Готовый перевод Daily Farming Life of an Ancient Cub / Повседневная жизнь древнего малыша-фермера: Глава 9

Семья Ли поделилась отборным рисом — крупинки одна к одной, белые, ровные. Утром Вэй Чэн отмерил ровно половину, и из этого вышло целых четыре пиалы густой каши. С утра они съели по одной, а оставшуюся пару отложили на вечер.

Зимой в Маоси крестьяне жили на особый лад — «сидели на печи», экономя силы, и ели всего дважды в день: поздним утром да ранним вечером. Деревенские давно привыкли к такому распорядку, но Вэй Чэн понятия не имел, в каких условиях рос Горшочек, а потому в полдень всё же запёк для него в золе небольшую картофелину.

Под обугленной, хрустящей корочкой скрывалась золотистая, точно медовая, мякоть — рассыпчатая, нежная и сладкая. Малыш уплетал за обе щёки и от усердия даже перестал щебетать и липнуть к брату.

Он чинно восседал на краю кана, болтая мохнатыми ножонками. Личико и ладошки быстро перемазались в саже, но малец даже не замечал этого — лишь смышлёно наблюдал, как Вэй Чэн подкидывает дрова в печь, разбирает утварь, унесённую от Вэев, и ставит вариться зелье.

Вчера в темноте добро свалили кучей в угол, так что теперь следовало навести порядок. Лекарств, что выписал Травник Ци, оставалось ещё три снадобья. Голова у Вэй Чэна больше не болела, да и слабость прошла, но он решил честно допить всё до последней капли.

Закончив с делами, юноша обернулся и не удержался от улыбки: малец успел вымазаться, ровно чумазый котёнок. Заметив взгляд брата, он наклонил головку и задорно блеснул рядком молочных зубов.

Вэй Чэн с улыбкой качнул головой, взял чистую тряпицу и подошёл к кану:

— Ну и чумазый же ты. А ну, подними мордашку.

Горшочек послушно задрал подбородок, хлопая пышными ресницами и оттопырив грязные ручонки, точно его запечатали выстрелом по точкам — до того милый и забавный, точь-и-точь пестрый котёнок у соседей на краю деревни.

Кожа у малыша была нежной, да ещё и обветрилась на морозе, пока тот плакал, отчего щёчки взялись алой коркой. Вэй Чэн едва касался лица:

— Не больно?

— Не-а, — кротко отозвался тот.

— Вот разживёмся серебром, и я куплю тебе душистого бальзама. Будешь смазывать щёки — они перестанут сохнуть и болеть.

Юноша помнил: когда отец возвращался с торга, добыв удачу на охоте, он всегда привозил Цинь-ши притиранья для лица, душистое масло для волос и резные деревянные шпильки. Вэй Чэн сам малым мальчишкой носился по морозу до алых пятен на щеках, и мачеха, смазав своё лицо, остатками мази с ладоней пару раз проводила по его скулам. То было лишь единожды, но память у юноши была цепкой — он помнил каждый миг.

Горшочек снова весело заболтал ножками:

— Ладно, ладно! Буду пахнуть вкусно! — А затем с любопытством подался вперёд: — Братик, а когда мы на гору пойдём?

— Как стемнеет. К тому же у тебя нет ватной куртки, мне надо что-нибудь придумать.

В мешочке у него звякали всего двадцать медяков — да и те вытребовали у семьи Вэй Травник Ци и Мо-фулан, пожалев сироту. На эти деньги можно было купить полдюжины яиц или фунт свинины, но за хлопок просили по тридцать пять медяков за лян, а отрезок грубого холста тянул почти на полтораста.

Снова идти к Мо-фулану не поднималась рука: тот и так отдал старые ватные чуни для Горшочка, да ещё и денег за снадобья не взял, выказав великую милость. Распив отвар, Вэй Чэн решил спуститься в деревню и разыскать Ма Доумяо.

***

Сложив картофельные очистки, Горшочек совсем заклевал носом. Покрутившись на кане со своим кувшинчиком и пошептавшись с ним о чём-то своём, малец затих. Вэй Чэн обернулся: малютка свернулся плотным колобком, крепко прижав к груди глиняное сокровище и подложив пухлую ручонку под щёку.

Подойдя на цыпочках, юноша бережно поправил его, вытащил ручку из-под головы — не то занемеет, и спросонья поднимется рёв, — накрыл старым одеяльцем и аккуратно подоткнул края со всех сторон.

Заперев снаружи засов ветхой мазанки, Вэй Чэн спешно направился книзу.

Возле усадьбы Травника Ци, со стороны замёрзшей речки, доносился задорный детский гвалт. Вэй Чэн приостановился: на льду деревенская орава играла в волчок. Среди них виднелись Цюаньцзы, Фан Вэнь и ещё несколько мальчишек. Ма Доумяо, видать, подоспел позже всех и просто стоял в стороне, наблюдая за игрой.

— Брат Чэн!

Едва Вэй Чэн сделал пару шагов к берегу, как Ма Доумяо закричал во всё горло и вихрем помчался навстречу:

— Брат Чэн! Я как раз к тебе на гору собирался! Пойдём с нами волчок хлестать!

— Доумяо... — Покосившись на недовольное лицо Фан Вэня, Цюаньцзы громко окликнул приятеля: — Ты играть-то будешь? Не хочешь — мы уйдём!

Ма Доумяо, парень простодушный, лишь хлопал глазами:

— А? Да играю я, играю! Вот и брат Чэн пришёл, давайте вместе! Вы чего, уходить собрались? Только что ведь хотели меряться, чья вертушка дольше простоит!

— Мест больше нет, — с вальяжностью заявил Фан Вэнь, учившийся в школе и умевший подбирать гладкие слова. — Вэй Чэну придётся ждать своей очереди. Да и мороз на дворе, а одёжонка на нём рыбья... Нечего ему тут стынуть, пусть лучше шагает к себе в мазанку.

Учёные мужи, казалось бы, каждую свободную минуту отдавали книгам, этот же Фан Вэнь, едва начались декадные каникулы, целыми днями носился по деревне с мальчишками. Прок ли был от такого учения — один бог ведал.

— Я не играть пришёл, — спокойно возразил Вэй Чэн. — Мне нужно поговорить с Доумяо.

— Ну тогда и я пас! — тут же отмахнулся Ма Доумяо и развернулся вслед за другом.

— Ма Доумяо, ты...

