Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: 32. Тысяча клинков

Перевод и редакция LizzyB86

Густой лес до самого горизонта волнами колыхался под порывами ветра. В этом древнем лесу стволы деревьев были настолько широкими, как бочки, что требовался обхват двух или трех взрослых мужчин, чтобы полностью объять их. А их листья в тёплое время года разрастались и переплетались с листьями соседних деревьев настолько плотно, что образовывался покров, сквозь который лишь изредка пробивались один-два луча солнца.

Подобно обезьяне, превосходящей в ловкости даже своих сородичей, Сяхоу Лянь ловко прыгал с ветки на ветку. Он точно знал, какую ветвь выбрать, за какую ухватиться и с какой даже с закрытыми глазами можно спрыгивать. Перемещаясь таким вот необычным способом, очень скоро он оказался у широко раскинувшегося кладбища. На нём теснилось не меньше сотни надгробий и столько же изломанных клинков. Они стояли в лесу, прижавшись друг к другу: одни, прислоненные к деревьям и покрытые птичьим помётом, да опавшей листвой; другие, расколотые пополам, рядом с гниющими плодами; третьи же, хоть и лучше всех сохранившиеся, заброшенные и никем не посещаемые.

Это был могильник всех убийц Целаня, чьи останки удавалось отыскать. На их надгробиях вырезали, скольких людей убил покойник, кого и за что, а также кто лишил его жизни. Прямо подле них втыкали мечи, что при жизни служили своим хозяевам, а после смерти сопровождали их в загробный мир. Большинство клинков давно проржавели, и казалось, что их можно сломать одним тычком.

В детстве Сяхоу Лянь боялся этого места. Здесь покоились отъявленные негодяи, злодеи, чьи имена гремели на весь мир и чьи мечи были по рукоять обагрены кровью. Ему чудилось, что это место кишит мстительными духами или призраками, пришедшими с чужбины, дабы взыскать долг. Словом, место было недобрым. Но позже он убедился в том, что это всего лишь заброшенное кладбище.

Убийцы Целаня чаще всего не имели ни родителей, ни детей, ни жён. Никто не навещал их могилы, не убирал и не чинил их. Это место было даже хуже придорожных могил, однако сегодня спрыгнувший с дерева и вставший у края могильника Сяхоу Лянь не просто так явился сюда. Он трижды почтительно поклонился, прежде чем начать говорить:

— Уважаемые старшие, братья, герои и добрые друзья! Я, Сяхоу Лянь, младший из двенадцатого поколения убийц, ученик Будды Смертоносного Сердца пришёл сюда. Скоро я отправлюсь в Хуэйчжоу за головой старого генерала. У меня нет подходящего оружия, и я пришёл позаимствовать клинок. Как говорится, в цзянху все мы братья, а в Целане так тем более. Прошу, не гневайтесь! Я буду беречь ваш клинок, протирать его утром и вечером, а по ночам приносить в жертву курицу, утку или рыбу. Простите еще раз, если потревожил!

Закончив с поклонами, Сяхоу Лянь обошёл могильник по краю. Внутрь он не заходить не рискнул, ибо пролежавшие там невесть сколько лет мечи могли сломаться прямо в бою, и тогда ему наступил бы конец. Зато у самого края стояло новое надгробие, а рядом клинок с прямым лезвием и чёрной эбеновой рукоятью. По мужски сдержанный, но с внутренним сиянием.

Тан Лань, хозяин меча, погиб в первый месяц прошлого года, когда его окружили и зарубили враги. Сяхоу Лянь пару раз видел этого молчаливого, сурового человека на праздновании Нового года. Поговаривали, что, будучи отступником из клана Тан, тот был спасен настоятелем и принят им в Целань. Свой довольно приметный меч свой убийца получил еще при жизни, на нем то он и остановил свой выбор, поклонившись перед могилой:

— Уважаемый Тан Лань, ваш младший товарищ осмеливается позаимствовать ваш клинок. В будущем я буду ухаживать за вашей могилой и приносить жертвы. Вот немного бумажных денег, что я принёс. Не скупитесь там, купите себе служанку или что пожелаете. Если что-то понадобится: еда, вещи, что угодно, дайте знать через вещий сон, я всё сожгу для вас.

Итак, после того, как бумажные деньги были сожжены, Сяхоу Лянь вытер руки об одежду, поднялся и потянул за клинок. Тот оказался тяжёлым, глубоко вонзённым в землю. Он осторожно потянул его вверх, но, сам не зная как, случайно повернул рукоять. Из её конца вдруг вылетела тонкая, как волос, ледяная игла и, едва не задев нос, вонзилась в ветку над ним. Мальчишка от неожиданности отпрянул, выпустил оружие и упал на задницу перед могилой Тан Ланя. На его лезвии было выбито два иероглифа: «*Цяньцзи».

*Цяньцзи — Тысяча механизмов.

