Готовый перевод Сгоревшее небо в осколках стекла / Сгоревшее небо в осколках стекла: Глава 1. Загнанный

Сколько здесь было костей — захочешь, не пересчитаешь, глаза так и разбегались в полумраке. Округлые, трубчатые и плоские, длинные и короткие, извилистые и прямые, свежие, только очищенные от мяса и уже старые, побуревшие, до которых дотронуться страшно было: не дай духи, в труху развалятся. Одни ждали шаманской длани, чтоб обрести новую суть, другие уже исполнили своё предназначение и лежали тут, кажется, попросту для числа.

Разложили их на старой оленьей шкуре, в самом сердце яранги*, у очага. Серо-коричневая, местами чёрная, она давно залоснилась и покрылась копотью, а шерсть свалялась клочьями. Рядом стояла низенькая, похожая на лодочку костяная плошка, заполненная желтоватым жиром, в котором плавал короткий фитиль из сухого мха. Жёлтый огонёк жирника был неровным, дрожащим, того и гляди, вот-вот погаснет. Тени на стенах из шкур колыхались вслед за трепетом пламени, будто выплясывая. Казалось, то волчья пасть вдруг мелькнёт, то вдруг птица расправит крылья.

*Традиционное переносное или стационарное жилище чукчей, шатёр купольной формы.

В густом воздухе тёмным маревом повис дым, щекоча ноздри и смешиваясь с оленьим духом, сладким запахом древесины, жира и кислинкой морошкового взвара.

Очаг, выложенный тёмными камнями, еле тлел. Крупные чёрные уголья чуть мерцали алым. Чтоб рассмотреть кость как следует, приходилось подносить её вплотную к жирнику.

Вон оленьи лопатки, похожие на светлые крылья, ютятся кучкой в углу — бабушка скоро возьмет одну и отдаст тлеющему углю, чтобы тот нанёс на кость знаки судьбы.

Недавно и самому выпало кинуть такую в догорающее кострище и наблюдать, как рождается на ней ветвистая трещина, похожая на длинную чёрную молнию, и стремится к другому концу.

Бабушка нахмурилась и со вздохом произнесла, что путь его ждёт такой же извилистый.

Мама на это лишь головой качнула.

А вот олений тал*, замусоленный, сероватый, изученный им до последней зазубринки. Эту косточку подкидывает отец, когда выбирает, в какую сторону держать путь: на какой из бочков та упадет, туда и дорога ляжет.

*Таранная (надпяточная) кость кубической формы.

Рядом расположились рёбра, изогнутые, словно серпы луны. Среди них проглядывали прямые и полые косточки птичьих крыльев — белые, лёгенькие, на стрелы похожие. А в стороне были разбросаны позвонки, походившие на бусины причудливой формы, с рожками, дужками, ямками. Собственно, бабушка так и говорила, мол, все они нанизаны на жёсткую живую нить, чем тебе не бусы.

Взгляд упал на вороний череп, притулившийся на самом краю. Бабушка хотела обжечь его завтра, дабы узнать о предстоящей охоте отца. Пламя жирника вздрагивало, и от этого в глубоких глазницах шевелились густые тени. Казалось, в них что-то копошится, но что именно, отсюда не удавалось увидеть.

— Выбирай, — послышался нежный голос, заставляя вынырнуть из размышлений.

Рука потянулась к ближайшей, выгнутой, словно месяц, и взвесила.

Почти невесомая, с зарубкой. Может быть, именно из неё выйдет игла?

— Ребро старого оленя, — протянула мама. — Ты слышишь его зов?

Промолчал, провёл пальцами по засечке.

Конечно, он сразу узнал эту кость. Ведь это его рука оставила метку — отвлёкся на байки отца и нож повело не туда, чуть в ладонь не вонзил.

— Песнь странника, — продолжала мать. — В костях своих олень несёт память ветра и тяжесть пройденных троп. Как ветер, кочует по свету за солнцем во след, пытаясь догнать его, покуда не остановится сердце... Ты слышишь эту песнь?

Со дна памяти всплыл образ дряхлого, с выцветшей от долгой жизни шкурой зверя, с глазами, как две проруби, глубоких и тёмных, но уже схватившихся мутной корочкой льда. Копыта его увязали в снегу, поступь была неровной, и в конце концов он рухнул в сугроб и больше не шевелился, лишь смотрел этим пугающим своею тоскливостью взглядом, да не вперёд, а словно внутрь себя, не замечая накрывшей его внезапно тени и занесённого над ним лезвия.

И когда то пробило шкуру, там, где билось сердце, лишь испустил тихий вздох, будто бы облегчения.

Уши помнили этот вздох так ясно, словно услышали только что.

Нет... Такую песнь не хотелось.

— Силье, — поторопила мать.

Она сидела напротив над кучей костей, склонив голову набок, и внимательно всматривалась ему в лицо, будто что-то искала на нём.

Её похожие на лунный свет волосы мерцали в отсветах жирника, и на миг показалось, что вокруг лица свивается мягкий световой ореол. Белая кожа словно подсвечивалась изнутри, и в эти мгновения мама больше походила на духа, а не человека.

Тихо постукивали друг о дружку костяные подвески в виде лисьих мордашек на её поясе.

С таким же звуком похожая на серп ночного светила косточка легла обратно на шкуру — шкуру того оленя, которому когда-то принадлежала.

Силье молча провёл ладонью по грубому ворсу, прежде чем пальцы взвесили другую находку.

— Кость из воронова крыла, — тут же отреагировала мама. — Тоже песнь странника... искателя, первопроходца, которому открываются незримые для других пути, но при том изгоя — то цена за его силу. Ворон пытается коснуться солнца, пролетая совсем рядышком с ним, да никак не может... Но кто знает, может быть, и коснётся однажды. Эта кость хочет стать твоей иглой?

Силье повертел в руке кость.

Вороны... вороны...

Бросил косой взгляд на мать.

Нет. Пожалуй, не лучшее решение.

Отложил и взял третью.

— А это лисья, — кажется, мать удивилась. — Как она здесь оказалась? Нет, из неё игла не получится! — не дав сказать ни слова, она выхватила находку и отложила подальше.

Силье нахмурился.

Эта кость казалась наиболее подходящей.

— Нет, она точно поёт не для тебя, — отрезала мама, сверкая глазами. — Хотя... Родство, конечно же, есть... — голос её затих, глаза опустились, скрыв тёмные радужки пушистыми белыми ресницами.

Ну, не для него, так не для него. В самом деле, без разницы.

Силье приподнял краешек губ. В деяниях матери он смыслил не так уж много, да и не слишком пытался вникнуть, однако порадовать её — благое дело.

Если ей важно, он попробует ещё раз.

Из чего выйдет лучшая игла?

Взгляд пробежался по косточкам и застыл на украшении в волосах матери, в этот момент склонившей голову ниже.

Длинная палочка цвета клюквы, такая же багровая, окрашена была так, что оттенок не таял — сколько уж зим прошло, а до сих пор яркая. Из чего она сделана?

Таких деревьев Силье не знал, на кость и металл тоже не походила.

Он спрашивал множество раз, но мама всегда отмахивалась.

Почувствовав его взгляд, она поправила палочку:

— Не отвлекайся.