Цюаньцзы с досадой глядел им вслед. В деревне каждый знал: у мясника Ма еда сытнее всех, и дружить с его непутёвым сынком желающих хватало. Да только этот дуралей Ма Доумяо точно упёрся рогом — липнет к голышу Вэй Чэну, на которого к тому же несчастья сыплются одно за другим! Прямо злость берёт!

***

Отошедши подальше от оравы, Ма Доумяо нетерпеливо спросил:

— Брат Чэн, о чём ты хотел рассказать?

— Есть у вас дома лишняя ватная куртка? — сходу перешёл к делу Вэй Чэн. — Одолжи на пару дней. Вот за услугу.

И он протянул на ладони шесть медяков.

Удастся наловить золотышей или нет, а идти в лес надо. Шесть монеток, конечно, жаль — выбросит впустую, если не повезёт, но оставить Горшочка одного в тёмной ветхой мазанке глухой ночью у него душа не лежала. В деревне хватало дурных людей, зарившихся на сироту; а ну как проберутся в ночи да украдут малыша? Дрянная дверь от одного пинка с петель слетит.

— Брат Чэн, ты чего удумал?! Не возьму я никаких денег! — Ма Доумяо отодвинул его руку и затылок почесал. — Постой... Кажется, у нас в сундуке лежит ватный халатик, из которого я вырос. Матушка сказывала, одёжа добрая, родственники из города подарили. Она его ни перешивать не давала, ни вату вынимать — бережёт для будущих братиков да сестричек.

Вата ценилась высоко: половине деревни и на одну-то куртку скрести не удавалось, не то что на сменку. Лишь потому, что отец Доумяо промышлял забоем скота, а мать была мастерицей на все руки, Вэй Чэн и понадеялся на какую-нибудь ветошь.

Услышав о такой ценности, юноша тут же пошёл на попятную:

— Тогда не надо, Доумяо. Не стоит.

— Да с чего бы?! Ты ж у меня в кой-то веки о помощи попросил! Пошли к матушке, спросим!

С тех пор как Вэй Чэн вернулся в деревню, Доумяо время от времени таскал из дома варёные свиные потроха, желая порадовать друга, но тот постоянно отказывался, так что угощение доставалось самому Доумяо.

Кряжистый и плотный, хоть и невысокий, Ма Доумяо ухватил Вэй Чэна за рукав и буквально поволок за собой к усадьбе.

Стоило им ступить во двор семьи Ма, как в нос ударил густой, душный чад кипящих свиных потрохов. Над очагом валил пар, застилая всё вокруг сытным, хоть и тяжеловатым духом.

— Матушка, я вернулся! — огласил окрестности Доумяо.

Матушка Доумяо вынырнула из белёсой пелены парá и недовольно бросила:

— Надо же, приплёлся! Нынче даже звать не пришлось. — Но, разглядев Вэй Чэна, на миг замерла: — Ой, паренёк Чэн пришёл.

— Здравствуйте, тётушка, — поклонился юноша.

Помявшись, он изложил свою просьбу о ватной одёжке для малыша и вновь выложил шесть монеток.

Матушка Доумяо нахмурилась, соображая:

— Для того малютки просишь? На пару дней? Куда это вы собрались?

— Для него, тётушка. Всего на два-три дня, не дольше, — учтиво объяснил Вэй Чэн. — Собираюсь в лес, а малыша одного в доме оставлять страшно. Вот и беру с собой, да только тёплого платья у него нет. Он совсем кроха, работать я его не заставлю — пусть просто рядом крутится для моего спокойствия. А куртку я поверх ещё осенней кофтой прикрою, чтоб не замарать и не порвать.

— Ладно, одолжу, — согласилась матушка Доумяо.

Сгребши монеты, она спрятала их в поясной кошель, а затем отерла руки холщовой тряпицей:

— Доумяо, беги в дом! Из большого сундука на кане достань с самого верха маленькую застежную кофту — красную, в мелкий финиковый цвет, что ты в малинстве носил.

— Матушка, у брата Чэн и так за душой ни гроша, а ты еще залог берешь... Ну не надо, а? — Доумяо перемялся с ноги на ногу, онемев под грозным маминым взглядом.

Матушка Доумяо лишь взмахнула разделочным ножом и цыкнула:

— Меньше болтай, живо марш!

Парень подскочил как ужаленный и, поджав хвост, сбежал в дом.

— Запачкаете — не беда, постираете. Главное — не порвите и не издерите, — напутствовала женщина. — Ты, паренёк, впервые к нам с просьбой пришел. Отдаю вещицу только потому, что верю: беречь будешь.

— Не извольте беспокоиться, тётушка, я за Горшочком пригляжу, пуще глаза беречь будем, — поклонился Вэй Чэн.

Услышав от Доумяо, насколько дорог матушке этот халатик, юноша уж было хотел отказаться — боялся и испортить, и расплатиться потом не смочь. Но стоит вспомнить малютку, оставшегося одного в мазанке... Если алчные Вэи или Ваны прознают да проберутся в дом, спасать будет поздно. Нельзя снова отдавать Горшочка им на растерзание.

— Матушка, принес! — выбежал Доумяо, сжимая в охапке красную одёжку.

Матушка Доумяо сунула ее Вэй Чэну:

— Держи, Чэн-цзы.

Юноша благоговейно принял одеяние и еще раз низко поклонился. Едва он сделал шаг к воротам, как замурзанный Доумяо вознамерился увязаться следом, но мать ловко цапнула его за загривок:

— Куда нацелился, шалопай? На печь дрова подкладывай да смотри, как потроха обрабатывают! Вырастешь, забьешь тушу — вся эта работа на твои плечи ляжет. И не думай, что сможешь, как твой батюшка, ноги на лавку свесить и на жену всё свалить!

Из дома тут же донесся басовитый, обиженный возглас:

— Что ты на меня наговариваешь?! Я ж тебе тесто месить помогаю, раз в жизни парня заставила, а шуму-то!

— Я с сыном разговариваю, а ты молчи, пока не спрашивают! — прикрикнула хозяйка, уперев руки в бока.

Из дома больше не донеслось ни звука.

Что взрослые мужики, что сопляки — стоило завести речь о будущей «женушке», как у всех появлялось рвение. Хоть Доумяо исполнилось от силы лет девять, при слове «невестка» глаза его азартно блеснули. Он послушно уселся у очага, принялся усердно пихать поленья в топку и с хитрой ухмылкой шепнул Вэй Чэну:

— Брат Чэн, я на днях к тебе на гору прибегу!

— Договорились. Помогай тётушке, — улыбнулся Вэй Чэн.

У самых ворот усадьбы Ма юноша на миг замер, слушая очередной раскатистый окрик матушки Доумяо, виноватое бубнение главы семейства и лепет самого Доумяо...

