости, выгнал Ван Сюэ из постели. Натянув куртку, он прихватил масляный фонарь, но зажигать не стал — берег дорогое масло. Дорогу вдоль чеков освещала луна; споткнёшься — не велика беда. Встретит изверга — пойдёт обратно со светом, а не встретит — так и слава богу.

Свёкор со свекровью спали без просыпа, их и пушечным выстрелом не разбудишь.

Ван Сюэ побрёл по узкой меже, ведущей от деревни к Шили. Вдруг впереди, среди темнеющих полей, мелькнул силуэт. Донёсся сиплый, пьяный мат. Этот голос Ван Сюэ не спутает ни с чем на свете — Ван Эргоу.

Ван Сюэ помедлил, не зная, сделать ли шаг навстречу. И тут тень на тропе покачнулась, оступилась и с глухим всплеском брякнулась прямо в затопленный чек.

Ван Сюэ подбежал ближе и застыл на меже. Внизу, в мутной жиже, отчаянно барахталась пьяная туша. Дюжий и спесивый в трезвом виде, нынче Эргоу пьян был в дымину и даже подняться на ноги не мог. Он задыхался, кашлял, захлёбывался холодной водой и грязно ругался.

"Упадёт вот так пьяный в чек в такую холодину — за ночь и дух испустит..."

Протянутая было рука Ван Сюэ замерла в воздухе. В голове вспыхнули слова учёного Гу: если Эргоу не станет... никто больше не тронет сына, никто не заберёт последние гроши, никто не станет забивать его до полусмерти.

Ван Сюэ оцепенел, глядя на барахтающегося в грязи мужа. Через пару мгновенных секунд он словно очнулся, круто развернулся и со всех ног бросился назад, сжимая в кулаке незажжённый фонарь. Сгоряча оступился, растянулся в грязи, перемазав портки и куртку.

Заскочив во двор и заперев засов, Ван Сюэ почувствовал, как его бьёт крупная дрожь.

А что, если Эргоу не утонул? А если он заметил его? Слышал ли он, как пьяница кричал ему вслед? А если кто-то из деревенских видел, как он бежал от чеков?

Замирая от ужаса, Ван Сюэ сбросил испачканную одёжу, бросил ее в корыто с водой и в одной исподней рубахе проскользнул в дом. Из горницы свёкра доносился богатырский храп — старики ничего не услышали. Ван Сюэ тихонько отворил дверь спальни, поставил фонарь. Сяо Тянь протер глаза и сонно пробормотал:

— А-де, ты куда ходил?

— В уборную бегал, да оступился в темноте.

Сяо Тянь порывался встать, но Ван Сюэ, к которому вернулось странное, ледяное спокойствие, бережно уложил его обратно:

— Спи, милый, все хорошо. Просто одежу перемазал.

"Если Эргоу выкарабкается... пусть забьет меня насмерть. Мне уже все равно".

В ту ночь Ван Сюэ спал беспробудно. Поутру снова пошел мелкий дождь. Намоченная куртка все еще отмокала в корыте, пришлось выходить в тонкой одёжке. Внезапно в ворота заколотили — громко, настойчиво. Сердце Ван Сюэ заколотилось с той же бешеной скоростью. Он отпер засов. На пороге стоял Да-ню, сын Чжан Чжуцзы:

— Ваш Эргоу в нашем чеке дух испустил!

***

А дальше... Дальше старики отказались верить и побежали к полю опознавать труп. Ван Сюэ с мертвенно-бледным лицом стоял под ледяным ветром и моросящим дождем, а в душе клокотал непонятный коктейль из чувств. Человек, которого он боялся столько лет, человек, от одного громкого голоса которого у него подгибались колени... сдох.

Подох насовсем.

— Это он! Это Ван Сюэ моего Эргоу сгубил! — заверещала свекровь и кинулась на него с кулаками.

Ван Сюэ стоял истуканом. Что ж, пусть так. Да, он не протянул руки, не вытащил его из грязи. Но ни капли об этом не жалел.

Деревенские, услышав вопли старухи, лишь сдвинули брови. Кто в Сипине не знал, что Эргоу просаживает деньги в игорных домах и гуляет неделями? Неужто дядя Ван должен был целыми ночами караулить пьяницу посреди поля?