Хорошо. Перевёл взгляд обратно на кучку костей и только сейчас увидел, что к шкуре в неприметном углу прилипло что-то крохотное и белёсое, похожее на крыло мотылька.

Силье взял его кончиками пальцев и осторожно поднёс к свету.

Увядший лепесток жёлтого мака. В груди что-то сразу стянуло узлом, и во рту разлилась горечь. Лето так быстро закончилось... Прекрасный цветок погиб, и даже память о нём поблекла, стала почти прозрачной и такой хрупкой.

Силье держал его бережно, и всё-таки тот рассыпался в труху прямо в его ладони.

— Не смотри. Что я тебе говорила? Закрой глаза и прислушайся, — упрекнула мама.

Силье покорно смежил веки, сжав кулак с остатками цветочной пыли.

Прислушайся...

За толстыми шкурами яранги завывал осенний ветер.

Сквозь него прорывался свист костяного свистка — стало быть, дед призывал стадо.

Где-то вдалеке стучали в ярар*. Бабушка обходила стойбище, разбрызгивала жертвенную кровь, благословляя каждую ярангу. Силье представил, как она шепчет обращения к трём богам и духам земли, как подрагивают старческие, слабые, но такие тёплые и добрые руки, как поднимаются к небу прозрачные, как вода в ручейке, глаза, уже начавшие терять свою силу...

*Чукотский шаманский бубен.

— Услышь, что поют тебе кости, — мама встала за плечом и взяла его руку в свою ладонь.

Услышь да услышь... Что он должен услышать-то?

Как кости могут петь?

— Просто позволь им сказать, которая подойдёт для твоего танца.

Танца... Силье хмыкнул. Его танец — там, в вышине, где так близко солнце, ещё не ушедшее в долгий зимний сон, и воздух совсем иной, там, где живут быстрокрылые птицы с хищно изогнутыми когтями и ярко-жёлтыми глазами — мама говорила, что они называются ястребами. Там, где ветра совсем буйные, неукротимые, и так легко сорваться вниз со скал, но именно там растут эти яркие, впитавшие в себя солнечный свет маки*, вспыхивают всего лишь на миг, на краткое лето, но так красиво.

*Полярные маки. 

А вовсе не эти забавные пляски с гулко стучащим, как сердце, яраром, но совсем непохожим на сердце, ведь разве в него нужно стучать? Сердце живёт само по себе! — или же костяной иглой, такой глупой и маленькой, ни на что не способной, где душно и невыносимо далеко до облаков.

Зачем ему обряжаться в птицу, надевать на голову убор из перьев, расшивать рукава пёрышками и украшать костяными висюльками в виде лисьих голов на кожаных шнурках, бахромой и бисером, если он может чувствовать себя птицей там, в вышине, без этих лживых одежд с нарисованными оленьей кровью двумя крылами, — и быть почти у дороги в мир духов, следуя за сияющими полосами, трепещущими в небесах, оставшимися среди звезд после взмаха хвоста Аруу-Отца, Великого Лиса, давшего жизнь их племени.

Разве мать этого не понимает?

Они трое имеют общий путь, и пусть двое решили сойти с него, но третий — их сын, — смотрит прямо в лицо мечтам и желает дойти до конца, узнать, что же спрятано в конце тропы.

Ведь они прекрасно знают, что он не сможет остановиться.

Если они нашли судьбу, то и Силье тоже хочет, не будь он сыном своих родителей.

Отчего-то вдруг в яранге стало прохладней, будто воздух в один миг застыл, и запахи изменились. Порыв ветра швырнул пряди волос в лицо. Откуда он взялся?

Неужто подняли завесу над входом и впустили внутрь угасающий осенний день?

Силье распахнул глаза и задержал дыхание.

Исчез полумрак яранги, куда-то пропала мать, он больше не чуял привычных уютных запахов и даже ярар перестал слышать.

Ветер стих, хорошенько потрепав его волосы, вмешав в них песок и пыль. Силье отвёл прядь с лица и с удивлением разжал ладонь другой руки. Прямо на линии жизни лежал яркий, свежий, словно только что опавший лепесток, налившийся солнечной желтизной — любимым цветом Силье, цветом живого мака.

Он поднял глаза и поперхнулся.

Владения племени аруу-шаа — хранителей покоя Лиса-Отца — холодны и скупы, большую часть времени затянуты белой пеленой, накрывающей сопки, вздымающиеся тут и там подобно волнам великой Кайю-реки. Но с наступлением лета в сей слепой белизне вдруг раскрываются сотни маленьких золотистых глазок с чёрными точечками-зрачками по центру — нежных цветов, таких желанных. 

Золото. Неведомый аруу-шаа металл, что принесла мать Силье из своих земель, сверкающий на рукояти её оружия, будто на неё повязали солнечный луч, и спускающийся с неё искрящейся тоненькой кисточкой. По словам матери, он рождался из неказистого речного песка. Вторым неведомым детям Лиса-Отца металлом было серебро — цветом волос его матери, цветом лезвия её цзяня — длинного ножа, напоминающего огромную иголку. Цзянь был таким блестящим, что отражал лицо лучше, чем водная гладь в безветренный день.

— Люди моего народа прозвали золото застывшим солнцем, — как-то сказала мать, голос её был глухим, глаза потускнели, рука провела по рукояти цзяня словно гладя его. — За него проливали кровь, за него переворачивали мир. Оно ослепляет, Силье, и сжигает тех, кто ищет его лишь затем, чтоб владеть... Бесценное, но неизвестно, благословение обладание им или проклятие.

Золото... У тундры было своё золото.

Силье родился в сезон цветения маков — когда, пробиваясь сквозь серебристый ягель, вспыхивали тут и там жёлтые костерки. Их жизнь была короткой, но яркой, и даже воспоминание об их цветении дарило тепло и силы пережить казавшуюся бесконечной суровую зиму — ведь Силье знал, что чем холоднее снега и чем чернее небо, тем ближе до дня, когда снова раскроется под облаками прекрасный золотистый цветок.

Зима в тундре чёрно-белая — вверху черно, внизу бело, а летом наоборот: мир меняет местами землю и небо, и вот приходят белые ночи, а почва становится тёмной, как уголь. Зимой белизну разрезают дымные красные костры и жёлтый цвет жирников, а летом во тьме земли пламенеет морошка, трепещут золотом маки... И даже Кайю-река сбрасывает белую толстую ледяную шкуру, обнажая гибкое и сияющее тёмное тело.

Всё меняется и переворачивается, снова и снова, остаётся лишь ждать смиренно, когда мир вновь вывернется наизнанку, и то, что было светом, станет тьмой, а тьма ярко запылает.

И в темноте осени, смирившись с приходом долгих ночей, Силье никак не ожидал вдруг раскрыть глаза под грозовым небом на тёмной земле, расцвеченной жёлтыми маками. Они росли со всех сторон, больше и больше, и когда кучерявые облака прошила первым стежком серебристая молния-игла, цветы заполонили все скалы вокруг Силье, подобравшись к его коленям, словно сотни маленьких солнышек.

— Посадил Аруу-Отец Оошаннэрэ — великое Древо, растущее сразу во трёх мирах, и все существа на земле — цветы на ветвях его, — вспомнил Силье тихие слова бабушки.