Вэй Чэн прибавил шагу, поднимаясь на гору. От быстрой ходьбы по лютому морозу его прошиб пот. Взбегая по склону, он прижимал к груди свёрток с халатиком, и с его лица не сходила светлая улыбка.

Теперь и у него есть родной человек. Его ждет младший братишка.

Надо спешить.

***

Задыхаясь от бега, Вэй Чэн толкнул ветхую дверь мазанки и с порога услышал тихий, жалобный всхлип. Скинув засов, он бросился внутрь.

На кане, завернувшись в дырявое одеяльце, сидел Горшочек. Белое личико пошло красными пятнами, а малец кулачками утирал слезы, безутешно горюя.

— Горшочек, что случилось?!

Вэй Чэн подхватил малыша на руки и принялся гладить по спине:

— Что такое? Скажи брату.

— Б-братик... — Кроха изо всех сил обхватил шею Вэй Чэна. На пышных ресничках блестели слезинки. — Ты... ты куда ушел? Горшочек проснулся... а никого нет...

— Я ходил за тёплой одежкой для тебя. Нам ведь вечером в горы идти, помнишь? — Юноша бережно отер смуглые щечки. — Ну-ка не плачь, а то от слез мордочка воспалится, на морозе обветрится — болеть будет.

— А я подумал... братик... бросил Горшочка... — Малыш все еще всхлипывал, крупная слеза катилась по щеке.

— Ну как я могу тебя бросить? За кого ты меня принимаешь? — Вэй Чэн тепло улыбнулся. — Полно тебе реветь. Глянь-ка лучше, какую одежку я раздобыл.

Удерживая одной рукой пухленького, но совсем легкого малыша, второй он развернул вишнево-красный халатик:

— Тётушка-мясничиха одолжила. Вечером наденешь его, а сверху мы еще осеннюю кофтенку накинем. Только уговор: бегать и баловаться нельзя, чтобы за сучья да камни не зацепиться и не порвать.

Горшочек послушно закивал, не сводя завороженного взгляда заплаканных глаз с красного наряда:

— Горшочек... нравится! Красиво!

— Ишь ты, нарядник нашелся! — Вэй Чэн с улыбкой ласково щелкнул его по носу. — Экий щеголь растет, скоро, чего доброго, цветы в волосы вплетать станешь.

Смутившись, кроха уткнулся носом в плечо юноши и заболтал ножками, но так и не отвел блестящих глаз от лежащего на кане халатика.

***

Едва сумерки окутали горы, Вэй Чэн зажег факел и, крепко держа за ручонку кротко шагающего Горшочка, направился в чащу.

Волков он боялся, но нищеты — еще пуще.

Юноша рассудил трезво: не попадется лягушка-золотыш — не беда. Нарубит сухостоя, наймет деревенскую телегу да отвезет дрова на торг в город. Прокормиться в любом случае удастся.

— Устал? Давай на закорки посажу? — Вэй Чэн оглянулся на кроху, пыхтящего у него за спиной.

Малыша укутали на совесть: под кофтой скрывался теплый халатик, а личико юноша обвязал платом так, что наружу глядели лишь два угля черных, блестящих глаз.

— Не устал! — Усердия в крохе было больше, чем в самом Вэй Чэне. Он сжал пухлые кулачки. — Медяки заработаем, мазь купим!

Не удержавшись, Вэй Чэн потрепал его по макушке:

— Мой помощник!

Память у юноши была цепкой, так что вскоре он отыскал заветное дерево. Снега за пару дней не прибавилось; отгребши ветки и сухостой, Вэй Чэн раскопал сугроб. Вскоре на свет божий явились плетенная из пеньки длинная верша-мережа, кирка с деревянной рукоятью и подмятая плетеная корзина.

Горшочек тоже рвался помогать, да помнил указ брата — не марать и не драть чужой халатик. Ему оставалось лишь сжимать кулачки да сдвигать бровки, мысленно подбадривая брата.

Поднявшись со снега, Вэй Чэн уложил снасти в заплечную корзину. Горшочек тут же подобрался на корточках и принялся усердно обколачивать снег с его колен и штанин.

— Ох, и догадливый же ты парень, — засмеялся юноша.

От похвалы Горшочек старался с таким пылом, что едва не сбил брата с ног — откуда только сила взялась в эком теле?

Вэй Чэн подхватил малыша:

— Полно, полно, все равно еще вымажемся. Пошли выше.

— Пошли! — послушно отозвался тот.

Следом за старыми следами они поднялись выше и вскоре вышли к замерзшей речке, где Вэй Саньнянь с артелью пробивали лед.

Тогда Гоу Саньши шепнул по секрету, что здесь сходились два истока: вода наверху проточная, и золотыши наверняка залегли на зимовку.

В горах стужа стояла лютая, пар из рта замерзал на лету. Вэй Чэн воткнул факел в сугроб и потер ладони, пытаясь согреться:

— Горшочек, посиди у огня, погрейся.

Малыш послушно уселся на корточки возле факела, замерев чучелком — тихий да кроткий.

Убедившись, что братишка не шалит, Вэй Чэн взмахнул киркой. Раз за разом обух обрушивался на наст. Ударов через двадцать по льду пошла трещина — свежий лед на старой проруби оказался не столь крепок.

Еще с десяток взмахов — и глухой хруст ознаменовал победу: ледяная корка провалилась. Очистив полынью от осколков, юноша опустился на колени и стал заталкивать мережу в воду.

Эту вершу плела еще Цянь-ши. Сеть была частой, прочной, а в середине крохотное оконце-лаз: заберется туда лягушка — и вовек не выберется.

Привязав край снасти к толстой палке, Вэй Чэн осторожно стравил длинное брюхо мережи в темную воду. Палку он оставил снаружи, чтобы потом за нее вытаскивать улов из ледяной пучины.

Выдохнув облачко пара, он засыпал прорубь толстым слоем снега, чтобы вода не замерзла насмерть.

Когда дело было сделано, тьма окончательно сгустилась над лесом. Лишь у узкого русла речушки бился одинокий язычок пламени.

Вэй Чэн обернулся и заметил, что Горшочек, склонив головку, напряженно всматривается в непроглядную тень за их спинами.

Собирая инструмент, юноша окликнул его:

— Горшочек, не засматривайся в темноту, пора домой.

Малыш подбежал переваливающейся походкой, вцепился в ладонь Вэй Чэна и недоуменно спросил:

— А... где лягушки?

