Глава 17 «Деньги, денежки, мои кровные!» Чу Чжаохуай едва не завыл от досады. Почему в столице разрешены азартные игры, а в Цзяннани об этом правиле никто и не слыхивал? Лишь вдоволь настрадавшись по упущенной выгоде, он осознал смысл слов Цзи И и слегка прищурился. «Распознал подмену по мастерству в игре?» Лекарь и представить не мог, что проколется на такой мелочи. Не зная наверняка, не заманивает ли его Шицзы в ловушку, Чу Чжаохуай настороженно бросил: — А что, если я просто усердно тренировался несколько месяцев и мой навык вырос? Цзи И, ожидавший, что тот будет упорствовать до последнего, выложил свой главный козырь: — Тогда, быть может, рискнешь снять повязку? Чу Чжаохуай: «...» На это он точно пойти не мог. Опасаясь, что наследник велит слугам сорвать с него «маску» силой — и тогда он окончательно потеряет лицо, — юноша постарался придать голосу уверенности: — Раз ты такой догадливый, почему же вчера не доложил Ванъе? Цзи И мгновенно вспыхнул, и в его взгляде промелькнула почти яростная досада: — Тебе-то что! Не поздно сделать это и сейчас! — О-о, — Чу Чжаохуай понимающе кивнул. Кажется, маленький наследник всё еще помнил добро и не забыл, как лекарь заступался за него вчера. Иначе он бы уже давно во всю ивановскую раструбил Цзи Сюню о своих подозрениях. Чжаохуай, словно внезапно обессилев, снова опустился на сиденье и вернулся к своим фениксовым апельсинам. — Ну что же, — проговорил он, — тогда присаживайся и жди. Ванъе должен скоро вернуться. Цзи И опешил. Почему этот человек не бьется в истерике, не рыдает и не умоляет сохранить всё в тайне? Его отец — далеко не праведник. Прознай он, что Шицзы подменили, в гневе мог бы и голову с плеч снести. Юноша нахмурился: — И ты даже не попытаешься оправдаться? — Оправдаться? В чем? — Чжаохуай своими тонкими, изящными пальцами неторопливо очищал апельсиновую дольку от белых волокон. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, на ходу сочиняя небылицы. — Если даже ты заметил странности, неужели Ванъе, с которым мы делим кров и пищу, ничего не заподозрил? Цзи И нахмурился еще сильнее: — Мой отец... Цзи Сюнь еще с юности страдал недугом — он не запоминал лиц, а после тяжелого ранения и помрачения рассудка его память и вовсе стала давать сбои. То, что он не узнал «Чу Чжаоцзяна», было вполне естественно. Однако помыслы князя всегда были окутаны тайной. А вдруг он и впрямь давно раскусил Чу Чжаохуая, но молчал, выжидая и строя свои планы? Заметив, что Шицзы погрузился в глубокие раздумья, лекарь едва слышно выдохнул. Не стоило говорить слишком много — пусть тот сам дорисовывает картину в своем воображении. В этот момент Лян Фан, доселе хранивший молчание, внезапно произнес: — То, что Ванъе может знать правду — это одно. А вот расскажет ему Шицзы об этом или нет — совсем другое. Цзи И поднял на него взгляд: — Что ты имеешь в виду? Взор Чу Чжаохуая помрачнел. — Даже если Ванъе всеведущ и проницателен, это никак не мешает Шицзы донести на этого господина, — голос Лян Фана был слаб, ему приходилось делать паузы, но слова били не в бровь, а в глаз. Мысли Цзи И, запутавшиеся в сетях собеседника, мгновенно прояснились. Он гневно воззрился на лекаря: — Чуть не попался! Ты едва не обвел меня вокруг пальца! Чу Чжаохуай: «...» Он, склонив голову набок, внимательно посмотрел на Лян Фана. Тот ответил ему вежливым, мягким взглядом. Человек, сумевший прожить в столице столько лет на правах заложника, по определению не мог быть таким безобидным, каким казался с виду. Цзи И продолжал кипятиться: — И не надейся меня снова одурачить! Вчера я простил тебя в благодарность за помощь, но сегодня... — Как давно Лян-шицзы отравлен? — перебил