— В моих землях много цветов, — шептала мать позже. — И растит их не только природа. Человек собирает их в единый сад — большое пространство, послушное его воле, — зовут человека такого садовником...

Силье заворожённо склонился, но пальцы остановились в воздухе, не коснувшись бутона.

Это видение, посланное духами. Цветы ненастоящие... Дотронется — и они пропадут, духи посмеются, что он поверил, что те живые...

Силье сжал пальцы и отстранился.

Смотреть на них было уже достаточно. Может быть, так они пробудут с ним дольше.

— На моей земле цветы иные, ароматные. С них можно собирать мёд, — поделилась однажды мать. Глаза её были устремлены в туманную даль, далеко к вершинам гор, и от этого взгляда сердце Силье кололо острыми льдинками.

— Мёд? Что это? — спросил он.

— Это... — мама задумалась. — Словно расплавленное золото, цвета солнца и слаще, намного слаще любых ягод. Из многих цветов можно добыть, но самый прекрасный — османтусовый... — глаза её сощурились. — Его цветы тоже жёлтенькие, но намного нежнее, не вынесли бы такие зимы. Чтоб пережить мороз, природе пришлось ожесточиться. Для того чтоб цветы дали мёд, им нужно много тепла...

— Значит, они не дают мёд, потому что им слишком холодно? — услышав такое, Силье опечалился.

Жаль, что нельзя их согреть. В руках они погибают, в яранге чахнут, а заменить солнце ничем нельзя. Оно уходит, и никакого костра недостаточно, чтоб заставить ночь повернуть назад и рассеяться снежному покрову.

Природа переворачивается без передышки, туда-сюда, но по закону богов — волею человека не заставить её совершить оборот или застыть в одном положении.

— Даже согревшись, они останутся ядовитыми, Силье. Холод уже пропитал их насквозь, стал их сутью. Цветы, проросшие вопреки тьме, насытились ею и привыкли защищаться даже от света.

Да, Силье знал, что маки, которые он так любил, полнились ядом.

К горлу подкатил ком. Что-то болезненно сжалось под рёбрами.

Из-за долгой зимы прекрасные цветы вместо сладости стали нести опасность.

И живут так быстро, вспыхнули и тут же погасли.

Силье медленно опустил голову, однако тут же встрепенулся и поднял лицо.

Разве цветы, проросшие сквозь мрак, мороз и ветер, не прекраснее тех, что росли в тепле и изобилии?

И всё же...

Силье вздохнул.

И всё-таки было жаль.

— Ветви Оошаннэрэ простираются высоко в небеса, в самый мир духов... Ствол его необъятен, а корни уходят в самую глубь земли, прямиком к её сердцу... — шелестел в ушах голос бабушки. Та рассказывала много-много легенд... Мама, слыша их, только поднимала уголок губ.

Кто определяет, которому из цветов суждено распуститься на нижних ветвях, а которому — вышних?..

— У земли есть сердце? — спросил Силье.

— Конечно. Разве ты не слышишь? — услышав вопрос, мама подняла бровь, а затем отвернулась и устремила взгляд вдаль.

— Слышишь, Силье? — раздавалось со всех сторон множество голосов.

Силье моргнул, и мир перед глазами будто смыло волной. Раз, и исчезли маки под предгрозовым небом, два — и волна отхлынула, показав ему совершенно другое место.

Огненные бусы, выкрашенные соком незрелой морошки да сочной клюквы, переплелись с белыми перьями на белоснежном мехе одежды матери. Она вытащила из причёски багровую палочку, и волосы, обычно собранные в пучок, пролились ручейками до поясницы, где висел, рукоятью сверкая в лунном сиянии, её цзянь.

Одежда матери пошита перьями, делая её похожей на огромную птицу. Вся кожа её словно инеем покрыта — порой кажется, что вся она из снега слеплена, в белом мехе, с белыми волосами, только лишь глаза чёрные, словно ночь, пронзают из-под опущенных светлых ресниц.

— Шаг вместе с ветром, — разнёсся по воздуху мягкий голос мамы, начавшей кружиться в танце, бусы её отстукивали тихий ритм, взлетали пёрышки и кожаные шнурки, с каждым поворотом тела всё выше — казалось, она вот-вот обернётся птицей, раскроет крылья и улетит.

Удар. Бабушка била в ярар, ещё и ещё, но мама танцевала в совсем другом темпе, ведомом только ей, но казавшимся таким правильным.

— Шаг навстречу тени, — продолжала мать.

Тёмные руки отца взяли огневую дощечку*, и ввысь взметнулся костёр, словно дикий зверь выпрыгнул из его рук прямо к звёздному небу.

*Деревянное огниво, сакральный предмет у чукчей, представлявший собой деревянную плашку с одним или несколькими углублениями и боковым желобком. Для добывания огня в углублении быстро вращали деревянный стержень, а раскалённые частицы древесины, скапливавшиеся в желобке, переносили на заранее подготовленный трут (сухой мох или пух). Огниво и навык его использования обычно передавались от отца к сыну, разведение огня трением считалось преимущественно мужским занятием.

Тихий мамин смех.

— Шаг навстречу солнцу... Поверь, Силье. Поверь, и тогда услышишь...

Пламя становилось всё больше, звук ярара всё яростнее, танец матери всё стремительней и опасней. Она подходила так близко к костру, что вот-вот бы коснулась его рукавами — а там, глядишь, и вовсе растаяла бы от его пламени, вся такая снежная и воздушная...

Старая шаманка племени аруу-шаа и двое, мужчина и женщина, похожие на тьму и свет, призывали солнце вернуться в небо после Долгой Ночи.

Силье свёл брови к переносице. При чём тут призыв солнца?

Огляделся, и тут понял, что кроме зарева пламени всё пропало.

Нет ни стойбища, ни родителей, ни бабушки. Только угасающее, чадящее пламя, переходящее в непроглядный и едкий дым.

— Придёт в свое время, — уверенно промолвил отец, конечно, про солнце. Силье не видел его, но слышал так близко, будто стоял лицом к лицу. — Тогда, когда ему положено. Разве может не вернуться?

— Конечно, — согласилась мать, — ведь в него верят.

Силуэты родителей проступили сквозь дым. Белая ладонь матери легла в тёмную руку отца.

Силье потянулся к ним, но не успел.

Костер погас, и всё исчезло в непроглядном мареве.

Слишком много дыма... Лёгкие переполнились им, Силье зашёлся в кашле и упал на колени, ощущая внезапную тяжесть одежд, тянувших его к земле. Лоб, уши, шею и запястья холодило что-то тяжёлое, будто бы камни, но у Силье не было возможности приглядеться. Всё утонуло в едкой тьме.

Единственное, что узрел сквозь черноту слезящимся взглядом — вершину столба, белого, словно светящегося, как будто из снега вылепленного. Мама рассказывала, что в её землях деревья большие, но не настолько же! Словно гигантская кость, столб упирался другим концом в небо, и на самом его верху что-то вспыхнуло жёлтым.

Дым постепенно рассеивался, но как Силье ни щурился, отсюда не удалось разглядеть, что ж там такое. Чересчур высоко.

Он опустил глаза и увидел, что вокруг столба в ровной скалистой поверхности выдолбили огромный круг, и Силье сидел в тени, на одном из двенадцати находящихся внутри знаков.

