Готовый перевод Qiang Jin Jiu / Поднося вино: Глава 195. Мастифы

П.п.: 獒犬[áo quǎn] — крупный сильный сторожевой пёс (тип мастифа; часто подразумевается тибетский мастиф).

Гао Чжунсюн не посмел спрашивать дальше и послушно сел рядом. По дороге ему было довольно холодно, но постепенно он чувствовал себя лучше, в отмороженных ушах восстановилась некоторая чувствительность.

Видя, что одеяние Гао Чжунсюна всё ещё старое, Чжоу Гуй сказал:

— В Цычжоу лютый холод. Ты одет слишком легко.

Гао Чжунсюн выглядел немного смущённо, сжал край одежды и тихо, как комар, ответил:

— Да… да.

Кун Лин понял, что что-то не так.

— Находясь в Ямэне с ограниченными средствами*, ты в гораздо худшем положении, чем люди на доходных должностях. Деньги, проходящие через твои руки, — всё жалкие крохи серебра. Что уж там, ты только что прибыл в Цычжоу, и устроиться на новом месте тебе непросто. Если тебе что-то нужно, не стесняйся сказать.

П.п.: 清水衙门 [qīngshuǐ yámén] букв. «управа с чистой водой» — разговорное выражение о должности/ведомстве с маленькими доходами и «нежирными» делами: через руки проходят лишь мелкие суммы, поэтому почти нет возможностей для взяток и коррупции («бедное место», «нехлебная должность»).

Проявленная забота успокоила Гао Чжунсюна. Его глаза подёрнулись влагой, и он поспешно встал.

— Вы все проявили ко мне высшую заботу, и Фуцзюнь также отнёсся ко мне с такой великой добротой…

Чжоу Гуй тут же махнул рукой.

— Садись. Сегодня вечером здесь больше никого нет, не нужно быть таким церемонным.

Жены, детей или родственников в Цычжоу у Гао Чжунсюна не было. Во время обычных собраний в Ямэне никто не осмеливался позволить ему платить по счетам. По всей логике, его ежемесячного жалования должно было быть достаточно. Однако он не смел никому признаться, что все его деньги ушли на содержание Хань Цзиня.

Прошлой осенью Шэнь Цзэчуань выпустил Хань Цзиня из тюрьмы и поселил его в боковом дворе. В тюрьме Хань Цзиню пришлось несладко, и после освобождения, когда ему практически гарантировали сытую жизнь, он довольно долгое время пил и ел в своё удовольствие. Во дворе были люди, присматривавшие за ним, и когда он полностью поправился, к нему даже приставили молодого слугу для развлечений. Паренёк водил его бросать кости и устраивать бои сверчков, занимая его так, что тот весь отдался удовольствиям. Менее чем за два месяца он совсем забыл о возвращении в Цюйду. Затем он пристрастился к азартным играм. Не в силах больше оставаться во дворе, он начал выбираться на улицу с тем слугой, предаваясь беззаботным развлечениям и выпивке.

Но ежемесячный бюджет, который Шэнь Цзэчуань выделял на Хань Цзиня, был небезграничен. Поскольку он не мог заставить себя перестать играть, ему пришлось самому придумать способ. И вот он снова обратил свой взор на Гао Чжунсюна. Он бегал к дому Гао Чжунсюна почти каждый день, выкрикивая, что он предатель* так громко и чётко, как только мог, вставал на пути у Гао Чжунсюна и требовал денег.

П.п.: 三姓家奴 [sān xìng jiā nú] досл. «домашний раб с тремя фамилиями» — уничижительное прозвище, происходящее из романа《三国演义》[Sānguó Yǎnyì] («Троецарствие»): так называли 吕布 [Lǚ Bù], который несколько раз менял хозяев/приёмных отцов. Сейчас это насмешливое выражение о человеке неверном, переметчивом, беспринципном, готовом служить кому угодно ради выгоды; «предатель», «перебежчик», «продажная шавка».

Гао Чжунсюн ничего не мог с ним поделать, да и средств у него было до обидного мало, так откуда же у него могли быть деньги на зимнюю одежду?