Совсем старики Ваны с ума сошли от злобы, до того заездили бедного гэ'эра!

— Я ходил ввечеру... Никого не застал, — тихо, еле слышно пробормотал Ван Сюэ.

Вот именно! Человек ходил, проверял! Кабы свекровь со свёкромом так пеклись о сыночке, сами бы пошли да поджидали у дороги!

Гвалт и перебранка во дворе не утихали. Дядя Ван отвернулся к стене, не обращая внимания на вопли стариков. Свекровь ввалилась в комнату, требуя денег на похороны:

— Нету денег, матушка. Ни единого медяка не осталось. Кабы были, разве стал бы Эргоу избивать нас с Сяо Тянем? Вы ведь сами на микстуру внуку давали...

Старуха зашлась бранью. Боль разрывала ей грудь, но выместить её было не на ком, кроме снохи:

— Чёртова птица-вестница! Чума на твою голову, проклятый!..

Соседи, пришедшие подсобить с похоронами, покачивали головами. Совсем заездила старуха Ван своего гэ'эра! Кабы не дядя Ван, тянувший на себе весь дом, Эргоу давно бы спустил с молотка и саму избу, и крышу над головой.

— Сяо Тянь, ты чего ж это стиркой занялся? — удивлённо окликнула мальчика зашедшая во двор тётушка.

Ох, грехи наши тяжкие! На щёчке ребёнка до сих пор синел багровый отпечаток ладони. Будь у дяди Вана хоть медяк, он отдавал всё без остатка, лишь бы защитить сына от пьяных кулаков. Видать, и впрямь выгребли всё дочиста.

А вот старуха-то какова! Всюду раструбила, дескать, всеми деньгами в доме дядя Ван заправляет, да только сама ни в поле не гнётся, ни тофу не жмёт — откуда ж у неё деньги на микстуру нашлись? Не иначе как сама тайком у снохи медяки крысила да в заначку откладывала!

— А-де вчера вечером ходил отца искать, да в темноте оступился и сильно руку ушиб. Вот я и пришёл постирать, — пролепетал Сяо Тянь.

— Какое толковое да послушное дитя! — всплеснула руками тётушка. — Ну-ка, дай-ка я постираю.

— Спасибо, тётушка, да я уж сам справился! Мне бы только выжать...

— Эк куда собрался! В твоих-то тоненьких ручонках да ножонках откуда силе взяться? Давай сюда, я выкручу!

***

Похороны в деревне справляли как водится: три дня тело простояло в поминальном зале, после чего покойника предали земле. Всё это время Сипин только и гудел, что о семье Ванов. Стоило деревенским проснуться, как со всех сторон начинались кумушкины судачения: одни божились, будто Ван Эргоу утащили неупокоенные духи, другие смаковали, до чего люта старуха Ван к своей снохе. Мол, дядя Ван от недуга с ног валится, а свекровь его последними словами квохчет! Дошло до того, что даже протёкшая в поминальной застрехе крыша — и та стала поводом для сплетен: капли дождя барабанили аккурат по поминальной дощечке Эргоу!

Молвили, будто при жизни он столько зла натворил, что даже Небеса не дают ему спокойно полежать в гробу. А иначе с чего бы ему испустить дух аккурат в ночь на Цинмин? Вот уж истинно: нельзя бездельничать да распускать кулаки на жену да дитя — даже небесные владыки такого беспредела не терпят!

Последнюю мысль особенно охотно подхватили деревенские бабы. У кого в семье не бывает раздоров? Коли мужики распускают руки, бабёнки, затаив обиду, теперь вовсю злословили, намекая своим благоверным: попробуй только ещё раз тронуть — Небеса быстро порядок наведут!

Ещё одной комедией во всей этой траурной круговерти стала выходка госпожи Тянь, требовавшей от Ванов отступных.

Разъярённая баба заявилась прямо в поминальный зал и устроила дикий скандал: заявляла, что пока не получит выкуп за ущерб, с места не сойдёт. Видите ли, утопленник Эргоу пролежал в её заливном чеке целую ночь и накликал на пашню беспросветную скверну! С какой стати её тучная земля должна задарма мочить чужого пропойцу?