Он с детства знал эти знаки, каждую чёрточку, каждую извилинку, но не ведал их смысла.

И вдруг повеяло сладостью. Странной, мягкой, обволакивающей, щекочущей нёбо. Ни одна ягода не была такой...

У коленей Силье лежало странное растение — тонкая веточка, усыпанная крошечными золотистыми звёздочками-цветками. Их оттенок был тёплым, как пламя жирника, и именно они испускали этот неведомый, чарующий аромат.

Рука Силье дрогнула. Он никогда не видел такого чуда.

Ветер поднял мелкие жёлтые лепестки и унёс их ввысь, взамен вернув едва слышимый смех.

Силье поднял лицо к небу.

На вершине столба словно огонь плясал, извиваясь, и казалось, вот-вот угаснет.

Отчего-то обмерло сердце.

Словно Силье вот-вот потеряет что-то важное.

Не просто важное, нет. Бесценное.

То, ради чего можно мир перевернуть и наизнанку вывернуть, и плевать на законы природы.

Потому что даже этого будет мало.

— Ты сделал выбор, Силье?

Силье моргнул, и зрение разделилось надвое. Словно одним глазом он был в яранге, рядом с грудой костей, а другим смотрел ввысь, на что-то, что нужно было спасти, успеть, пока не стало поздно...

Нужно выбрать, пока не опоздал.

Внутри будто тетиву натянули, что-то с болью рвалось наружу, готовясь пронзить грудную клетку.

Осознание пришло резко.

— Я выбрал, — ответил твёрдо. — Эту, — рука потянулась к груди, но дрогнула и застыла под взглядом матери, тёмным, глубоким, как вода в проруби.

А затем мама вдруг рассмеялась и хлопнула в ладоши.

Небо расколола тонкая трещина молнии. Раздался гром.

Медовый огонёк на вершине пошатнулся и полетел вниз.

Но не коснулся земли — расплылся в воздухе, и всё залило золотистым светом.

— Это твой выбор, Силье, — неожиданно жёсткий и ледяной голос матери хлестнул по ушам, и золото сменилось ослепляющей белизной, а затем по всем костям вдруг прошла оглушающая волна — будто его накрыло лавиной, не давая вдохнуть.

***

Тошнило. Казалось, тело вдавили в лёд, да не просто вдавили, а расплющили. Голова горела огнём, было так больно, словно череп в тиски засунули.

До ушей не долетало ни звука, только заполошный стук сердца поднимался до горла и отражался в висках.

Силье с трудом заставил отяжелевшие веки приоткрыться, и сразу же мир поплыл и закачался в мутном красноватом свете, усилив рвотный позыв.

Силье не выдержал, зажмурился, сглотнул горькую вязкую слюну и попробовал ещё раз, щурясь, чтобы привыкли глаза.

Тяжёлая, занемевшая рука рефлекторно потянулась к поясу, но пальцы нащупали пустоту.

Внутренности окатило холодом.

Где его кухлянка*? Он так долго выделывал шкуры, она была его гордостью — с оторочкой по капюшону и рукавам из тёмного росомашьего меха, длинного, жёсткого, как иголочки, не индевевшего на морозе, гревшего в самую лютую пургу, такая была лишь у него и его родителей — лучших охотников племени.

*Верхняя меховая одежда в виде рубахи мехом наружу у народов Крайнего Севера.

Где его нож? Где дощечка для розжига пламени?

И... и что-то ещё. Что-то было ещё...

Как ни пытался, но не мог вспомнить, что именно.

Перед глазами мелькали красно-чёрные пятна, мысли никак не собирались в кучку, расползались, как черви, и не было сил их ловить.

Его раздели и обезоружили. Ещё и накинули сверху нечто странное.

Что это за шкура, прохладная, гладкая и скользящая по его телу? Непохожа на его лёгкую нижнюю рубаху из ровдуги.*

*Замша из оленьей кожи, использующаяся для пошива одежды и обуви.

Кожа сразу же зачесалась.

Фу, какая мерзость.

Силье попытался повернуть голову, но мышцы шеи не выдержали. Он обессиленно уронил её обратно на что-то мягкое. Щека коснулась чего-то такого же непонятного, только плотного, проминающегося под тяжестью его головы.

Пятна развеялись, и перед глазами в слабо разбавленном красным свечением сумраке проявились светлые стены...

Он в племени аруу-тээ? Ведь это лисы воды строят яранги из снега и льда...

Силье напряг зрение, пытаясь разглядеть получше, но глаза ещё плохо слушались. Втянул носом воздух, пытаясь уловить запах солёной воды, мокрой шерсти и рыбы, который всегда связывали с этим племенем, но чувствовал лишь непонятную кисловатую свежесть с горчинкой, запах, которого он не знал.

Значит, не аруу-тээ. Эта мысль заставила кожу покрыться мурашками. Если не они, то кто? И что им нужно?

Воспоминания были подобны следам на снегу — вроде бы видные, да все отдельные, разрозненные. Силье пытался прочесть их, связать в одну тропу, но поднялась позёмка, и все они слились в белёсую пелену.

Пещера... Они с отцом нашли убежище от внезапно пришедшей бури, и тот развёл костер. Последнее, что помнил Силье перед отходом в сон, — это широкую спину отца, теряющую очертания в густеющих сумерках пещеры, и чувство полной безопасности.

Они... они пошли в горы за матерью...

Но пещера, в которой остановились, выглядела не так.

Где он?

И где отец?!

Животный ужас поднялся леденящей волной изнутри и подкатил к горлу, пророс через кожу и обернулся вокруг шеи тугой петлёй. Сердце резко ускорилось, грозя вылететь через глотку наружу, настолько сильно стучало.

Силье задыхался.

Резко потемнело в глазах.

«Страх ослепляет и сбивает с тропы. Слепой зверь — мёртвый зверь», — в тот же миг выплыл из памяти глухой голос отца. Силье с усилием заставил себя сглотнуть вставший в горле ком, чувствуя, как задрожали поджилки.

Он ощутил себя слабым щенком, подобным тому, каким проявил себя на первой охоте, когда был готов улепётывать, поджав хвост и завывая от страха, осознав, что вышел на след медведя, а отец, увидев его реакцию, лишь молча указал ему на тропу назад, к стойбищу.

Но это было давно.

Силье не щенок, Силье — охотник, сын своих родителей.

Он жив и, кажется, даже не пострадал, если не считать головной боли. Спокойнее... нужно разведать обстановку.

Не стоит делать поспешных выводов.

Вдох. Выдох. Вдох... Как учил отец.

Постепенно сердце перестало колотиться о рёбра так быстро, перейдя на более ровный ритм.

Силье застыл, вслушиваясь в обстановку. Но кругом было тихо. Это не могло не насторожить. То была тишина не умиротворяющая, а звенящая, будто где-то в углу стрелу держали на тетиве.

Со своего ракурса он видел только светлые стены и потолок пещеры. Поворачиваться было страшно.

Каждое его движение, каждый вздох казались ему невероятно громкими в этой давящей тиши. Он был как на ладони.