Во внутренних покоях кончики пальцев Шэнь Цзэчуаня уже онемели от того, что их сжимал Сяо Чие, хотя его разум оставался ясным, прислушиваясь к их разговору.

Ночью ветер снова усилился, заставляя похожий на вату снег плясать в небе, а колокольчики под карнизами — безостановочно звенеть. Боясь, что шум помешает беседе внутри, Гу Цзинь, только что вернувшийся с учебного полигона Бэйюань, велел их снять. Сметая снег с волос, он увидел, как по галерее к нему подходит Фэй Шэн.

— Ищешь Второго господина? — С лекарством в руке Фэй Шэн указал подбородком на комнату. — Он отдыхает. Господин не позволяет нам его беспокоить. Вам всем пришлось несладко в пути.

— Снег идёт так сильно, что даже обычная езда на лошади может свести в могилу. — Гу Цзинь только что спешился, и его уши так онемели от пронизывающего холодного ветра, что он ничего не чувствовал. — Второй господин уже полмесяца почти не спал нормально.

Фэй Шэн вздохнул.

Гу Цзинь уступил ему дорогу.

— Проходи. Не задерживай Главу Префектуры с приёмом лекарства.

Прежде чем войти в комнату, Фэй Шэн тихо сказал:

— Думаю, все будут заняты ещё довольно долго, и нет нужды никому особенно здесь дежурить. Когда позже подойдут Чэнь Ян и Цяо Тянья, идите с ними в дежурную комнату отдохнуть. Я велю подать лёгкую закуску и горячий чай. Перехватите пока чего-нибудь, чтобы подкрепиться.

Трудно было сказать, когда Сяо Чие проснётся, но, сделав это, он несомненно захочет обсудить служебные дела. Они были в пути несколько дней подряд и не выдержали бы стояния здесь под карнизом на ветру. Это действительно было очень предусмотрительно со стороны Фэй Шэна. Дежурная комната была всего в двух шагах от двора, и в случае вызова они смогли бы подойти сразу без задержки.

Приняв его доброту, Гу Цзинь сложил руки в благодарственном жесте и приподнял для него дверную занавеску.

Шэнь Цзэчуань не велел зажигать светильники, так что Фэй Шэн, естественно, не стал его зажигать. Он вошёл с подносом в руках и перелил лекарство в фарфоровую чашку. В наружной комнате всё ещё говорили вполголоса, но достаточно громко, чтобы Шэнь Цзэчуань слышал. Шэнь Цзэчуань взял ложку той рукой, которой мог двигать, и медленно пил.

Фэй Шэн старался изо всех сил не производить шума, но Сяо Чие всё же проснулся.

Нахмурив брови, Сяо Чие на мгновение застыл, чтобы сориентироваться, затем резко сел. Его чёрная тень внезапно поглотила Шэнь Цзэчуаня, напугав Фэй Шэна. Сяо Чие всё ещё был сонный. Помолчав мгновение, он взглянул на Шэнь Цзэчуаня и хрипло спросил:

— Который сейчас час?

Шэнь Цзэчуань отложил ложку и посмотрел на Фэй Шэна.

— Второй господин, сейчас, должно быть, час хай*, — ответил Фэй Шэн.

П.п.: 亥时 [hài shí] — древнекитайская единица времени, соответствующая периоду с 21:00 до 23:00 ночи.

К своему удивлению, Сяо Чие проспал почти шесть часов и всё ещё держал руку Шэнь Цзэчуана. Опуская голову, он потёр затылок другой рукой и спросил:

— Гу Цзинь вернулся?

Фэй Шэн взял чашку с лекарством у Шэнь Цзэчуаня и ответил:

— Только что. Сейчас все в дежурной комнате. Если Второй господин желает их позвать, я велю их вызвать.

— Сделай это, — тут же сказал Сяо Чие. — Скажи им пройти в боковой зал. Я скоро буду.

Услышав разговор во внутренних покоях, те, кто был снаружи, прекратили беседовать. Фэй Шэн показался с пустой чашкой в руках, взглядом дал знак остальным господам, а затем, откинув занавеску, вышел наружу, велев позвать Чэнь Яна и остальных.

