Готовый перевод Holding on to my man / Держусь за своего мужчину [быстрая трансмиграция] ✅: Глава 36: Главный герой книги собачьей крови. Часть 11

Фу Цзюньли медленно открыл книгу, на обложке которой было написано два иероглифа: «Сборник стихов». На белоснежной бумаге виднелся изящный и красивый каллиграфический почерк.

В ней не оказалось стихов, поражающих воображение своей гениальностью. Это были простые записи о настроении. Ни рифмы, ни литературного изящества — только обычные, повседневные слова.

«Сегодня я наконец-то увидел старшего господина... Он всё такой же красивый, благородный и мягкий, совсем не такой холодный и ужасный, как говорили в слухах, а наоборот — очень нежный. Он даже обнял меня. Объятия такие теплые, до того теплые, что я побоялся даже говорить…»

«Он похвалил мои глаза, сказав, что они очень красивые. Многие говорили, что у меня красивые глаза, но никогда мне не было так радостно, как сейчас. Ещё он спросил, люблю ли я орхидеи. Я сказал «да»… На самом деле они мне не нравятся. Просто я заметил, что весь его двор засажен этими цветами, вот и подумал, что он их любит, поэтому и надушился ароматом орхидеи. Мне очень хотелось заговорить с ним, но до сих пор не представлялось случая. С первого же дня, как я попал в особняк, как только увидел его, я хотел этого…»

«Старший господин неожиданно разрешил мне остаться в его дворе, пока не заживет нога, и даже позволил жить в его покоях. Он велел называть его «братом Цзюньли». Почему он так нежен со мной?.. Нет, не со мной… Это, наверное, из-за того человека по имени Ляньчжи? В тот день он, кажется, бормотал его имя…»

«Сегодня погода была чудесной, а брат Цзюньли в прекрасном расположении духа. Он велел принести во двор цитру. Он настоящий талант: благородный и утонченный, с изысканным вкусом. Я набрался смелости и пригласил его сыграть вместе: я на флейте, он на цитре. Я тысячу раз представлял эту сцену во сне. Но, когда я заиграл на флейте, он не тронул струны. Брат Цзюньли смотрел на меня, и его взгляд снова затуманился, будто он видел перед собой кого-то другого… Моё сердце вдруг так больно сжалось, что я поспешил уйти…»

«Кто же такой этот Ляньчжи? Кем он приходится брату Цзюньли? Он очень похож на меня? Почему брат Цзюньли постоянно смотрит на меня и нашептывает это имя? Он смотрит в мои глаза, а видит будто кого-то другого… Он добр и нежен ко мне, потому что принимает меня за Ляньчжи?»

«Брат Цзюньли считает меня лишь тенью, тенью Ляньчжи. Если бы не Ляньчжи, он, наверное, за всю жизнь ни разу бы на меня не взглянул. Но я — Юньси, а не Ляньчжи. Я люблю красные одежды, аромат эпифиллума и звуки флейты…»

«Сегодня брат Цзюньли рассказал мне, кто такой Ляньчжи. Это неземной и блистательный господин, преданный ему всей душой. «Широким стал мой пояс, но не жалею об этом. Лишь из-за неё я худею и бледнею»… Брат Цзюньли тосковал об этом господине целых восемь лет…»

«Брат Цзюньли спросил меня: Тот, кто войдет в ворота моей тоски по тебе, узнает, как горька эта тоска. Долгая тоска — это долгая память, короткая тоска — это бесконечность... Ты понимаешь, Юньси?..»

«Я сказал, что понимаю. Я понимаю, я действительно понимаю… Я понял это в первый же день, как попал в особняк, когда впервые увидел брата Цзюньли. Брат Цзюньли, такой потерявший стыд человек, как я, осмелился питать к тебе подобные чувства…»

«Ляньчжи появился... Сегодня на дворцовом банкете я увидел того самого Ляньчжи, о котором говорил брат Цзюньли. И правда, неземной, блистательный господин. Неудивительно, что брат Цзюньли так тосковал по нему…»

«Взгляд брата Цзюньли, когда он смотрит на господина Ляньчжи, такой нежный, переполненный той самой любовью, о которой я мечтал. Но он любит господина Ляньчжи, он любит Ляньчжи, любит Ляньчжи… Как бы было хорошо, если бы он смог любить меня…»

«В карете брат Цзюньли выглядел очень опечаленным. Да, хотя он и нашел Ляньчжи, но этот господин — человек самого наследного принца. Статус принца высок, как же брат Цзюньли может тягаться с ним…»

«Я хотел посоветовать брату Цзюньли оставить эту мысль, но не смог вымолвить ни слова. Чувства брата Цзюньли к господину Ляньчжи так глубоки, он искал его целых восемь лет. Если он не сможет быть с господином Ляньчжи, будет ли он продолжать печалиться, будет ли продолжать тосковать?..»