Он один? Его бросили, или за ним наблюдают? Шевелясь после пробуждения, он наверняка выдал, что пришёл в себя. Однако вокруг было молчание. Значит, наблюдатель, если он есть, невероятно терпелив. А терпеливый хищник, как знал Силье, самый опасный.

Однако чужого дыхания слышно не было. Не было никаких движений.

Может, он и правда один?

Осторожно, кончиками пальцев, он дотронулся до поверхности, на которой лежал. Не шерсть и не кожа. Проминается, кажется плотной, но не как камень или дерево.

Пощупал, но так и не смог понять, что это за шкура такая.

Медленно-медленно Силье перекатился на бок. Опираясь на локоть, приподнял торс и застыл, ожидая, когда стены пещеры перестанут скакать в глазах. В висках заныло сильнее, но нужно было перетерпеть. Оттолкнувшись ладонью, не спеша подтянул ноги и сел.

Почему так болит голова...

На лицо упали пряди волос, грязные, спутанные. Силье поднял руку, отбрасывая мешающую завесу, и в этот миг увидел, как что-то белое и невесомое, сорвавшись с его волос, полетело вниз, плавно кружась.

Птичье перо!

Силье мгновенно отпрянул назад, и следом опрокинулся мир. Из-за рывка он упал с возвышенности, на которой, как оказалось, находился всё это время, и задница очень болезненно встретилась с твёрдостью пола. Из горла вырвался тихий стон. Рука инстинктивно рванулась к поясу за ножом, но, конечно, ничего не нащупала.

Белое птичье перо...

Тумио-нээ, белые вороны?..

Глаза лихорадочно забегали по сторонам, выискивая противников, однако Силье действительно был один.

Теперь он точно мог это сказать.

Прямо над ним расположилась возвышенность, накрытая светлой шкурой — непонятной какой-то, неестественно ровной, тонкой.

Силье закусил губу. Они с отцом действительно прошли через Врата. Иначе как объяснить всё это?

Вот только почему воспоминаний об этом нет?..

Силье бродил глазами по пещере.

Неестественно прямые и острые углы стен, а сверху тусклая ледяная глыба, не дающая света, лишь вбирающая его. А света-то было совсем чуть-чуть, красный маленький огонёк, находившийся на ещё одном возвышении рядом, едва разбавлял полумрак. Силье не мог разглядеть его с пола, но понимал, что источник маленький.

Возвышения...

Это столы?

Рефлекторно дёрнул рубаху на своей груди. Такая же светлая, как шкура, застилающая стол, с которого он упал, та легко выскользнула из пальцев.

Силье настороженно принюхался, но не учуял духа зверя — ни оленя, ни волка, ни даже моржа. Единственный, кем пахла эта ненормальная шкура, был он сам.

Ещё ощущался запах каких-то трав, чего-то странного, кислого и чуть подгоревшего.

Почему он лежал на столе?

Силье взглянул снова. Да, это точно был стол. Мама попросила у отца почти такой же, низенький, длинный, на четырёх брусках.

Отец долго чесал затылок, прежде чем его сделать, потому что не понимал, зачем. Чтобы ставить на него еду? Так посуду и на коленях держат, можно на пол поставить, удобно же. Есть за ним тяжело, спина устаёт, если согнувшись сидеть. Нормальный человек ест с ножа, сидя у огня, а не горбится над доской в углу.

Ещё место в яранге отнимал, а при кочёвках был лишней тяжестью в нартах. Можно было бы увезти вместо него что-то более полезное.

Но без него мама не могла есть!

Потому как в её племени без столов было есть неприлично.

Ещё и шкурами застилала, называя причудливо — скатертью, — мол, так красивее, да и стол защищает. Потом возмущалась, если на эту скатерть кто-то что-нибудь проливал. Спрашивается, в чём смысл защиты, если нельзя её даже запачкать?

Порою Силье с отцом сходились во мнении, что мама попросту вредничала.

Но про то, чтоб на столы клали людей, Силье от неё не слышал.

Осознав это, он поперхнулся воздухом.

Почему его положили на стол, как пищу?

Хозяева этой пещеры едят людей?!

Куда он попал?!

Неужто всё же к племени белых воронов?! В логово людоедов, о котором кричала бабушка, пророча отцу, что однажды его съедят?

Мир духов был огромен, и Силье знал о многих из них. Однако, честно, не шибко верил во все эти россказни.

Неужели они оказались правдой?

«Твою плоть растерзают, кровь выпьют, а кости раскрошат для всяких обрядов», — по традиции обещал дед отцу, когда тот опять направлялся в горы, однако за столько лет отец привык к его ворчанию и только отфыркивался.

Силье тоже фыркал, когда подрос и начал следовать в горы за ним...

Вот только сейчас Силье поплохело.

Где отец?

Он с трудом осмотрелся ещё раз, заглянул под стол и увидел под ним светлый мешок. Нахмурившись и начав догадываться, Силье притянул находку к себе, принюхался и, помедлив, засунул туда руку.

Достал перо. И ещё одно. И ещё. Не вороньи... гусиные.

Силье выдернул ладонь из мешка, и несколько белых перьев взлетели в воздух.

Шаманский мешок.

Такой же носила с собой его бабушка, собирала туда перья, чтоб затем окропить в Долгий День оленьей кровью и раздать всему стойбищу, и женщины потом их вплетали в ловцы снов, чтоб защитить семьи от злых ночных духов.

Его не просто хотят сожрать, нет, его хотят принести в жертву...

Как оленя.

Взгляд метнулся к мешку.

Но... но...

Но зачем белым воронам мешки с гусиными перьями?..

Или это не вороны... Может, духи маминой земли решили взять цену за смешение кровей. Первым взяли отца, за то, что нарушил устои, а затем возьмутся за него...

А мама... Маму тоже?..

Силье ощутил себя зверем, загнанным в ловушку.

Как же страшно было.

И бежать некуда.

Кругом только стены.

Силье подорвался с места, принялся лихорадочно ощупывать их, с трудом перебарывая тошноту и головную боль. Те были холодные, однако не походили на лёд или снег, но и на камень тоже похожи не были, хоть и сухие, шероховатые, будто скалы, но разве может скала быть настолько ровной! Ни щербинки, ни скола, совсем!

Силье скользил пальцами по шершавой поверхности стены, пока не наткнулся на тонкие трещины в одном месте. Посетовал, что не заметил их сразу, но попробуй-ка разгляди, когда перед глазами так мутно, ещё и темно.

Меж ними в стену вмуровали выпуклый гладкий камушек. Силье подёргал его, пытаясь расшатать, вдавить, провернуть, но тот сидел намертво, равнодушный к его усилиям.

Силье приник к наиболее широкому разлому, находящемуся у самого пола, и попытался просунуть пальцы. Ничего. Пролезть сквозь эту трещину могло разве что насекомое или очень маленькое животное. И не расширить никак. Загородив ладонями боковой свет, Силье пытался всмотреться в неё, но видел лишь густой непроглядный мрак. Оттуда сквозило, слабо, едва уловимо, пахло пылью, а ещё усилился тот непонятный кисло-горький запах.

Силье сбил ногти до крови, но ничего не добился.

Подкоп не сделать. Кусок скалы не вытаскивается.

Решили, что не пригоден в жертву, и замуровали? Силье аж подскочил от такого.