его Чу Чжаохуай. Лян Фан вздрогнул. Цзи И тоже замер, не понимая: — О чем ты болтаешь? С чего Лян Фан должен быть отравлен? — Я проверил его пульс. Это медленно действующий яд, — спокойно произнес Чжаохуай. — Сонливость — лишь верхушка айсберга. Если не начать лечение сейчас, со временем его жизненные силы просто иссякнут. Тогда и бессмертные не помогут. Лицо Цзи И мертвенно побледнело. Он рывком вскочил, собираясь что-то прокричать, но ослабшие ноги подвели его — юноша снова с громким «плюх» рухнул на колени. Оказавшись на полу, Шицзы не утратил запала: — Ложь и провокация! Лян Фан — наследник Учан-вана, он живет в усадьбе, пожалованной самим Императором! Как бы он мог... Договорить он не успел — какая-то мысль заставила его осечься. Лицо юноши внезапно перекосилось. Чу Чжаохуай, которому не было дела до придворных интриг, сразу перешел к сути: — Я вылечу Лян-шицзы, а ты еще полмесяца не будешь раскрывать мою тайну. Цзи И всё еще пребывал в оцепенении. Лян Фан, кутаясь в белоснежную накидку, помог другу подняться. Он сидел неподвижно, сжимая в руках грелку, и не проронил ни слова. Увидев его состояние, Шицзы всё понял без лишних объяснений: — Ты... ты давно знал? — Знал, — Лян Фан вздохнул, видя, как испуган его друг. — В прошлом году отец тайно прислал ко мне человека. Прибывший лекарь осмотрел меня и сказал, что я отравлен. И что противоядия нет. Цзи И, обуреваемый гневом и тревогой, снова подскочил и, стоя на коленях, выдохнул: — И почему ты мне ничего не сказал?! — А какой в этом прок? — безучастно отозвался Лян Фан. — Жизнь и смерть во власти судьбы. — Ах ты!.. Кое-как добравшись до кресла, юноша вцепился в руку Чжаохуая, очищавшего апельсин. Схватившись за последнюю соломинку, он спросил: — Ты... ты и впрямь сможешь его исцелить? Чу Чжаохуай мастерски принял вид великого мастера: — Пустяковое дело. — Что тебе нужно взамен? — голос Шицзы был суров. — Я отдам что угодно. Чу Чжаохуай мгновенно спустился с небес на землю и деликатно кашлянул: — Вчерашние выигрыши... — Всё верну до последней монеты, — отрезал Цзи И. Лекарь едва не расплылся в улыбке до ушей. К счастью, повязка скрывала его лицо, избавляя от позора. Лян Фан, однако, был настроен скептически: — А И, не верь ему. Лекари говорили, что этот яд подмешивали в пищу годами. Он пропитал всё тело, его невозможно изгнать окончательно. — Мы всё равно попробуем, — твердо сказал Цзи И. Лян Фан лишь смиренно вздохнул. Личность этого человека оставалась загадкой, а он вот так запросто обещал исцелить от смертельного яда. Только такой простодушный человек, как Шицзы, мог так легко повестись на подобные речи. Цзи И глубоко вздохнул и пристально посмотрел на Чу Чжаохуая: — Если спасешь Лян Фана, я стану твоим должником. Считай, что моя жизнь принадлежит тебе — проси чего хочешь. Но если ты лжешь... — То доложишь отцу, и он велит изрубить меня на куски, — закончил за него Чжаохуай. — Идет. — А И... — Лян Фан попытался вмешаться. Но Шицзы не слушал его. Он сам очистил апельсин и протянул лекарю: — С чего начнешь? Чу Чжаохуай мигом проглотил угощение, отряхнул ладони и велел принести кисть и бумагу. Единым росчерком он начертал рецепт. По привычке он уже замахнулся, чтобы поставить внизу свою настоящую подпись. Вовремя спохватившись, он густо замазал два иероглифа, подул на чернила и протянул листок Цзи И. — Пусть принимает это три дня. Затем я приступлю к иглоукалыванию, чтобы вытянуть остатки яда. Юноша внимательно изучил рецепт. Обычные травы, ничего примечательного. Шицзы попытался разобрать зачеркнутые знаки: — Бай... хм, Цзи? Это иероглиф «Цзи»? Нужно ли добавлять Бай Цзи? Чу Чжаохуай поперхнулся: — Кхм! Нет-нет, не