Шэнь Цзэчуань пошевелил онемевшими пальцами, покрасневшими от хватки Сяо Чие. В тот же момент, когда Сяо Чие накидывал верхнюю одежду, он спросил:

— Ты всё это время сидел здесь?

Во рту у Шэнь Цзэчуаня стояла одна лишь горечь от лекарства. Он всё ещё обдумывал дела в Фаньчжоу, поэтому рассеянно ответил:

— Просидел до боли в пояснице.

Сяо Чие налил себе чашку остывшего чая, подержал его во рту, пока быстро одевался. Увидев, что Шэнь Цзэчуань встаёт, он преградил ему дорогу, не позволяя уйти. Когда Шэнь Цзэчуань с вопросительно поднятой бровью посмотрел на него, Сяо Чие ущипнул его за подбородок и передал ему чай изо рта в рот, смывая ту самую засевшую горечь.

Шэнь Цзэчуань изначально был недостаточно высок, чтобы дотянуться до Сяо Чие, а тот, удерживая его подбородок, не наклонил головы, так что Шэнь Цзэчуаню пришлось встать на цыпочки. Сяо Чие притянул Шэнь Цзэчуаня к себе в объятия, и Шэнь Цзэчуань ухватился за его рукава, пока Сяо Чие учинял такой переполох во рту, что Шэнь Цзэчуань почувствовал слабость во всём теле. Не в силах удержать чай и чувствуя, что вот-вот прольёт, Шэнь Цзэчуаню не оставалось ничего, кроме как поспешно его проглотить, отчего он подавился и разразился приступом кашля.

Те, кто находился в наружной комнате, уже утолили жажду чаем. Прислушиваясь к кашлю, Чжоу Гуй беспокоился, не подхватил ли Шэнь Цзэчуань простуду. Он уже собирался высказать своё беспокойство через мгновение, но Кун Лин опередил его:

— Система подогрева пола делает эту комнату слишком тёплой. Я откачу Юаньчжо к двери, чтобы подышать воздухом.

Яо Вэньюй запахнул своё пальто и сказал:

— Тогда мне придётся побеспокоить господина Чэнфэна.

Они выпроводили Чжоу Гуя за дверь и простояли под карнизом меньше времени горения одной палочки благовоний*, как увидели, что Сяо Чие приподнимает дверную занавеску и выходит. Группа поклонилась и поприветствовала:

— Второй господин.

П.п.: 一炷香 [yī zhù xiāng] букв. «одна палочка благовония» — традиционная единица времени: промежуток, за который обычно сгорает одна палочка ароматической свечи/благовония. В реальности длительность не фиксирована и зависит от длины палочки и условий (ветер, влажность и т. п.), но в литературе обычно подразумевает примерно полчаса (иногда — около часа).

Подбородок Сяо Чие был красным от столкновения. Увидев, что Чэнь Ян и остальные прибыли, он ответил на приветствие и сказал:

— В последние дни я был занят в пути и по невнимательности задержал всех вас от обсуждений. Искренне прошу прощения.

— Второй господин день и ночь без устали трудился на полях сражений. Вам самое время отдохнуть.

Они снова поклонились Сяо Чие. Без дальнейших церемоний Сяо Чие отошёл и повёл своих людей в боковой зал.

Чжоу Гую стало холодно стоять на одном месте. Он окинул взглядом остальных и с недоумением спросил:

— Мы войдём?

Яо Вэньюй тихо вздохнул, глядя на Чжоу Гуя, но не удержался от улыбки, жестом приподняв руку, и ответил:

— Войдём. Господин, прошу вас первым.

◈ ◈ ◈

Пока в Цычжоу шли ночные обсуждения, в Фаньчжоу уже получили указ.

Это был не первый раз, когда Ван И получал от Цычжоу обвинительное послание, по сути являвшееся объявлением войны, но те несколько раз в прошлом году ограничились лишь словами без действий. Шэнь Цзэчуань не собирался двигать войска, чтобы сражаться с ним, поэтому и на этот раз он воспринял указ как пустую угрозу и не придал ему особого значения.