Гу Чжао, услышав об этой истории, едва сдержал хохот. Тоже мне, нашли горячие источники!

— И что, неужто заплатили? — поинтересовался Ли Чжоучжоу у Син-гэ'эра.

Тот от души хлопнул себя по колену и заговорщически расплылся в улыбке:

— А куда деваться! Старухе Ван пришлось раскошелиться! Чжаны встали насмерть: заявили, что если денег не дадут, они так и останутся сидеть в траурном зале и оплакивать свой затопленный чек! Ты представь: люди уже подшучивать стали — то ли по Эргоу тризну справляют, то ли по чжановской пашне слезы лиют... В общем, выложили ей тридцать медяков, лишь бы с глаз сгинула.

Деньги пусть и невеликие, да всё хлеб. Но госпоже Тянь того показалось мало: она ещё и стянула с алтаря пачку ритуальной бумаги да пару жёлтых свечей. Притащила всё это к своему чеку, запалила прямо на меже, где надуло покойника, и принялась кланяться, приговаривая: «Небесные владыки, раскройте очи! Вся скверна — от Эргоу, а наши предки, вкусив фимиама, пусть спокойно возвращаются под землю!»

И надо же такому случиться: едва госпожа Тянь окончила свой обряд, как на следующий день, когда Эргоу понесли на погост, зарядивший на полторы недели мелкий дождь вдруг утих! Тучи рассеялись, и грянуло яркое, по-весеннему тёплое солнце.

После такого у всей деревни отпали последние сомнения: Эргоу точно уволокли с собой предки, вернувшиеся на Цинмин. А нечего было распускать поганый язык да лаяться на каждого встречного — вот и наскочил на нечисть!

Воплям свекрови, будто сноха свела её сыночка со свету, отныне никто в Сипине не верил. Чушь собачья! Твой сынок сам накликал на себя беду, а будешь и дальше возводить напраслину на бедного гэ'эра — смотри, как бы покойный Эргоу не явился к тебе во сне!

Услышав такие речи, старуха Ван поперхнулась собственным ядом и прикусила язык.

Даже старая пара Ванов поневоле уверовала в мистику: с чего бы иначе происходили такие странности? То вода с потолка капает ровно на поминальную дощечку, то в день похорон выкатывается ясное солнце!

Гроб вынесли, процессия двинулась к погосту. Впереди, облачённый в грубую мешковину, брёл Сяо Тянь, сжимая в детских руках глиняный горшок для поминального обряда. На краю могилы мальчик по обычаю грохнул горшок оземь. Родители Эргоу зашлись истошным воем: «Сыночек мой, горькая ты моя долюшка!» Сяо Тянь застыл истуканом на коленях, так и не выдавив ни слезинки, а вот дядя Ван заголосил во весь голос.

Правда, вопли его до боли смахивали на профессиональные причитания госпожи Тянь: шуму много, а слёз — с гулькин нос.

Когда после похорон деревня уселась за поминальные столы, кумушки в один голос нахваливали дядю Вана: мол, до чего же убивается по мужу, какой золотой да душевный человек! Под этим «золотым» деревенские, пожалуй, подразумевали привычную безответность да кротость, однако Гу Чжао казалось, что дядя Ван наконец-то начал прозревать.

Деревенский люд страсть как любил чесать языками. Стоит оступиться — и даже если ты тысячу раз прав, кумушки быстро вывернут всё наизнанку и сделают виноватым. Разве что отважишься, подобно госпоже Тянь, плевать на стыд и совесть, да ещё будешь иметь за спиной троих дюжих мужиков из семьи Чжан, способных дать укорот любому. Не будь у госпожи Тянь такой опоры, хрен бы она осмелилась устроить подобный демарш.

В глуши всё решало простое правило: у кого больше народу, больше наделов да крепче мужики — тот и хозяин. В своё время его Чжоучжоу немало вытерпел от деревенских пересудов. Правда, злословили кумушки исключительно за спиной, а в лицо Ли Да да его сыну пикнуть не смели — знали, что у отца с сыном хватка мёртвая и косая сажень в плечах.