«Может быть, я смогу ему помочь… На банкете взгляд наследного принца, когда он смотрел на меня, был очень странным. Думаю, он точно положил на меня глаз. Если я попрошу наследного принца, может быть, у брата Цзюньли и господина Ляньчжи появится шанс?..»

«Сегодня я вошел во дворец и попросил наследного принца отдать господина Ляньчжи брату Цзюньли. Наследный принц согласился, но с условием, что я буду принадлежать ему… И тогда я снял одежду. Ничего страшного, лишь бы брат Цзюньли добился своего. Он и раньше считал меня всего лишь тенью господина Ляньчжи. Теперь, когда настоящий Ляньчжи вернулся, тень больше не нужна…»

«Но я всё равно не смог сдержать слез. Я изо всех сил старался сдержаться, но у меня не получилось. Мне так хочется сказать ему: я не чья-то тень, не смотри на меня сквозь призму другого человека. Брат Цзюньли, ты знаешь, что меня зовут Юньси? Знаешь ли ты, что я — Юньси?.. В моем сердце — лишь ты, брат Цзюньли, но ты не знаешь об этом и, наверное, не хочешь знать, потому что любишь только Ляньчжи…»

«Брат Цзюньли становится всё печальнее. Это из-за господина Ляньчжи, да? Брат Цзюньли, не беспокойся, скоро господин Ляньчжи вернется. Наследный принц обещал мне, что подарит его тебе, чтобы положить конец твоей тоске…»

«Сильная тоска… В игральных костях спрятана красная фасолина*. Но тот, кому я глубоко предан, не ведает мою тоску… Брат Цзюньли не ведает мою тоску…»

П.п.: Отсылка к знаменитому стихотворению Вэнь Тинюня «Песня южных дочерей». Раньше влюбленные вкладывали внутрь игральной кости зернышко красной фасоли. Красная фасоль является классическим символом «кровавых слез» и неутолимой любовной тоски.

Фу Цзюньли смотрел на чернильные строки в тетради со стихами. Перед его мысленным взором возник образ Ду Юньси с ясной улыбкой, и его сердце начало разрываться от боли. Образ юноши никогда ещё не был таким четким в его душе.

Он всегда думал, что принимал его за Ляньчжи, но это было не так. Возможно, вначале — да, но потом — нет.

Ду Юньси отличался от Ляньчжи. Даже если их глаза были одного цвета, выражение, которое они передавали, отличалось.

Но давняя одержимость Ляньчжи застилала ему глаза, не позволяя видеть собственное сердце. Каждый раз, когда его дыхание перехватывало от блеска, что источал юноша, он говорил себе, что это из-за проглядывающей в нем тени Ляньчжи.

Но в этот миг Ляньчжи был рядом, а в его голове оставался только образ Ду Юньси.

— «В игральных костях спрятана красная фасолина. Но тот, кому я глубоко предан, не ведает мою тоску…» Ха-ха-ха-ха-ха-ха… Не ведает, не ведает, не ведает, не ведает, не ведает…

Фу Цзюньли снова и снова повторял эти слова — словно плакал, словно смеялся, словно обижался, словно был безумен.

Когда глубоко сокрытая правда выплыла на поверхность, в его сердце вырезалось имя — Юньси…

* * *

Гу Бай больше не видел Фу Цзюньли.

Фу Цзюньли с риском навлечь величайшую немилость умолял свою тетю, императорскую наложницу, прийти в гарем, чтобы найти Ду Юньси, и метался по всему императорскому дворцу в его поисках, но Гу Бай не стал с ним встречаться, да и Цзи Чанъинь бы ему не позволил этого.

Этот мужчина, как и прежде, был деспотичным и упрямым — хотел спрятать его в золотой комнате, чтобы никто не смел и глянуть. Даже Ду Хайтан он велел вызвать во дворец высочайшим указом, а его самого не выпускал наружу.