В ужасе схватился за грудь, желудок свело болезненной судорогой.

Неужто он, один из лучших охотников племени аруу-шаа, в возрасте восемнадцати лет встретит смерть свою настолько глупо?

Силье прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол.

Мозг лихорадочно искал способы выбраться, но не находил решений.

Вдох. Выдох. Вдох.

Глаза, блуждая по пещере, прилипли к мерцанию на одном из столов.

Тусклый, маленький огонёк трепетал, почти ничего не освещая...

Огонь?!

Почему он сразу не подумал об этом?

Силье в миг подобрался и плавным движением поднялся на ноги.

Зачем ему оставили огонь?

Внутри расцветала надежда.

Огонь — это большой дар.

Может быть, он что-то неправильно понял?

Будь он пленником, его бы наверняка связали. Подвесили за ноги, сломали кости, перерезали сухожилия. Но он ходит свободно, и кроме головной боли и ноющей поясницы нет никаких ощущений.

Похоже, пока что ему не причинили вреда. Ну, разве что вещи забрали!

Если б он не нужен был живым, ему не оставили бы пламя. Огонь — это свет и тепло, это оружие, это жизнь.

С чего он решил, что это логово людоедов? Надо мыслить более взросло.

Ох уж эти байки, даже на него повлияли.

Силье накрыло волной облегчения.

Нет, он был настороже, но стало попроще.

Кажется, мозг наконец-то пришёл в порядок.

Может быть, он в гостях. Их приютили, забрали из временного укрытия. Отец, вероятно, просто отошёл куда-то.

От осознания появились силы.

Силье направился было к столу, но почти сразу замер, вытаращив глаза.

В идеально прозрачном округлом кусочке льда трепетал язычок пламени.

Не может быть!

Лёд и пламя, вода и огонь... Извечные враги, которые не могут жить друг с другом так близко! Это обман зрения? Что за сила способна содеять такое?

Даже мама не знала, как их примирить!

Насколько же силён этот народ?

Затаив дыхание, Силье подкрался к светящемуся чуду. Медленно, с опаской дотронулся до гладкой поверхности кончиками пальцев...

И тут же зашипел от боли.

Лёд был раскалённым.

Пламя точно настоящее...

Тогда почему лёд не тает?! Ещё и нагрелся! Как такое возможно?!

От неожиданности Силье слишком резко взмахнул рукой, и кусочек льда полетел на пол, с громким звоном разбившись. Язычок пламени тут же угас.

Пещера погрузилась во мрак.

Тишина, что наступила следом, была куда как страшнее прежней.

Силье остался стоять с вытянутой рукой, напряжённо прислушиваясь.

Что он наделал?..

Это была ритуальная вещь?

Вот теперь его наверняка ожидает кара... Сейчас из тьмы явятся хозяева этого места, а ему даже нечем защищаться. Где его костяной нож, что служил ему верой и правдой? Где копьё, сделанное отцом? Где лук и колчан со стрелами?..

Силье проморгался, привыкая к тьме.

Откуда-то сверху, вероятно, из ещё одной щели, которую он не разглядел, лился тоненькой струйкой свет, кое-как осветив разбросанные по полу осколки.

Закусив губу до крови, чтоб унялась тряска в руках, Силье оторвал часть своей странной одежды — надо же, как легко поддалась! — обмотал ладони и осторожно поднял один, наиболее крупный кусочек.

Внимательно изучил и оторопел.

Разве лёд бывает столь гладким и равномерно прозрачным?

Какие же силы у этого народа!

В голове пробудилась какая-то мысль, но успела проявиться полностью.

Глухой стук за стеной, на которой он обнаружил трещины, заставил вздрогнуть. Силье застыл со льдинкой в руке, прислушиваясь. Было очень похоже на цокот копыт.

Олени?

Следом послышался сухой надрывистый кашель.

Похоже, что нет...

Силье задержал дыхание.

У него нет оружия... нужно что-то найти... хоть что-нибудь... Время стремительно утекало.

Взгляд упал вниз.

Осколки... кругом осколки... Ну, хоть что-то.

Силье сгрёб с пола горсть подостывших льдинок. Мелкие кусочки собрал в левую ладонь, сморщившись от колющего ощущения — времени обмотать руку получше не было, и слой защиты был очень тоненьким, кое-где и вовсе открывая кожу. В правой он по-прежнему держал самый крупный. Тот осколок был довольно большим, хоть и хрупким, но всё же лучше, чем ничего...

Мелькнула мысль перевернуть стол и использовать его как щит, но тут часть стены со скрипом выдвинулась вперёд. Из тьмы вышли неизвестные существа, держа в руках такие же льдины с пламенем.

Ростом с человека, но... не люди.

Силье будто вытащили нагого в мороз, настолько ему стало холодно. Горько-кислый запах теперь раскрылся на полную мощь, заполняя всё помещение.

Головы вошедших внутрь монстров были страшно вспученными, серыми и морщинистыми, словно старая, потрескавшаяся кора, лысыми, с по-собачьи вытянутыми пастями, куда больше, чем головы у людей. Глаза были чёрными, круглыми, гигантскими, без белков, и пугающе поблёскивали. Длинные и опухшие руки тоже были чёрными, будто обугленными, заместо ступней по полу тяжело стучали большие копыта.

И все трое, казалось, таращились на него, а один и вовсе полез пальцами себе за пазуху...

Силье никогда о таких не слышал.

Мышцы разом оцепенели. Что делать?! Бросаться вперёд — всё равно что идти на медведя с одной лишь палкой. Самоубийство. Он не знал этих противников, к тому же их было несколько.

Инстинкт выживания кричал отступать.

Вот только... как?..

Силье медленно, не сводя с них взгляда, отпрянул к дальней стене, держа перед собой крупный осколок.

По руке заструилась кровь, он сжал льдинку так сильно, что та прорезала кожу. Боль удерживала его в сознании, то и дело пытающемся нырнуть обратно во тьму. Силье чувствовал тошноту при каждом движении головы, тело слушалось его с запозданием.

Чудовища медленно приближались.

Проход за их спинами был открыт, но как до него добраться?

Раздумывать было некогда.

Набрав воздуха в лёгкие, Силье ринулся вперёд, швырнув в морду одному из них осколки.

Чудище отшатнулось, врезавшись боком в стену.

Отлично!

Этого мига хватило. Силье, пригнув голову, проскочил мимо него, вдоль стены, к маленькому столику, чтобы пнуть его в сторону второго противника. Удар вышел слабым, но, похоже, ошеломил монстра. Тот отпрыгнул, и теперь между Силье и проходом стояло только одно чудовище, ростом ниже, чем предыдущие.

Не раздумывая, Силье поднырнул ему под руку, ударив кулаком в живот, другою рукой всадив ему в бедро крупный осколок льда, туда, где шкура была на вид более тонкой.

Послышался сип, монстр схватился за ногу, и Силье, улучив момент, рванул прочь. Однако далеко не смог убежать, кто-то из остальных пришёл в себя и поймал его за одежду. Силье отчаянно затрепыхался, бил локтями и пяткой, и взамен получил болезненный удар по рёбрам.

Уклониться не удалось. Острая боль пронзила весь бок, такая сильная, что перед глазами всё замерцало, и из горла вырвался крик. Но Силье сумел выровняться. Упасть на пол в его положении значило умереть.