— Цяньбэй, если не хотите одалживать клинок, так и скажите, зачем покушаться на мою жизнь? Но знайте, я упрямый. Не дадите, а я всё равно возьму! — обтерев руки, Сяхоу Лянь яростно крутил рукоять до тех пор, пока все иглы до единого не выстрелили.

Только тогда он вытащил меч, убрал его в кожаный мешок, закинул за спину и отправился обратно. Гора была огромной, с терявшейся в небесах вершиной и деревней Целань, где жили обучавшиеся владению мечом крестьяне и дети, у подножия. Иногда убийцы спускались в деревню за припасами по извилистой тропе, что также вела  до самого храма на склоне горы. Разбросанные вокруг храма хижины убийц, если ночью глядеть сверху, казались звёздами, рассыпанными в черноте.

Под каждой светящейся точкой, в реальности же лампой в хижине, проживал свою недолгую жизнь очередной убийца. Но чаще всего на склоне, кроме настоятеля и него, никого не было. Сегодня, без единого огонька, храм тоже молчал. В дни, подобные этому, Сяхоу Лянь одиноким волком скитался по пустынной горе, находил место с хорошим видом, смотрел на звёзды, а когда уставал, засыпал. Просыпался уже днём. Но прямо в текущий момент храм, старые черепицы которого отливали золотом, спал в сумерках.

Была середина года, пора, когда большинство убийц разъезжались по делам, иные же, возможно, уже гниющим трупом разлагались где-нибудь в глуши. Храм одиноко стоял среди древних деревьев. Половина строений обветшала, обнажив грубые чёрные балки, на которых ещё виднелись следы огня. Это он их сжёг. В детстве, играя с петардами, запустил одну в стог сена перед храмом и все вспыхнуло. Настоятель как раз ушёл за подаянием, а вернувшись, нашел половину храма едва ли не обуглившейся. Сяхоу Ляня подвесили на ночь у ворот, и с тех пор он не прикасался к петардам.

По пути он подстрелил фазана, поднялся по тропе, миновал ворота храма, обогнул заросли колючек и зашагал к своему скромному жилищу. Верне бамбуковой хижине без гостевой комнаты. И пусть. Им с матерью хватало и главного помещения, разделенного ровно пополам. Одну часть занимала Сяхоу Пэй, другую — Сяхоу Лянь, а единственная заваленная хламом пристройка с навесом служила им кухней.

Сяхоу Лянь не стал будить спящую мать, а занялся стряпней. Он ощипал фазана, вымыл тушку и бросил в котёл. С этим котлом они стали практически друзьями. Ведь с восьми лет он научился балансировать на табурете, держа огромную ложку, чтоб сготовить еду и не свалиться при этом в котёл вместо пойманной дичи.

То, что он дожил до сего дня, и это при живой то матери, было настоящим чудом. Хотя до его восьми лет Сяхоу Пэй еще худо-бедно занималась его воспитанием, брала с собой в город, развлекала, рассказывала сказки. В городе, пока она выполняла заказы, он оставался у хозяев постоялых дворов или трактиров, а по побуждении лакомился жареным бататом.

Они с матерью садились на пороге и ели его. Сяхоу Лянь своим нежным ртом долго дул на горячий кусок, прежде чем откусить, чего не скажешь о Сяхоу Пэй, которая, не боясь горячего, обещала подуть за него, а потом за один укус оттяпывала половину батата. Он ревел, а она хохотала, но потом, как по волшебству, она доставала ещё один батат и вручала ему.

Однако это было не единственное её «злодейство». Отчего-то ей еще нравилось пугать сына. С детства ему внушали, что от чая дети чернеют, от вина глупеют, если не смывать мыльную пену, кожа сгниёт, а если выпавший зуб не вырастет вовремя, значит, ходить всю жизнь беззубым. Так Сяхоу Лянь и рос, в постоянном страхе и оглядках по сторонам. О чем тут говорить, если он сих пор видел кошмары, где у него выпадают все зубы? Но всё это осталось в прошлом. Как только ему пошёл девятый год, Сяхоу Пэй перестала брать его с собой…

Проснувшаяся от запаха еды мать отвлекла его от приступа жалости к себе. С распущенными волосами, что длинными чёрными прядями змеились по спине, и в деревянных сандалиях она подошла к котлу, откуда выудила аппетитную фазанью ножку.

— Ножом ты орудуешь куда лучше, чем мечом. Поговорю с тем старым хрычом, может, отправим тебя в деревню поваром.

— Проваливай! — отмахнулся Сяхоу Лянь.

Приготовив ещё пару блюд, он поставил на накрытый стол кувшин с вином. Мать тут же жадно накинулась на еду и вино. Когда те сделали своё дело, решив, что момент подходящий, он осторожно зашел издалека.

— Мама, я хочу…

Сяхоу Пэй не дала ему договорить, махнув рукой:

— Не выйдет, даже не думай.