— Завтра утречком надо проверить. Если с утра ничего не попадётся, значит, послезавтра придём.

Вэй Чэн подхватил факел:

— Пошли домой, а завтра спозаранку я прибегу счастья попытать.

Пока работал, холода не замечал, а стоит остановиться — прошибший пот тут же встал ледяной коркой. Юноша поёжился и сипло выдохнул:

— Хоть бы завтра вся мережа в лягушках была!

— Будет! Брат у меня умелый, брат — хороший! — откликнулся Горшочек.

Вэй Чэн усмехнулся: ишь ты, малец-то хвалить научился! Он выпростал руку и потрепал малыша по кудрявой макушке:

— Праведно говоришь, Горшочек.

— Хорошим людям обязательно разбогатеть надо! Брат разбогатеет, и Горшочек тоже!

Мучимые приятными надеждами, двое ребятишек весело потопали вниз по тропе, даже не подозревая, что позади них, прижавшись брюхом к сугробу, замерла тощая, костлявая волчица. Зелёные огоньки её глаз мерцали, точно свечные нагары в темноте, а с острых клыков будто ещё капала свежая кровь. Однако зверь словно неведомой силой был прикован к земле: прижав передние лапы, волчица лишь издала тихий, исполненный муки стон, похожий на писк комара.

***

На следующий день, едва рассвет успел подёрнуть небосвод, Вэй Чэн тихонько поднялся и стал одеваться. Всю ночь его донимала бессонница: то размышлял, как они с Горшочком распорядятся медяками, если посчастливится наловить золотышей; то тревожился, что если удача отвернётся, придётся идти за дровами в одиночку. В чаще с заготовкой сушняка малютку с собой не возьмёшь — на нём чужой, одолженный халатик, ещё порвёт о сучья... А оставишь одного в мазанке — вдруг злые люди проберутся да обидят?

Эта кручина совсем извела юношу за ночь.

— Братик, Горшочек тоже пойдёт... — Кроха утёр кулачком заспанные глазёнки и, перевалившись на пухлый бочок, уселся на кане. — Хочу с тобой...

— Поспи ещё, малыш, — Вэй Чэн погладил его по растрёпанным вихрам. — Ты же глаз протереть не успел.

Горшочек сладко зевнул и, подцепив пальчиками веки, растопырил их в стороны:

— Вот, открыл! — пролепетал он тоненьким голоском.

Вэй Чэн не удержался от смеха. Делать нечего, пришлось снаряжать малыша.

Опасаясь наткнуться на деревенских, они не стали тратить время на завтрак, зажгли факел и поспешили на гору.

На сей раз дорога казалась привычней и легла под ноги куда спорее. Надежда, согревавшая грудь, придавала сил, и подъём дался на диво легко.

Однако едва они вышли к речному руслу, Вэй Чэн обомлел и сменился в лице. На нетронутом насте чётко отпечатались волчьи следы!

Юноша мгновенно сгрёб Горшочка в охапку и с диким страхом принялся озираться. Вокруг расстилалась лишь безмолвная снежная пучина, зверя нигде не было видно.

— Братик, скорей, скорей! Лягушек ловить! — тормошил его малыш.

Сглотнув подступивший к горлу ком ужаса, Вэй Чэн сжал ручонку брата:

— Не отходи от меня ни на шаг! Я сейчас вытащу мережу, и независимо от того, есть там улов или нет, мы сразу бежим вниз. Держись за меня, понял?

Горшочек не брал в толк, отчего брат так перепугался, но послушно закивал:

— Ладно!

Вэй Чэн отгрёл наносный снег и ветки, укрывавшие прорубь, и взялся за деревянный шест, подтягивая снасть. Сперва верёвка шла легко, показалась почти вся длинная кишка мережи. На сердце у юноши отлегло, но следом навалилась горькая досада — разочарование от пустой работы больно укольнуло душу.

И вдруг шест встал колом. Вэй Чэн дёрнул раз, другой — ни на вершок!

Неужто поймалось?!

— Горшочек, живо сюда! — сдавленно окликнул он. — Хватайся вместе со мной за деревяшку!

— Иду!

Малыш пристроился впереди, вцепился пухлыми пальчиками в мокрый от снега шест и, потешно сдвинув бровки, принялся сопеть и кряхтеть: «Эх-ух, эх-ух!».

Какая-никакая, а всё ж помощь! Хотя, разумеется, всю тяжесть тянул Вэй Чэн.

Вдруг упор ослаб, и остаток мережи со свистом выскочил из проруби.

Не удержав равновесия от неожиданности, оба ребятишки шлёпнулись задом прямо в сугроб.

Вэй Чэн ещё не успел опомниться, как Горшочек радостно заверещал:

— Ой! Лягушки! Сколько лягушек!

***

Сердце у юноши колотилось как бешеное. Радоваться было рановато: подхватив Горшочка за мышки, он поднял его со снега, кое-как запихал мокрую мережу в заплечную корзину и, подхватив малыша на руки, припустил во весь дух вниз по склону.

Вэй Чэн нёсся без оглядки, боясь даже дух перевести. Едва толкнув дверь мазанки и проскользнув внутрь, он понял, что вся одежда на нём пропрела от пота.

Ничего не понимающий Горшочек, с рдеющими от бега щёчками, уставился на него чистыми, удивлёнными глазками:

— Братик, а зачем мы так сильно бежали?

— Да просто... домой торопились, — выдохнул юноша.

Пугать малютку не хотелось, и он решил умолчать о волчьих следах.

Только мысль не давала покоя: приходил ли зверь уже после их ухода или прискакал, пока они возились у проруби? Хотя нет, будь волк поблизости — разве прошёл бы он мимо двух лёгких добыч?

Размышлять о пережитом страхе некогда было — перед глазами маячила настоящая радость.

Горшочек тем временем, пыхтя и краснея от натуги, пытался извлечь тяжёлую вершу из корзины.

Вэй Чэн тут же подскочил и сам вытянул мережу на свет. Едва сетчатое брюхо коснулось пола, как внутри закишело, забилось множество скользких, живых комков!

— Ва-а! Как много! — ахнул малыш.

Он опустился на корточки и, преодолевая страх, несмело вытянул пухлый пальчик, но едва одна из лягушек прыгнула вверх, отпрянул с перепугу. Надув губёшки и чуть не плача, Горшочек судорожно вцепился в ногу брата.

Вэй Чэн рассмеялся:

— Не бойся, не бойся, золотыши не кусаются! Смотри-ка, как брат их доставать будет.

Малыш хвостиком поплёлся за ним, не смея больше тыкать пальцами куда попало.