А что до дяди Вана... Пока Эргоу был жив, все знали, что он отпетый мерзавец, да связываться не рисковали: дюжий пьяница в гневе не разбирал дороги. Теперь же, когда Эргоу подох, в доме Ванов остались лишь дряхлый свёкор с увечной рукой, вечно болящая свекровь да хрупкий, болезненный Сяо Тянь.

Попытайся дядя Ван, будучи гэ'эром, качать права да скандалить на манер госпожи Тянь — сам же и остался бы в дураках.

Порой показная слабость — самый верный расчёт. Взять хотя бы эти похороны: дядя Ван не выложил ни единого медяка, день отлежался в покое, а на второй якобы изо всех сил рвался помогать по хозяйству. Деревенские тётушки тут же усадили его обратно, осыпав жалестливыми словами, и в итоге за ним закрепилась слава идеальной, покорной снохи!

Зато его свекру со свекровью пришлось и раскошелиться, и побегать, да ещё и получить сполна деревенского осуждения.

Нынче же, когда дядя Ван овдовел, деревенским и вовсе придётся умерить пыл да обходить его дом стороной — кому охота навлекать на себя позор за обиду сироты и вдовы?

Так, под шум поминального пира, история со смертью Ван Эргоу наконец подошла к концу.

***

Погода заметно потеплела. Прошло всего пару дней, и почва в полях подсохла настолько, что по ней уже можно было ходить без риска увязнуть в грязи. У семьи Ли как раз поспел перепревший компост, и они вновь взялись за подкормку. Деревенские, разумеется, опять подняли их на смех: мол, десять дней дождь заливал, а они всё свою жижу на чеки льют! Совсем с ума посходили, решили посевы утопить?

Даже Син-гэ'эр из добрых побуждений попытался образумить Ли Чжоучжоу:

— Чжоучжоу, ты в иных делах слушайся своего мужа — оно и верно! Но в полеводстве-то с какой стати его чудачествам поддаваться? Бросайте это дурное дело, поговори с дядей, пока не поздно!

Чжоучжоу с благодарностью кивнул на заботу друга, а потом... вместе с отцом снова взялся за коромысло и ведра с жидким удобрением.

Когда все десять му суходола получили свою порцию подкормки, пришла пора высаживать рисовую рассаду на заливные чеки.

Весь третий и четвёртый месяцы у троих домочадцев семьи Ли не было ни минуты продыху.

К концу четвёртого месяца в деревне наконец сбросили подбитую ватой одёжу и перешли на лёгкие однослойные платья. Ли Чжоучжоу тут же принялся за сезонные хлопоты: распарывать да стирать теплую одежду. Ватную одёжу просто так в корыте не выполощешь — вата сномётся, сбившись комками, и греть перестанет. Бережливые хозяева поступали с ней так же, как с зимними ватными одеялами: распарывали чехлы, аккуратно вынимали простёганный хлопковый пласт, просушивали его на солнце, а постиранный чехол сшивали заново.

Ли Чжоучжоу поочерёдно распорол зимние куртки всех троих домочадцев, выбил и просушил вату на ярком солнышке, аккуратно всё зашил обратно и уложил в сундуки. Теперь до самых осенних холодов забот не будет — разве что вынести проветрить перед морозами.

В лёгкой одёжке ходить было одно удовольствие, да и работать куда удобнее. Гу Чжао дома обожал носить старую короткую куртку-дуаньда, которую Чжоучжоу надевал ещё подростком.

— Сянгун, а ты никак в рост пошёл? — присмотрелся Ли Чжоучжоу к мужу, заметив, что куртка на нём трещит по швам.

Гу Чжао повёл плечами. Старая ткань не выдержала, и под мышкой тут же со звонким треском изошёлся шов:

— Прошлой зимой я носил твои вещи, которые ты надевал в пятнадцать лет. Эта куртка как раз лежала вместе с теми ватниками...

Гу Чжао и впрямь вытянулся, да и кости у него заметно раздались вширь.

Ли Чжоучжоу в свои пятнадцать лет отмахнул почти под метр восемьдесят, хотя сам был тонкокостным и поджарым. Ещё до Нового года Гу Чжао, натягивая его подростковую одёжу, утопал в ней: штанины приходилось подворачивать пальца на три.