Он прокатился по полу, держась за пострадавший бок, поднялся, сжав зубы, и побежал.

Силье слышал цоканье копыт за спиной, но не стал оборачиваться.

Он бежал вперёд по узкому каменному проходу, хватая ртом спёртый вонючий воздух. Рёбра горели огнём, но он мчался сквозь боль, останавливаться было нельзя, страх толкал вперёд даже при отсутствии сил.

Голова кружилась и сильно болела, зрение расцвечивалось чёрными пульсирующими пятнами. Несколько раз он врезался плечами в стены, сдавленно шипел и вновь ускорялся.

Силье петлял наугад, сбивая странные предметы, встречавшиеся на пути — куски дерева причудливой формы, какие-то огромные, прямо в рост человека и даже выше, прилепленные к стенам. Над головой мерцали те самые застывшие льдинки с огоньками. Монстры шумели позади, однако расстояние между ними постепенно увеличивалось.

Недаром он Быстроногий Силье!

Наконец, он влетел в большой кусок древесины, вдавленный в стену пещеры, и заколотил по ней ладонями. Дальше прохода не было, возвращаться назад — потеря времени. От древесины веяло сквозняком, а сквозняк, как знал Силье, всегда ведёт наружу. Он пытался подцепить её пальцами, раня их, сбивая ногти, но вдруг заметил блестящий кругляш, воткнутый прямо посерединке. Каким-то образом он повернулся в сторону, и доска толкнулась вперёд.

В лицо ударило ярким светом, сыростью, холодом и дымом, смешанным со всё той же неприятной кислятиной.

Силье ошалел от увиденного.

Кругом высились камни-исполины таких же причудливых ровных и острых форм, больше того, где-то в них мерцали большие льдины, а ещё каждый камень сверху был прикрыт чем-то, похожим на чешую.

Какое же чудище надо было одолеть? С таким и отец бы не справился! И зачем класть её на камни?

Позади послышались крики.

Тут же придя в себя, Силье захлопнул рот и ринулся прочь.

Рыбы, камни, льдины, да какая разница! Нужно бежать! Подумает обо всём потом!

В рёбрах зажгло, виски закололо иглами. Петляя меж этих непонятных камней, он мчался дальше, в шелестящий на ветру лес. Ноги разъезжались на скользкой хвое и извилистых корнях. Вот это деревья! Выше даже яранги дедушки! Выше скал! Силье никогда не видел таких. Мама, конечно, рассказывала не раз, но одно дело слышать, и совсем другое — увидеть...

Воздух загустел как смола, пропах ею и хвоей, а ещё палой листвой, но даже досюда доходил тот странный неприятный запах.

Силье нырнул под низко опущенные ветки, покрытые кучей зеленых игл, и тут же выскочил с другой стороны.

Небо было затянуто тучами, почти чёрное, ветер усиливался.

Силье ещё никогда не видал столько зелени...

Как же она трепетала в потоках воздуха и как была ароматна!

Что-то острое впилось в босую ступню — на Силье были лишь лёгкие штаны и надорванная рубаха, а обувь ему не предоставили. Прошипев пару хлёстких словечек, за которые отец обязательно дал бы по шее, Силье отшвырнул колючую шишку, на которую наступил, чувствуя разгорающуюся сквозь боль, страх и непонимание ярость. Он, лучший после отца скалолаз племени, сын лучшего из охотников, спотыкался на каждом шагу, как новорождённый зверёныш!

Высоченный лес быстро кончился, расступился, открыв вид на скалы, тоже ровные, серые. Они уходили ввысь, и на них не было ни единой зазубрины, ни намёка на выступ, за который могла бы зацепиться рука.

Неужели теперь он всё же позволит себя поймать?

Силье подошёл к стене. Ладони повлажнели от волнения. Недозащиту из кусков порванной рубахи пришлось сдёрнуть прочь, толку в ней не было никакого, только мелкой ледяной крошкой покрылась и причиняла боль. Он осторожно вытер их о свою ненормальную одежду, стараясь не задевать ранки, потом замер и скривился. От неё отлетел блестящий кругляш с дырочками.

Точно ритуальная одежда. Иначе зачем на ней такие непонятные штуковины?

Оторвал ещё часть шкуры, вновь обмотал ладони. Уж хоть как-то.

Силье изучал пальцами неровности, прижимался к холодной поверхности, выискивая точку опоры, но всё было тщетно. Бессильно рыкнув, он сделал шаг назад. Прощупал и оглядел довольно большой кусок стены, дольше оставаться на месте было бы опасно, лес за спиной хоть и был высоким, но всё же редким, сквозь стволы просматривались те камни с воткнутыми в них льдинами, и до ушей долетела невнятная речь, но ветер доносил только отзвуки, слова разобрать не получалось.

Как же быть... Что же делать...

Взгляд Силье упал на огромное дерево с грубой корой, что стояло совсем неподалёку, почти касаясь ветвями этой проклятой стены. Оно было не таким высоким, но имело раскидистые, как оленьи рога, толстые и длинные ветви. Силье прищурился, пошатал ближайшую, опробовал подтянуться. Должна выдержать.

Опыт вышел не самый приятный. Мышцы горели, дыхание рвалось из груди. Рана на ладони напомнила о себе, как и все полученные ушибы, вернулась тошнота, но нужно было держаться, поэтому лишь стиснул зубы. Ветви качались под ним и над ним, сбрасывая вниз ливень хвои. Ярко пахло смолой — Силье весь в ней измазался.

Перебравшись по толстой ветви на узкий карниз, он выдохнул, но не успел осмотреться. Уставшее тело все-таки подвело его, и Силье с трудом успел ухватиться за ветку дерева с другой стороны, тоже колючего, ароматного, с радостью осыпавшего его зелёным дождём.

Лес перед глазами поплыл. Земля ушла в серую мглу. Или это низкие тучи приблизились совсем вплотную к ней, сделав мир вокруг темнее?

На лоб упала холодная водяная капля.

В этот миг снизу донесся крик, затем свист. Силье различил внизу свет красных льдинок. Они были здесь, но непонятно, заметили ли его, потому что огоньки среди деревьев двигались медленно и словно неуверенно.

Силье лежал на стене, укрывшись в тени ветвей, и была вероятность, что его всё-таки не заметили — на фоне такого мрачного неба.

Что делать дальше?..

Спускаться было страшно. Это дерево надёжным не выглядело. Осилит ли его вес? Не сказать, что Силье прям уж тяжёлый — он ловкий, поджарый, каким и должен быть хороший охотник, но всё-таки, взрослый мужчина.

Была не была.

Осторожно перебираясь на очередную ветвь и тихо шипя от боли в растянутых мышцах, он не сразу понял, что происходит. Под ним раздался сухой отчётливый треск.

Ветка, на которую он только что встал, хрустнула, качнувшись, и обломилась у самого ствола. Силье, не успев среагировать, полетел вниз. Ветви хлестали его по лицу и бокам, царапали, сдирали кожу, тормозили падение, но зацепиться за что-то он просто не успевал, в итоге громко рухнул на землю. От удара воздух со свистом вырвался из лёгких, в глазах засверкали молнии.