Юноша подвинул квадратную ивовую плетёнку и указал на крышку:

— Я буду запускать по одной, а ты приоткрывай уголок, да гляди, чтоб не выскочили.

Горшочек сжал губки и принял страшно серьёзный вид, будто ему поручили смертельно опасное дело:

— Ладно!

Вэй Чэн лягушек не боялся. Запустив руку в мережу, он нащупал лапку и вытащил первую добычу. Вгляделся — и ахнул от радости:

— Самка!

Самки-золотыши крупнее, брюшко у них раздавшееся, а лягушачий жир из них — самый дорогой. Самцы же помельче, да и на передних лапках у них заметен чёрный мозолистый нарост — не перепутаешь.

Об этом Вэй Чэн проведал краем уха от Гоу Саньши.

Деревенским редко удавалось добыть золотышей, так что секреты эти ведали лишь такие прожжённые пропойцы, как Гоу Саньши, обтиравшие пороги трактиров в городке.

За самца давали восемьдесят медяков, а за одну только самку — целых двести!

Вэй Чэн, сгорая от восторга, поднёс добычу к лицу малыша:

— Горшочек, глянь! Это самочка!

Кроха сморщил носик и подался назад:

— Уродка...

— Уродка? — хохотнул юноша.

Он снова залез в сетку и выудил несколько самцов подряд.

— За одну такую самочку можно купить тебе целую гору картошки!

У Горшочка мгновенно вспыхнули глазёнки:

— Гору? Это сколько?

— Да так, что с сегодняшнего дня и до самой весны будешь каждый день по две штуки уплетать!

— Ой... Ну тогда не уродка, — малыш потыкал пальчиком в ивовое плетение. — Красавица! Какая красавица!

Вэй Чэн покачал головой:

— Ишь ты какой!

Вскоре всех лягушек переправили из мережи в плетёнку. Набралось десять откормленных, скользких самок и тридцать шесть упитанных самцов.

Считать Вэй Чэн умел, но вот с арифметикой у него было туго — приходилось долго ломать голову, чтобы выдать хоть сколько-то похожий на правду ответ.

Оба ребятишки уселись на корточки перед корзиной. Юноша неуверенно пробормотал:

— Одна самочка — двести медяков... А десять самочек — это...

Горшочек, спрятав ручонки в рукава, с благоговением взирал на брата.

Засмущавшись, Вэй Чэн прочистил горло:

— Не торопи, сей секунд соображу.

Малыш закивал как заведённый, глаз не сводя.

— Одна — двести, две — четыреста, три — шестьсот... — шептал Вэй Чэн, задействовав все пальцы на руках. Изрядно поковырявшись с подсчётами, он наконец неуверенно выдохнул: — Десять штучек — это же... две тысячи медяков!

Юноша выпалил это во весь голос, и лицо его просияло:

— Горшочек! Мы разбогатели!

— А д-две тысячи — это сколько картошки? — Кроху волновало только это.

— Больше, чем та гора! С самой весны и пока листья с деревьев не опадут — на всё хватит!

Горшочек запрыгал на месте, заходясь от радости:

— Ура! Ура! Много картошки! Много картошки!

Однако когда Вэй Чэн попытался приплюсовать стоимость тридцати шести самцов, у него окончательно зашёл ум за разум. Почесав затылок, он махнул рукой:

— Горшочек, собирайся, пошли к Мо-фулану.

На завтрак Вэй Чэн испёк остатки хранных запасов — одну печёную картофелину да пару сладких клубней батата. Сытно поев, ребятишки заперли мазанку и припустили к самому первому подворью у подножия горы, где жил травник Ци.

В такой ранний час семейство лекаря только-только поднялось. Отворивший дверь Мо-фулан слегка обомлел:

— А, паренёк Чэн!

Окинув юношу взглядом, он перевёл взор на его голову:

— За снадобьем пришёл, траву на ране сменить?

Если бы Мо-фулан не напомнил, Вэй Чэн и вовсе забыл бы о разбитом затылке. Юноша послушно кивнул.

Мо-фулан впустил гостей в дом и, пока они шли к горнице, ласково погладил Горшочка по щёчке:

— А малютка-то за пару дней как похорошел! Личико беленькое, черты точёные — не знай я наверняка, решил бы, что гээр растёт.

Горшочек против Мо-фулана ничего не имел, а потому лишь смущённо притих, позволяя гладить себя по мягкой щёчке.

Лекарь Ци отложил ступку, осмотрел рану на голове Вэй Чэня и удовлетворенно кивнул:

— Взлаживается! Сегодня присыплю толчёным зельем, и больше менять не придётся.

— Спасибо вам, дядюшка Ци, — поблагодарил Вэй Чэн.

Заметив, что лекарь готовится приложить свежую примочку, юноша помялся и тихо спросил:

— Дядюшка, я хотел спросить кое-о-чём...

— Спрашивай, — отозвался тот, бережно присыпая рану целебным порошком.

— Вот если... если одна штука стоит восемьдесят медяков, а всего таких штук тридцать шесть... Сколько это в медяках выйдет?

Лекарь Ци не заподозрил подвоха и сразу выдал ответ:

— Две тысячи восемьсот восемьдесят монет. Стало быть, целых два ляна серебра да ещё восемьсот восемьдесят медяков сверху.

— К чему это ты? — ухмыльнулся травник. Ему и в голову не могло прийти, что парень ведёт речь о самцах-золотышах. — Устному счёту захотел обучиться? Уж не в торговлю ли метишь?

Два ляна и восемьсот восемьдесят медяков! Да плюс за самок две тысячи! Это же... четыре ляна серебра и восемьсот восемьдесят монет!

Почти пять лянов серебра! Пять лянов! Недаром же этих лягушек кличут золотышами!

Кабы скопить ещё половину этой суммы, хватило бы на целый му пахотной земли. А уж с землёй они с Горшочком навек позабыли бы о голоде! Впрочем, откладывать эти деньги на надел сейчас нельзя. Нужно сшить Горшочку тёплый халатик, купить ему всякой вкуснятины, прикупить кое-какую утварь для дома... Да и Новый год на носу — без праздничных припасов не обойтись.

Поостерегшись выдать своё буйное ликование, Вэй Чэн с трудом подавил дрожь в голосе:

— Всё так, дядюшка Ци. Хочу счёту научиться. Наготовлю сушняка на продажу — так хоть буду знать, сколько просить, чтоб хитрые перекупщики не обсчитали.

Травник на мгновение задумался, а после проговорил:

— Что ж, выкроешь свободную минутку — прибегай. Научу тебя кое-какой арифметике.