— Я ещё даже ничего не сказал!

— А тебе и не надо. — мать ковыряла ногтем в зубах. — Хочешь, чтобы я помогла тебе вытащить того юнца.

— Не зря ты моя мать, прямо мысли читаешь, — Сяхоу Лянь льстиво подлил ей вина.

— Забудь. Он вообще не хочет оттуда выбираться.

— Это он сдуру. Мама, ты же не знаешь, но он рождён для учёбы. Слышала об учителе Дай Шэнъяне? Тот хвалил его, называл «жемчужиной таланта», говорил, что его проза сравнима с Хань Юем и Лю Цзуном, а стихи — с Ли Бо и Ду Фу. Это преступление служить евнухом во дворце и зарывать свой талант!

На самом деле эти похвалы Дай Шэнъянь расточал Ли Дунъяну, но Сяхоу Лянь приписал их Шэнь Цзюэ, тем самым надеясь уговорить Сяхоу Пэй. Но та не поддалась.

— Тогда я попрошу мастера Цю, — Сяхоу Лянь бросил палочки.

— Думаешь, Цю Е согласится? — хмыкнула мать. — Если такой смелый, иди сам. Зачем тебе старшие дорогу прокладывают?

Сяхоу Лянь помолчал, а потом обиженно засопел:

— А какую дорогу ты мне проложила? С детства ты мной не занималась. В восемь лет, если бы не *шифу Цю, я бы тут с голоду сдох.

*Шифу — учитель, наставник

Так и было. Бессердечная мать оставила его одного на горе. Что мог сделать тогда восьмилетний ребёнок? Ничего не умея, он сидел в хижине и ревел, пока не охрип. Хорошо, что Цю Е вернулся на гору, подобрал его, накормил и напоил, иначе бы он точно умер.

Наконец ему удалось вытянуть из матери хоть какие-то эмоции, потому что она смутилась:

— Я в восемь лет уже сама себе еду добывала, думала, ты тоже сможешь. Перед уходом я учила тебя готовить, и ты ведь справился.

— А ещё мой брат, — Сяхоу Лянь теребил пальцы. — Если бы не Махорага, я бы и не знал, что у меня есть брат-близнец!

На это Сяхоу Пэй крыть было нечем, сын ее уел. Обороняясь от горькой правды, она замолчала и погрузилась в свои мысли. Ее отстраненно державшая бокал с вином фигура на секунду вызвала жалость у сына, но только на секунду, потому как он продолжил:

— Я узнал, что он живет на пике Черноликого Будды. Я найду его.

Пик, про который говорил Сяхоу Лянь, представлял из себя вертикально высеченный, словно топором, но не образующий ровную поверхность массивный утёс на южном склоне горы Нюбицзы. А чуть пониже него камни и почва горы сложились в причудливую форму, по виду напоминающую застывшую в молитве статую Будды. Поскольку камни от природы были полностью чёрные, статуя тоже была чёрной. Не зря убийцы Целаня окрестили утёс Черноликим Буддой.

Сяхоу Лянь видел это место только издалека. Не то чтобы он не рассматривал возможность подняться туда, но подъём казался чересчур крутым. Он понятия не имел, как его брат и настоятель каждый раз поднимались и спускались с него.

— Посмотри на свое отражение в воде, и увидишь его, — вымученно выдавила Сяхоу Пэй.

Этот ублюдок даже не подумал о его брате! Сяхоу Лянь хлопнул рукой по столу:

— Мама, как ты могла так поступить! Ты не боишься, что он тебя возненавидит?

— Вряд ли. Шисинь сделал из него дурака. Он даже разговаривать толком не умеет, разве что когда речь идёт об мечах.

Кинув полный осуждения взгляд на мать, которая, сжав чашу с вином, прикрылась занавесом волос, он смягчился, а она как раз успела обрести прежнюю твёрдость.

— Встретишься с ним, и что дальше? Сяо-Лянь, иногда люди совершают ошибки. Даже если сотрешь руки и ноги до мозолей, ничего уже не исправить.

— Я… я не говорю, что ты ошиблась, просто немного жестоко поступила.

— Нет, рождение вас обоих — моя ошибка.

Сяхоу Лянь весь обратился в слух.

— Ты говоришь, я тобой не занималась?

— Сяхоу Пэй встала, вытащила стопку бумаг и бросила ему. — На этот раз я поведу тебя на дело.

— Правда?

— Я буду охранять дверь. Ты войдёшь и сразишься с генералом. Победишь или проиграешь, вмешиваться не посмею. Единственное, я убью любого, кто попытается войти.

— А если я проиграю и выйдет он?

— Тогда…, — Сяхоу Пэй усмехнулась своей знакомой дерзкой улыбкой. — Тогда твоя мать умрёт вместе с тобой.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/15333/1635436