Такая властность и деспотизм вызывали одновременно и смех, и слезы. Другой бы на его месте не вынес, но Гу Бай принимал это как сладчайший дар. Потому что он не знал, когда в следующий раз встретит этого человека, и не придется ли им опять ждать десятки тысяч лет в десятках тысяч миров, чтобы найти друг друга.

Что касалось Фу Цзюньли, хотя они больше не виделись, Гу Бай всё же мог слышать о нем.

Говорили, что после возвращения из императорского дворца Фу Цзюньли совершенно изменился, став ещё более молчаливым и ещё более холодным.

Он не занимался делами семьи, не интересовался торговлей и промыслами. Он либо запирался в своем кабинете, либо стоял во дворе и играл на сяо. Часто, заперевшись или играя, он проводил так целые дни напролет. Тоска и безумие в глубине его глаз приводили в трепет.

Но когда он видел другого человека по имени Ляньчжи, он успокаивался, нежно и томно поглаживая его глаза.

Однако однажды, когда Жун Ляньчжи случайно разбил его нефритовую флейту, которую он всегда носил с собой, Фу Цзюньли впал в неистовство и велел жестоко избить его палками, и остановился только тогда, когда тот находился уже при смерти.

С тех пор Ляньчжи не смел прикасаться ни к одной его вещи. Каждый день он осмеливался носить только красное, использовать аромат эпифиллума и играть на нефритовой сяо, слушая, как мужчина, гладя его глаза, зовет его Юньси…

Один раз Гу Бай тайком от Цзи Чанъиня съездил в особняк Фу.

Он увидел, что кабинет Фу Цзюньли был полон свитков с рисунками. На всех рисунках был изображен один единственный юноша, тот самый Ду Юньси.

На них он выглядел то испуганным, то улыбающимся, то застенчивым, то нежным, то дьявольски прекрасным. Каждый свиток дышал бесконечной нежностью и бесконечной тоской.

И только в этот момент Гу Бай почувствовал, что эмоции первоначального владельца в его груди наконец бесследно исчезли.

Заветным желанием Ду Юньси была глубокая любовь Фу Цзюньли — трепетная, нежная и вечно помнящая. И он наконец её обрел. Отныне в сердце того человека осталось лишь одно имя «Юньси»…

* * *

В этом мире Гу Бай, как и прежде, всё время оставался рядом с Цзи Чанъинем и не покидал его. Причиной тому была не только деспотичность мужчины, но и его собственное согласие.

После того как Цзи Чанъинь взошел на престол, в его гареме, кроме Гу Бая, не было ни одной наложницы или любимой супруги. Чиновники один за другим подавали доклады с просьбой взять наложниц для продолжения рода, но он всегда оставался непреклонен: не проводил никаких отборов и не брал наложниц.

Пробыв несколько лет императором, он вообще отрекся от престола и стал регентом. Так никто больше не докучал ему прошениями о наложницах и наследниках. Все чиновники втайне поражались: этот правитель поистине предпочел красавицу государству.

Гу Бай не мог отрицать: этот человек, даже переродившись, запечатлел в глубине своей души его образ. Это ясно показывало, какое место он занимал в его сердце.

Когда Цзи Чанъинь был при смерти, Гу Бай, глядя на немеркнущую глубину любви в его глазах, почувствовал в своей груди такое острое и щемящее томление, какого никогда прежде не испытывал.

В этот миг он ощутил, что больше не был беспристрастным. У него было сердце, которое могло биться, сердце из плоти и крови.

В тот самый миг, когда Цзи Чанъинь закрыл глаза, Гу Бай ощутил почти непреодолимое желание последовать за ним. Испытав этот незабываемый сердечный жар, он уже не знал, какой смысл имела для него жизнь, в которой он, как всегда, живет без сердцебиения.

Таинственный мастер говорил, что если он погрузится в миры, то погибнет.

Глядя на Цзи Чанъиня, который уже не дышал, Гу Бай почувствовал, что его душа стала словно легче, и появилось чувство, что она вот-вот рассеется.

В последний миг пространство вокруг исказилось, его душа вытянулась из тела и была окутана силой, утянувшей её обратно в звездное пространство…

http://bllate.org/book/14967/1699533