нужно. За то время, пока они говорили, Лян Фан, утомленный болезнью, успел задремать в кресле. Его лицо казалось пугающе бледным. Цзи И всмотрелся в черты друга: губы Лян Фана и впрямь были непривычно светлыми, с едва заметным синюшным отливом. Действительно, симптомы отравления. — В этом рецепте есть одна редкая трава, которую трудно достать, — Чжаохуай зашел в кровать-альков и принялся рыться в своем старом комоде. — Вот, держи, этого хватит на три дня. Но учти — это не подарок. С тебя пять лянов серебра. Цзи И пошел следом за ним и, оказавшись внутри этой роскошной «комнаты в комнате», едва не выронил челюсть от изумления. Эта кровать... Пару лет назад он на свой день рождения робко просил отца о такой же, но Цзи Сюнь отрезал, что достать ее слишком хлопотно, и просто откупился очередным поместьем. А теперь он так легко отдал ее чужаку?! Внутри алькова всё было устроено с невероятным изыском и вниманием к деталям. Лишь серый комодик Чу Чжаохуая в углу казался здесь инородным телом. Старый, потертый, с вырезанными на крышке словами: «Долгие лета». Цзи И терпел, сколько мог, но любопытство взяло верх: — Ты и мой отец... Неужели слухи — правда? Чу Чжаохуай, увлеченно перебиравший мешочки с лекарствами, рассеянно бросил: — Какие еще слухи? — Ну... — юноша замялся: говорить вслух о городских сплетнях было неловко. Собравшись с духом, он пробормотал едва слышно: — Сегодня с утра вся столица только об этом и гудит. Говорят, отец души в тебе не чает и окружил такой заботой, что ты в порыве благодарности решил пожертвовать собой ради продолжения рода Цзин-вана. Чу Чжаохуай: «...» Лекарь на мгновение замер, а затем медленно поднял голову: — Что? Уже... уже все об этом знают? — Весь город. Чжаохуай оторопел. Неужели три ляна серебра заставили тех двоих так усердно трудиться день и ночь? Знай он, что они настолько талантливы в распространении слухов, даже не стал бы торговаться. Протянув снадобье Шицзы и заметив его пытливый взгляд, Чу Чжаохуай сухо кашлянул и, пересилив себя, выдавил: — Ну... допустим, правда. Цзи И шумно выдохнул, глядя на свою новоявленную «матушку» неописуемо сложным взглядом. Чжаохуаю стало не по себе под этим взором, и он поспешил выпроводить гостя, на ходу бросая оправдания: — Да-да, я без памяти влюблен в твоего отца, верность до гроба и всё такое. А теперь иди, отведи Лян Фана, пока он не простудился окончательно... Но стоило им выйти из алькова, как слова застряли у него в горле. Цзи Сюнь сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Он, не поднимая головы, лениво перебирал шесть медных монет. Тонкий звон металла эхом разносился в тишине. Неизвестно было, как долго он здесь находится и сколько успел услышать. Заметив, что они вышли, князь медленно поднял взгляд. В уголках его глаз таилась усмешка: — О чем это вы так увлеченно беседовали? Чу Чжаохуай: «...» Цзи И при виде отца мгновенно оробел и склонился в поклоне: — Отец. Лицо Чжаохуая залило краской. Сердце предательски забилось: его только что поймали на распространении небылиц о самом Цзи Сюне. Пытаясь сохранить остатки самообладания, он притворился, будто ничего не произошло: — Ванъе вернулся. Цзи Сюнь лениво хмыкнул. Чжаохуай, страшась очередной порции сарказма, поспешил сменить тему: — Ванъе снова лишили жалованья? Шицзы едва глаза не выронил. «Разве такое можно спрашивать?!» — Вычли за три месяца, да еще поручили одно дельце, — Цзи Сюнь ничуть не рассердился, ответив на редкость мягко. — Но Ванфэй не стоит беспокоиться. Пусть жалованья у меня нет, но богатств усадьбы с лихвой хватит на то, чтобы Ванфэй смог продолжить наш род. Чу Чжаохуай: «...» http://bllate.org/book/15341/1372780