Ямэнь Фаньчжоу был расширен и заново отремонтирован; Ван И разместил здесь всё золото, серебро и сокровища, награбленные им в двух префектурах, и назвал это государственной казной. Он утверждал, что копит их, чтобы после весны закупить зерно и земли, но на самом деле присвоил их для себя и использовал для финансирования своих развратных утех.

Из-за сильных снегопадов в этом году число простолюдинов из двух префектур, умерших от голода или холода, было неисчислимо. Несколько дней назад в нескольких местах обрушились жилые дома, погребя под обломками ещё больше людей. Низшие чины доложили об этом Ван И, но он остался глух ко всем их словам и продолжал предаваться утехам в обществе женщин*.

П.п.: 温柔乡 [wēnróu xiāng] букв. «край/обитель нежности» — поэтическое выражение: место, где мужчина ищет утешение в женских ласках и удовольствиях; часто эвфемизм для борделя, гарема или вообще мира чувственных развлечений, в котором человек расслабляется и теряет бдительность.

Те, кто стоял у истоков мятежа Ван И, были перебиты в борьбе за посевные поля, а большинство оставшихся людей были разбойниками из двух префектур. Когда Ван И утверждал свою власть, он однажды пообещал учёным обеих префектур, что изменит текущую ситуацию в префектурах и восстановит средства к существованию народа. Но едва взяв Ямэнь под контроль, он обнажил клинок и казнил учёных, которые пытались вразумить его.

Многие из простолюдинов двух префектур, оказавшись в опасном положении, пытались бежать под покровом снега, но были казнены на месте солдатами под командованием Ван И. Даже если кого-то приводили обратно живым, ему на груди выжигали клеймо и помещали в тюрьму Фаньчжоу в качестве «животных» для зимней охоты Ван И.

Была уже глубокая ночь, и Ван И, с его брюхом, возлежал на шёлковых подушках, не обращая внимания на музыку. Он высоко поднял свою золотую чашу и сказал:

— Наливайте!

Две едва одетые женщины по обе стороны от него налили ему вина. Ван И поднял руку и пробормотал:

— Лейте! Лейте!

Красное, словно гранат, вино перелилось через край чаши, и женщина отстранилась, прикрывая лицо, словно от стыда, в то время как Ван И разразился необузданным хохотом. Ван И давно утратил всякое приличие и теперь публично выставлял напоказ свою деградировавшую, обжорливую натуру. Из-за ожирения он с трудом двигался, и ему даже приходилось разводить руки как можно шире, чтобы обнять женщин по бокам.

Цуйцин сидела слева внизу от Ван И. Рядом с ней стоял новый юноша с яркой внешностью, державший для неё трубку. Покуривая, она бросала взгляды ниже его пояса.

— Я чудом избежала смерти и сбежала из Дуньчжоу. Чем Ваше Высочество наградит меня? Думаю, этот сгодится. Из него выйдет нечто потрясающее, после того как я его немного обучу.

Этот мужчина был красавцем с ненапудренным лицом, широкими плечами и узкой талией. Стоя на коленях перед Цуйцин, он поднял голову и посмотрел на неё, услышав её слова. Выражение его глаз было томным и откровенным, и это так щекотало нервы, что у Цуйцин по телу пробежала дрожь, и её сердце затрепетало.

Ван И, будучи слишком тучным, нуждался в помощи обслуживавшей его женщины, чтобы повернуть голову. Он бросил взгляд на того мужчину и усмехнулся.

— У тебя хороший глаз. Знаешь, кто это?

Цуйцин подняла ногу и наступила на грудь мужчины, ощущая твердость мышц под ногой.

— Никогда не видела такого экземпляра… Милый, хочешь уйти со мной?

Ван И громко рассмеялся и злобно прошипел:

— Его фамилия Хо. Это Хо Линъюнь, старший законнорожденный сын Хо Цина, командира гарнизона Дэнчжоу, которого загрызли псы. Когда я хотел стать правителем Дэнчжоу, Хо Цин предпочёл смерть сдаче и убил моего второго младшего брата в бою. После поимки я семь дней и семь ночей пытал его, а затем бросил на охотничьих угодьях, где собаки его разорвали!