— Спасибо вам огромнейшее, дядюшка Ци! Я буду стараться изо всех сил!

— Счёт — дело нехитрое, а ты парень смышлёный, быстро навостришься, — молвил лекарь, поворачиваясь, чтобы выбросить использованные тряпицы.

Вэй Чэн опустил голову и судорожно сжал кулаки. На душе скребли кошки — нехорошо выходило перед лекарем. Хоть юноша и знал, что дядюшка Ци с Мо-фуланом — люди добрейшей души, он всё же не решился проболтаться о золотышах. После того как Цинь-ши бессовестно прибрала к рукам его замок долголетия, Вэй Чэн накрепко усвоил: серебро — вещь сколь заманчивая, столь и опасная. Из-за него даже родные по крови люди готовы перерезать друг другу глотки. Что уж говорить о чужих? Он вовсе не сомневался в доброте обоих ашуров, но считал, что в делах, касающихся звонкой монеты, лишний язык — к беде.

Вот выручит медяки за улов — обязательно купит им гостинцев в благодарность!

Решив так, юноша немного успокоился. Выйдя во двор поискать малыша, он заметил, что Горшочек уселся на корточки возле колодца и во все глаза смотрит, как маленький гээр — ростом чуть повыше его самого — чистит зубы.

«Точно! Надо ещё прикупить зубного порошка да щёточку!»

Летом и осенью Вэй Чэн обходился ивовыми листьями, а зимой жевал сушёные листья баба. Достать их было непросто. Осенью ему посчастливилось набрести на небольшой куст, да вот беда — старуха Фан заметила и прибрала почти всё себе. Ему досталась жалкая горстка, которая закончилась ещё до того, как они с Горшочком сбежали из дома Вэй.

— Горшочек! — окликнул брата Вэй Чэн. — Пойдём домой!

Малыш поднялся и, забавно переваливаясь, подбежал к юноше. Взволнованно размахивая ручонками, он обиженно пролепетал:

— А он сказал... у него изо рта сладко пахнет, а у Горшочка — нет!

— Наговаривает он, — ласково улыбнулся Вэй Чэн. — У тебя тоже очень вкусно пахнет.

Каждое утро после завтрака он протирал ротик малыша талой водой. Почему не до еды? Да потому что кроха, едва проснувшись, сразу требовал поесть! Впрочем, эту привычку надо бы искоренять.

Погладив кудрявую головку брата, Вэй Чэн прошептал ему на ушко:

— У нас теперь есть монетки, маленький мой! Брат тебе всё-всё купит. И зубной порошок со щёточкой, и душистое снадобье, и тёплый ватник, и картошечку, и много-много всякой вкуснятины!

Едва услышав про картошку, Горшочек расплылся в счастливой улыбке, блеснув ровным рядком мелких белых зубок:

— Ура, ура! Хочу картошечку!

Вэй Чэн со смехом потормошил его за нос:

— Эх ты, глотка ненасытная! В твоей глупой головёшке, небось, одна картошка и крутится!

— Вовсе не одна! — Кроха задрал мордашку, подставляя нежное белое личико ласковым лучам утреннего солнца. Щурясь от света, он крепко обнял юношу за ногу: — Там ещё братик есть! Братика намного больше, чем картошки!

В груди у Вэй Чэня разлилось щемящее тепло. Подхватив малыша на руки, он пошагал к их скромной мазанке.

***

Весь день лягушки просидели в кадушке с талой водой. На следующее утро Вэй Чэн взвалил на плечи заплечную корзину, взял Горшочка за руку и отправился к выезду из деревни — ждать возовую повозку.

Снизу в корзине у него покоилась плетёнка с уловом, прикрытая толстым слоем сухой травы, а сверху лежал вязаный сушняк. В руке юноша нёс ещё одну охапку тонких веток. Топора у него не водилось, поэтому приходилось собирать в лесу валежник потяжелее да перебивать его кайлом — на заготовку этих дров ушло немало сил.

В деревне имелось всего две воловьи телеги. Одна принадлежала старосте, а вторая — старику Чэню. Его вол отслужил своё: с годами животное отяжелело, ноги начали сдавать, и пахать на нём стало невозможно. Вот старик и приспособил старого вола возить сельчан в городок. За проезд брал по одному медяку с души — стало быть, два медяка в оба конца.

Когда Вэй Чэн с Горшочком подошли к деревенской окраине, на телеге уже расположилось несколько человек. Старик Чэнь окинул ребятишек взглядом:

— Едете?

— Едем, — кивнул Вэй Чэн.

Он уже собирался прислонить сушняк к колесу и усадить Горшочка на доски, как вдруг со стороны деревни раздался визгливый бабий крик:

— Погоди! Погоди, старик, не уезжай!

Старик Чэнь причмокнул губами и недовольно буркнул:

— Мест нет! Завтра раньше вставать надо!

Вэй Чэн помог Горшочку устроиться поудобнее, а сам уселся рядом, прижав вязанку к груди. Оглянувшись, он обомлел: к телеге прибежали не кто иные, как Цюаньцзы с матерью. Мальчишка мазнул по нему беглым взглядом и тут же отвернулся, будто вовсе не заметил.

— Да что ж ты, старик Чэнь! — запричитала матушка Цюаньцзы, тяжело дыша и прижимая руку к пышной груди. — Ты б сначала спросил у паренька Чэня, есть ли у него хоть медяк за душой! Продаст он свои гнилые деревяшки или нет — ещё бабушка надвое сказала, а ты задарма его везти собрался! У нас-то с сыном монеты при себе, сполна заплатим!

Старик Чэнь замешкался и с сомнением перевёл взор на Вэй Чэня.

Юноша и бровью не повёл. Запустив руку за пазуху, он выудил две монетки и протянул старику:

— У меня как раз есть два медяка. Назад пешком вернёмся.

На обратном пути им предстоит нести кучу покупок, да и ехать в деревенской телеге с мешком денег — значит навлечь на себя беду. О продаже золотышей никто в деревне прознать не должен.

Старик Чэнь ловко звякнул медяками, пряча их в закрома халата, взмахнул кнутом и затянул по-деревенски:

— Но-о, милая, пошла-а!

— Эй! Эй, ты куда?! — Матушка Цюаньцзы, не веря своим глазам, пробежала пару шагов вслед за тронувшейся телегой.

— Ладно тебе, матушка, завтра съездим, — Цюаньцзы насилу удержал её за рукав. — Забыла, что ли, про того подкидыша, которого Вэй Чэн подобрал...