Ещё в доме Гу Чжао прикидывал свой рост по дверному косяку — выходило где-то метр семьдесят три или четыре. А из-за худобы да болезненной чахлости он и вовсе казался заморышем.

С наступлением нового года Гу Чжао исполнилось семнадцать — он родился аккурат в первом месяце.

За зиму в доме Ли не переводились наваристые бульоны на мозговых косточках, да и сам Гу Чжао, в отличие от прежнего хозяина тела, не баклуши бил, а приучался к физическому труду. В плотной зимней одёжке перемены были незаметны, но стоило облачиться в лёгкую куртку, как стало видно: плечи развернулись, а стан стал статным и крепким.

— Смотри, я и впрямь вырос! — обрадовался Гу Чжао и прижался плечом к жене. Разница пока была едва уловима — от силы пару сантиметров.

Но это уже целых метр семьдесят шесть или семьдесят семь!

В своей прошлой, современной жизни к третьему курсу он вымахал до метр восьмидесяти семи. Если так пойдёт и дальше, есть шанс дотянуться до прежней планки!

Ли Чжоучжоу тоже сиял от радости. Сянгун вырос, окреп, да и выглядел теперь не просто пригожим, а налился живой, здоровой силой. А то ведь раньше в деревне зубоскалили, будто его муж — немощный чахоточный хилик, которому место на печи.

Никакой он не хилик!

***

Пшеница на полях менялась буквально на глазах. Настоящий земледелец не мог заснуть, не наведав с утра свой надел. К середине пятого месяца поля оделись в сочный зелёный ковёр: стебли поднялись до середины голени, а колос наливался с каждым днём.

Когда Ли Да вносил удобрения, он особо ни на что не рассчитывал — думал, крестьянское дело рабочее, лишний труд земле не повредит, отчего бы не попробовать? Но чем чаще он наведывался на межу, особенно когда пшеница начала колоситься, тем чётче понимал: зерно разительно отличается от прошлых лет.

Стоило провести ладонью по колосьям — и пальцы ощущали тугую, налитую плотность.

Ли Да старался не подавать виду и давил в себе радостные догадки. Но день за днём хлеба на его наделе поднялись такой стеной, что таить успех стало невозможно. Наливной, тяжёлый колос клонился к земле — любой опытный пахарь с первого взгляда понимал, какой знатный выйдет урожай.

— Слушай, Ли Да, у тебя пшеница-то стоит густая да изумрудная, колос тяжелющий! Знатный хлеб вымахал!

— И то правда, с нашими полями ни в какое сравнение не идёт!

Деревенские стали присматриваться, и скромничать дальше у Ли Да уже не получалось. Ему оставалось лишь махать рукой да отнекиваться:

— Забыли, что ль, сколько мы грязи в почву вбухали? Да и рановато радоваться — обмолотим, тогда и увидим, что там в мешках останется.

В этих словах была доля правды: случается, что стебель пышный, а колос пустой, один пустой хохолок.

Однако в деревне то тут, то там уже начинали шептаться: «Неужто эта вонючая жижа и впрямь возымела силу?»

Впрочем, была ли польза — покажет жатва.

Каждый двор обязан платить подать. После обмолота зерновелки отвеивали шелуху, ссыпали зерно в мешки и взвешивали. Утаить хоть медяк не удавалось никому — староста лично вёл учётный реестр, а приехавший налоговый чиновник дотошно сверял каждую цифру.

У кого уродилось густо, а у кого пусто — всё было как на ладони.

Прошлая зима выдалась снежной, весна порадовала обильными дождями, так что хлеба в том году поднялись у всех на загляденье. Наделы Ли Да хоть и выделялись на общем фоне, большинство сограждан упрямо твердили: мол, просто зелень пышнее вымахала, а от жидкого гноя много ли проку? Неужто урожай разнится у них вёдер на десять?

Сходились на том, что прибавка выйдет от силы в одну-две доу.

А ведь одна доу — это двадцать цзиней, десять доу — целых двести цзиней!

До начала жнива никто в Сипине и помыслить не мог, что с одного му Ли Да соберёт вдвое больше обычного. Да что там деревня — сам Ли Да в такое чудо ни за что бы не поверил!

http://bllate.org/book/15349/1421365