Цуйцин удивлённо ахнула и наклонилась, чтобы разглядеть Хо Линъюня. Она рассмеялась:

— Тогда Ваше Высочество и впрямь великодушен, что оставил его при себе и взрастил таким крепким.

— Изначально я хотел его убить, — пренебрежительно сказал Ван И. — С виду — благородный муж, а на деле трусливее мыши. Когда он увидел, как собственные псы пожирают его отца, тотчас рухнул на колени, обхватил мои ноги и умолял пощадить его жизнь. Ради этого он был даже готов служить мне как вол или лошадь. Вот я и оставил его при себе в качестве пса.

Цуйцин принялась ощупывать Хо Линъюня, а тот расплылся в подобострастной улыбке. Она нежно подтолкнула его:

— Хороший пёс, покажи мне, как именно ты умеешь слушаться.

Ван И отшвырнул свою золотую чашу и сказал:

— Для него нет ничего невозможного, и выносливость у него отменная. Я отправлял его к господину Фаню на семь-восемь дней для утех, а он вернулся живым.

Выражение лица Цуйцин помрачнело:

— Девятый Старина Фань уже в таком преклонном возрасте, а всё такой же мерзавец! Уже и кишечник не держит, а ещё хочет отбирать у меня мужчин! Деточка, посмотри на меня. Я куда красивее, чем Старина Фань. Тебе, наверное, было нелегко прислуживать такой старой обезьяне.

Грудь Хо Линъюня вздымалась. Он был полуодет, одежда застёгнута лишь на поясе. Он показывал покорность и послушание, пока Цуйцин прижималась к нему. Внутри зала и без того царила развратная атмосфера, ставшая ещё более непристойной от похотливого стона, который издала Цуйцин, когда Хо Линъюнь стал её ласкать. Она откинулась на подушку и жестом велела ему продолжать.

Ван И, пресытившийся плотскими утехами, в настоящий момент был озабочен лишь распитием вина. Он любил вино как саму жизнь и в этой шумной суматохе напился до беспамятства, возлежа на нежных, благоухающих телах обслуживавших его женщин, которые массировали ему плечи и разминали ноги. Его храп гремел подобно грому.

Снаружи зала снег шёл полночи, и к рассвету все внутри заснули мёртвым сном.

Ван И, раскинув руки, выдохнул спёртый воздух, пропахший вином. Хо Линъюнь вытер своё тело, смывая пот. Среди волн храпа он посмотрел на Ван И, находившегося на небольшом расстоянии от него, затем бесшумно переступил через других людей, чтобы присесть рядом с изголовьем Ван И.

Ван И не любил, когда его охрана сопровождала его во время веселья. Он боялся смерти, поэтому стража с обнажёнными клинками должна была стоять за дверями. Хо Линъюнь прослужил игрушкой под началом Ван И целых шесть месяцев, претерпев все мыслимые унижения, прежде чем ему представился такой шанс.

Он смотрел на Ван И так, словно видел перед собой тех псов, которые загрызли его отца.

В дверь трижды тихо постучали.

И тут Хо Линъюнь понял — дело сделано. Однако он не встал; вместо этого он шлёпнул Вана И по щеке и в тот же миг схватил подушку.

Храп Ван И застрял в горле. Он протянул руку, чтобы отшвырнуть пустую золотую чашу, и когда та с грохотом покатилась по полу, открыл глаза. Увидев Хо Линъюня, он вспотел от холода и грубо прикрикнул:

— Прочь…

Но Хо Линъюнь уже действовал. Он с силой прижал подушку к голове Ван И. Тот яростно забился, размахивая толстыми конечностями, и его движения разбудили остальных в зале. Хо Линъюнь пригвоздил к полу это дряблое, заплывшее жиром тело; под подушкой Ван И всё ещё пытался ловить ртом воздух.

Цуйцин проснулась, но не сразу осознала, что происходит вокруг.

Охваченный ужасом Ван И хрипло, задыхаясь, кричал:

— Люди, люди, спасите!