Женщина раздосадованно топнула ногой и пустилась бранью им вслед:

— Чтоб вам провалиться, окаянные! Посмотрим, как вы до городка доедете, чтоб у вас телега на полпути перевернулась!

Не прошло и получаса, как неспешно покачивающаяся повозка доставила их в городок.

Горшочек впервые очутился в столь людном месте. Глядя на суетящихся прохожих, на бесконечный ряд лавок с развалами торговцев, вытянувшийся вдоль запруженной улицы, малыш вольно-невольно сжал губки. Глазёнки его округлились от изумления, но вместе с тем на душе сделалось боязно. Он судорожно вцепился в пальцы Вэй Чэня, не смея отпустить ни на мгновение.

— Не бойся, кроха, держись за брата, — прошептал юноша.

По правде сказать, сам Вэй Чэн выбрался в городок лишь во второй раз. Вид шумящей, бурлящей жизни пугал и завораживал его одновременно, вызывая трепет в груди. Но он был старшим и не имел права проявлять слабость перед малюткой.

К тому же неподалёку крутились деревенские, а потому сразу бежать в аптеку за уловом было нельзя. Пришлось неторопливо брести вдоль торговых рядов, озираясь по сторонам да потихоньку выкрикивать, подражая местным зазывалам: «Сушняк! Кому сушняк на растопку?».

Вскоре они забрели в съестной переулок. Неподалёку умелец выдувал из карамели сахарные фигурки: янтарные хрюшки, зайчики да обезьянки выходили у него словно живые. По соседству торговец продавал засахаренный боярышник на палочках — пухлые снопы из соломы были густо утыканы алыми ягодами, блестевшими на солнце глянцевой глазурью. Даже издали долетал их искушающий, кисло-сладкий аромат. Чуть подальше над жаровней калились свежевыпеченные клейкие коржики: алые, золотистые, белоснежные, густо присыпанные дроблёной ореховой крошкой. Сладкое благоухание распаренного клейкого риса, смешанное с густым духом поджаренных ядер, одурманивало настолько, что оба ребятишки замерли на месте, не в силах сделать и шага.

У этих лавок толпилось множество народа — и взрослых, и детворы. Мо-фулан на днях дал юноше двадцать медяков. Шесть Вэй Чэн отдал матушке Доумяо, два заплатил за воз... Выходило восемь, так что на руках оставалось двенадцать. По-хорошему, парочку монет следовало отложить на обратную дорогу, на ту же телегу. Стало быть, полакомиться они могли ровно на десять медяков.

— Горшочек, ты чего бы съесть хотел?

Малыш сглотнул слюну, спрятал ручонки в рукава и закрутил головой:

— Не надо, не надо! Давай картошечки купим!

«И ведь сам чуть слюной не давится, а всё о картошке печётся!»

Видать, в разумении Горшочка ничего дешевле да сытнее картошки на свете не водилось.

Вэй Чэн огляделся по сторонам и тихонько шепнул крохе:

— Ты сначала выбери самое-самое вкусное, а как брат продаст лягушек, мы ещё за другими лакомствами вернёмся.

— Правда можно? — Зажглись глазёнки у малыша.

— Ну конечно!

Горшочек ткнул пухлым пальчиком в сторону засахаренного боярышника:

— Хочу... Вот этот хочу!

— Ладно, сейчас купим.

Вэй Чэн сначала поглядел, как покупают другие, а потом подошёл к торговцу:

— Почём боярышник?

Лоточник добродушно ухмыльнулся:

— Три медяка за связку, а две отдам за пять!

Юноша помялся мгновение, выудил монеты и протянул продавцу:

— Давайте две.

— Вот и ладно! — Торговец с радостью цапнул медяки. — Выбирай сам, какие душа пожелает!

Вэй Чэн нагнулся и подхватил Горшочка на руки. Малыш с горящими от восторга глазами долго вглядывался в сноп соломы, а потом ткнул в самую середину — туда, где висели две самые крупные, налитые алые ягоды. И ведь как ловко у него получилось! Крошечные пальчики пролезли между прутьями, и он в мгновение ока выудил две щедро облитые прозрачным сиропом связки.

Торговец аж языком цокнул. Отборный боярышник он нарочно упрятал поглубже, чтоб не сразу достали, а тут на поди — у мальца и глаз острый, и ручонка юркая! Впрочем, сердиться лоточник не стал: товар всё равно на продажу, пусть крупный, пусть мелкий. А кабы не продал — так сам бы домой отнёс, сынишку порадовать.

Спустив Горшочка на землю, Вэй Чэн повёл его прочь из съестного ряда. В руках у юноши покоилась охапка сушняка, за спиной висела корзина — с такой ношей лакомиться на ходу неудобно, а потому обе палочки он отдал малышу.

Заметив, что кроха не торопится кусать, Вэй Чэн улыбнулся:

— Чего же ты не ешь?

Горшочек сглотнул слюну и довольный-предовольный пролепетал:

— Надо с братиком подождать! Вместе кушать вкуснее!

— А ты сперва за брата попробуй, — со смехом молвил Вэй Чэн. — Кушай, кушай! А ежели невкусно окажется, вернёмся да с торговца спросим.

У этого маленького сластёны глаза чуть на лоб не вылезли от вожделения, слюнки текли рекой, а всё одно терпел, ждал старшего!

Горшочек сладко вздохнул:

— Ну ладно... Я только чуть-чуть... попробую.

Он осторожно прикусил ледяную глазурь, и его чёрные глазёнки мигом вспыхнули:

— Сладкая!

Затем надкусил саму ягоду — и тут же сморщился так, будто лимон проглотил, да и язычок от кислоты перестал слушаться:

— Ки-ислая!

Вэй Чэн едва удерживался от смеха — с этим малюткой точно со смеху сойдёшь. Едва сдерживая улыбку, юноша спросил:

— А ты попробуй из второй связки!

Горшочек послушно надкусил вторую палочку, проделав всё то же самое, и с искренним изумлением воскликнул:

— А у братика — сладкая!

— А братик как раз кисленькое любит, — ласково усмехнулся Вэй Чэн. — Так что тебе — сладкая, а мне — кислая.

Малыш склонил головку набок:

— Правда-правда?

— Правда. — Вэй Чэн свободной рукой погладил кроху по кудряшкам. — Ешь давай, а мне пора лягушек продавать.