Хо Линъюнь рассмеялся, пока Ван И боролся. Внезапно он ослабил хватку, оставив попытки задушить его. Ван И в панике попытался вырваться из-под его рук, но был слишком толст и лишь глубже увяз в подушках, крича уже сипло:

— Люди! Быстрее!

Хо Линъюнь нащупал что-то в складках одежды на своём поясе и наклонился к нему.

Ван И ползал по земле голый, подобно червю, и постепенно, сквозь свои крики, начал осознавать происходящее. Стража за дверью словно была мертва — так оно и было.

Ван И расплакался. Он поволок своё тучное, обвисшее жиром тело и простёрся у ног Хо Линъюня.

— Лин, Линъюнь! — Он протянул руку, притянул одну из женщин и толкнул её в сторону Хо Линъюня. — Не убивай меня, и я отдам тебе Фаньчжоу. Я отдам тебе в-всё, что у меня есть! Я даже отдам тебе свой титул Вана!

Грудь Хо Линъюня тяжело вздымалась. Он наклонился, схватил Вана И за волосы и притянул к себе. Ван И не понимал, как ситуация могла так внезапно перемениться. Все в Фаньчжоу, от верхов до низов, ещё до его отхода ко сну были в его власти. Он забил ногами и громко завизжал, подобно свинье на убое.

До Цуйцин наконец дошло, что происходит. Она в панике стала нащупывать свою одежду. Увидев, что Хо Линъюнь тащит к ней Ван И, она поспешно замотала головой.

— Я ни при чём! Ни при…

В этот миг раздался оглушительный взрыв, грохот от которого прорвался в уши Цуйцин и вызвал в них звон. Она невольно вскрикнула, глаза её расширились, она застыла на месте в оцепенении, с лицом, залитым красной с белым грязью.

Участок между большим и указательным пальцами Хо Линъюня жгло от отдачи бронзовой пищали*. Это обжигающее ощущение волновало его. Голова Ван И теперь напоминала растоптанный в кашицу арбуз.

П.п.: 铜火铳 [tóng huǒ chòng] — буквально «медная огневая труба»; ранний тип ручного огнестрельного оружия, то есть пищаль. Использовалась в Китае начиная с эпохи Юань и особенно в эпоху Мин. Изготавливалась из меди или бронзы, имела короткий ствол и фитильный замок. Стреляла свинцовой или железной пулей при воспламенении пороха через запальное отверстие. Считается предшественником позднейших 火绳枪 [huǒ shéng qiāng] — фитильных мушкетов. В русском переводе «火铳» [huǒ chòng] обычно передают как пищаль, поскольку она аналогична ранним фитильным ружьям Европы по устройству и эпохе появления.

В зале воцарилась мёртвая тишина, а затем Цуйцин внезапно громко вскрикнула и, как одержимая, поползла на четвереньках. Схватив свою одежду, она босиком бросилась через зал и ринулась к дверям. Двери распахнулись, но Цуйцин отшатнулась и шлёпнулась на пол, уставившись на дверной проём, где повсюду виднелось огнестрельное оружие.

— Ты похищала для него женщин, — Хо Линъюнь стоял в тени, слизывая с губ брызги крови и мозга Ван И, затем тут же сплюнул. Уставившись на Цуйцин, он ледяным тоном произнёс: — Ты даже выращивала для него мастифов, которых держала в неволе.

Цуйцин мотала головой и, прикрывая своё тело, поползла по полу. Она услышала лай и увидела, как те самые мастифы пробираются между ног людей.

Хо Линъюнь наступил на труп Ван И и сказал так, словно оценивал мясо на разделочном столе:

— Всем вам стоит это попробовать.

Глаза Цуйцин расширились. Она хотела бежать, но ноги подкосились. Она могла лишь беспомощно наблюдать, как те мастифы сорвались с цепей и набросились на неё, в то время как она сама неудержимо закричала.

Под звуки, с которыми мастифы рвали и пожирали добычу, Хо Линъюнь накинул на плечи халат с широкими рукавами. Он поднял указ, который Ван И отшвырнул, и тут же смял его.

http://bllate.org/book/15257/1352698