Вэй Чэн понятия не имел, какая из местных аптек получше да почестнее, но сообразительности ему было не занимать. По пути он осторожно расспрашивал прохожих: мол, сам из бедноты, нуждоутоляющее снадобье для бабушки требуется, да вот беда — не знает, хватит ли двух вязанок сушняка, или в аптеке его с порога вытолкают. Сердобольные горожане охотно делились советами: кто хвалил добрый нрав одного хозяина, кто указывал на низкие цены в другой лавке, а кто предостерегал от заносчивых торговцев, что на порог не пускают бедноту...

Из всех названий Вэй Чэн накрепко запомнил одно — «Зал Цзиминь».

Переспросив ещё пару раз дорогу, он привёл испачкавшегося в сиропе Горшочка к нужной аптеке.

Едва ступив за порог, юноша ощутил густой, пряный аромат сушёных трав. Сама лавка оказалась невеликой: больных у лекаря толпилось немного, а за высокой стойкой сидел юный аптекарский ученик и бубнил под нос какую-то мудрёную книгу.

Заметив вошедших ребятишек, мальчишка тут же выскочил навстречу:

— За снадобьем пришли или на осмотр к лекарю?

Вэй Чэн огляделся по сторонам и сбавил голос до шепота:

— Я принёс кое-что на продажу. Возьмёте?

Ученик окинул его пристальным взглядом:

— Травы, что ли, собрал? Какое зелье принёс?

— Не травы, — ещё тише проронил Вэй Чэн. — Золотышей.

Едва услышав это слово, аптекарский мальчишка вытаращил глаза. Поспешно воровато оглянувшись, он шепнул:

— Сюда иди, за мной.

Вэй Чэн на мгновение замешкался, но все же крепче сжал ручонку Горшочка и шагнул за учеником за плотную занавесь.

В заднем покое стоял полированный деревянный стол с двумя резными креслами, а по бокам примостилось несколько табуретов.

— Посидите пока, — бросил мальчик и крикнул в глубину дома: — Наставница! Наставница, скорей идите сюда!

Спустя мгновение за дверью отозвался женский голос:

— Иду!

Дверь отворилась, и перед Вэй Чэнем предстала молодая женщина лет двадцати в простом сером халате.

— Это наша молодая хозяйка, лекарь Чжун, — представил её ученик.

Лекарь Чжун скользнула взглядом по ребятишкам, задержалась на разбитом лбу Вэй Чэня и недоуменно повернулась к мальчишке:

— Заболели, что ли?

— Да нет же! — Ученик прильнул к её уху и горячо зашептал.

Глаза лекаря Чжун засияли, а на губах вспыхнула улыбка:

— В самом деле? А ну-ка покажи!

Вэй Чэн сдвинул вязанку дров, отгреб сухую траву и достал со дна корзины увесистую ивовую плетёнку.

Лекарь Чжун с нетерпением откинула крышку и ахнула:

— Ого! Да тут отборный товар! Качество — пальчики оближешь!

Окинув взглядом Вэй Чэня и замазанного сладкой глазурью Горшочка, женщина едва сдержала смешок. Покашляв в кулак, она проговорила:

— А где же ваши взрослые? Товар-то не из дешёвых, о цене переговариваться надо — ты и не поймёшь ничего.

— Батюшка занемог, выйти не может, — отрезал Вэй Чэн. — Вы берёте, лекарь Чжун? Если нет, то...

— Беру! Отчего ж не взять! — перебила та. — За самца даю восемьдесят медяков, за самку — двести. Ведаешь такую цену?

— Ведаю, — кивнул юноша. — Десять самок да тридцать шесть самцов. Выходит ровно четыре ляна серебра и восемьсот восемьдесят медяков сверху.

— Ого, да ты ещё и считать умеешь! — похвалила лекарь Чжун и повернулась к ученику: — Ступай, отсчитай четыре ляна да девятьсот медяков.

Вэй Чэн в изумлении воззрился на неё.

— Спрашивать, где наловили да откуда сами, не стану, — пояснила лекарь Чжун. — А двадцать медяков сверху накидываю оттого, что снадобье сие нынче в великой цене — дворец его зимой к царскому столу требует. Будут ещё лягушки — неси мне! Сколь бы ни принёс, округлять буду в вашу пользу, а кабы товар ещё лучше окажется — и по десятку медяков на штуку прибавлю, за мной не заржавеет.

Вэй Чэн не стал давать опрометчивых обещаний:

— Я передам ваши слова батюшке.

Пока ученик ходил за серебром, лекарь Чжун успела рассказать Вэй Чэню немало полезного про золотышей. Мовила, что сию древесную лягушку ещё зовут снежной жабой — польза от неё великая, и лекарственная, и питательная. Знать из столицы за ними охотится: говорят, омолаживают они да жизни года прибавляют. Летние да осенние лягушки тоже хороши, но самые ценные — зимние, ибо брюшко у них жиром наливается. Да только ловить их зимой — мука смертная, глушь да лютый хлад. Наказывала она и молодь не трогать, в ручьи отпускать, да не ловить попусту слишком часто — всему-де свой черёд да мера нужна...

***

Выйдя из аптеки, Вэй Чэн одной рукой держал Горшочка, а второй крепко сжимал живот, корчась и супя брови так, будто его одолела лютая резь.

На самом же деле животом он не страдал — просто боялся дурного глаза. Четыре с половиной ляна серебра покоились в потаённом поясе на брюхе, а остаток — четыреста медяков — юноша разделил: часть спрятал на дно корзины, а пару монеток сунул в кулачок Горшочку.

Малыш тоже заметно нервничал. В лавке он поинтересовался, сколько это — пять лянов, на что красавица-лекарь с улыбкой ответила: «Целых три воза сладостей купить можно!».

— Пирожки! С пылу с жару пирожки! С мясом — по три медяка, с овощами — по два! — разносился над торгом зазывный клик. На прилавке возвышались пухлые, белоснежные паровые пирожки-баоцзы.

Вэй Чэн нагнулся к малышу:

— Горшочек, проголодался? Хочешь пирожков?

Заметив, что у лотка толпится народ, юноша тихонько шепнул:

— Сколько захочешь, столько и бери! Иди, не бойся.

Малыш немного робел, но, встретив ободряющий взгляд брата, всё же несмело подошёл к торговцу. Став на цыпочки, он вытянул один пухлый пальчик:

— Мне...

Продавец добродушно ухмыльнулся:

— Что, малец, один пирожок желаешь?

— Вовсе нет! — пискнул Горшочек. — Десять хочу!

Нынче у него, у Горшочка, есть собственные монетки! Купит целых десять пирожков: пять с мясом да пять с овощами! А бросаться деньгами — боже упаси, ни за что на свете!

http://bllate.org/book/15346/1372669