Придя в себя, Силье с трудом перекатился на бок и медленно-медленно поднялся на четвереньки. Грязь прилипла к телу, смешиваясь с кровью и смолой. Каждое движение вызывало боль. Силье поднялся на ноги с ловкостью дряхлого старика, сделал шаг, пошатнулся и устало прислонился к стволу, тяжело дыша.

А за деревьями виднелись такие же каменные укрытия, прикрытые чешуёй.

Но было ещё кое-что.

Силье неловко ступил на ногу и скривился от боли. Только вывиха не хватало! Осторожно, через боль, двинул стопой. Нет, вроде просто ушиб, просто сильный. Ну, дед много раз поговаривал, что на нём всё заживает, как на собаке.

Отведя глаза от ног, он упёрся взглядом в нечто необъяснимое.

Почему в этих землях так любят лёд?

Огромный прозрачный пузырь стоял на отдалении от каменных мешков, укрытых чешуей, странный, стиснутый тускло мерцающими металлическими ребрами. Через стенки его смутно просматривалось что-то красное.

Огонь?

Вряд ли, слишком тёмный и не шевелится.

Позади, за стеной из камня, приближались голоса.

Мир Силье резко сжался до трёх путей.

Возвращаться опасно. Да и как взобраться снова? У него уже не хватит сил, и с ногой беда. В этот раз повезло, ободрал кожу, ушибся, но ничего страшного, плотно растущие ветви спасли его. Но если полететь прямиком со стены, последствия будут плачевными.

Слева и справа каменные жилища чудовищ, такие же, как то, из которого он с трудом сбежал. Войти туда снова... Силье дёрнул плечом. Ни за что.

Сжал кулаки, на миг зажмурившись от боли в пальцах и ладонях.

Здесь только редкий, прекрасно просматривающийся лес и эти жилища, и больше ничего, кроме того пузыря...

Дождь, тем временем, набирал силу.

Крупные капли застучали по веткам деревьев, по его голове и плечам. Через пару мгновений они слились в сплошной поток, смывая кровь с ран и превращая землю под ногами в скользкое месиво. Волосы прилипли к лицу, одежда намокла — вот спрашивается, в чем её смысл, если она так плотно прилегла к телу и стала почти прозрачной! Колено подкосилось, голень задрожала от напряжения. Как же больно... И тошнит всё сильнее... И ещё, как же кружится голова. А теперь ничего толком не видно. Зрение размылось не то от дождя, не то от боли. Бежать он не сможет. Промокнув под ливнем, Силье потерял последние силы.

Нужно укрытие... хотя бы крошечная передышка, иначе он просто потеряет сознание.

Запах крови смешивался с запахом хвои и мокрой земли.

Силье пытался вглядеться в ледяное сооружение.

Лёд здесь странный, но его можно разбить. Этот огромный кусок просматривается со всех сторон, но и сам он сможет разглядывать обстановку изнутри. Там что-то тёмное, может быть, получится спрятаться? А в середине зиял проём, словно зазывая туда.

Позади залаяла собака.

— Туда... побежал, — различил Силье следом гулкую, будто из-под толстой шкуры речь.

— Обходим слева...

Как странно они изъясняются. Вроде мамин язык, но звуки немного иначе тянут, требуются усилия, чтоб разобрать. И правда, попал не в те земли? К другому племени?

Ну да, если б на родине матери водились такие монстры, она, наверное, о них бы сказала.

Не думая больше, Силье, собрав все силы, дохромал до ледяного укрытия и ввалился внутрь.

Прозрачная стена за ним тут же захлопнула свою дыру, и лёд стал цельным, только в местах стыка остались трещины.

Силье увидел на ней блестящую штуковину, похожую на рукоять ножа.

Теперь он знал, что если её повернуть, можно открыть проход.

Силье отодвинул с лица длинные мокрые пряди и осмотрелся.

Капли глухо барабанили по льду. Силье слышал лишь этот звук, да ещё удары своего сердца.

С него капала вода, всё тело промерзло, и даже то, что здесь было теплее, чем снаружи, не помогало.

Волосы облепили тело, заставляя вздрагивать от неприятных ощущений.

Силье нахмурился.

Когда они успели так вырасти? Ведь точно были короче, ладони на три-четыре. Как так? Силье помнил каждый день их пути с отцом, они ушли в середине лета, почти сразу после обряда его взросления... Здесь время течёт по-другому?

Силье впал в ступор.

А вдруг изменились не только волосы?!

Что, если сейчас он выглядит как старик? Бабушка рассказывала, что духи могут забирать молодость. Зайдёшь в их владения молодым мужчиной, а выйдешь стариком.

Или же наоборот, вошёл старик, вышел юнец.

Духи могли забавляться по-разному.

Несмело ощупал лицо, осторожно, стараясь не задевать раны. Отражение во льду почти не угадывалось, здесь было темнее, чем снаружи.

Кажется, всё было в порядке.

И волосы сохранили свой цвет, не поседели. Считать ли это хорошим знаком?

Не хотел бы он стать стариком, ему всего восемнадцать лет!

Силье опустил глаза и нахмурился. Восемнадцать лет... Его первая охота в одиночестве, без поддержки отца и матери. Убитая росомаха...

Он что-то носил на шее...

Точно носил, на прочном кожаном шнурке.

Клык убитого зверя?

Точно.

Но...

Не только. Было что-то ещё.

Что-то важное.

Силье растерянно замер, ничего не видя перед собой.

Что же он потерял?

Это было что-то крупное, довольно увесистое, и не на шнурке... а на чём?..

Взгляд бездумно пробежался по окружающему пространству.

Неизвестным багровым пятном, которое он высмотрел, находясь снаружи, оказались цветы.

Он попал в сад? Но разве сады, о которых рассказывала мама, растут во льдах?

Почему эти существа всё суют в лёд?..

Прямиком перед ним на деревянных сооружениях тянулись ряды цветов. Высокие голые стебли, лишённые листьев, заканчивались спутанными клубками тонких, изогнутых лепестков, похожих на красных червей, толстых и совсем тоненьких, напоминавших усы насекомых.

Ещё всюду стояла ледяная посуда: продолговатая и приплюснутая, высокая и низкая, большая и маленькая. В некоторых чашах отстаивалось что-то мутное и тёмное, в других лежали червеобразные лепестки.

Силье принюхался.

Мама говорила, что цветы на её родине пахнут ярко и вкусно, но приятного он ничего не чувствовал. Воздух был влажным, пахло землёй, подгнившей травой, но никаких обещанных матерью чудесных ароматов не было.

Силье медленно коснулся красного лепестка.

Лишь если вплотную прижаться лицом к этому клубку багровых мягких когтей, можно было уловить едва-едва заметный аромат, и приятным его назвать он не сумел.

— Ли... Ли... — вспыхнуло в голове.

Ли...

Он точно знал, как зовётся это растение, но не мог вспомнить полностью.

Похоже, мама когда-то рассказывала, а он позабыл.

Кругом росли сплошные «ли».

Почему они жили во льду?

Силье потряхивало от холода и боли, но он, стиснув зубы, продолжал всматриваться в окружающие его вещи.

Вокруг висели какие-то веревки. Гм... Скорее, сеть из прозрачных и полупрозрачных червей, очень-очень длинных, похоже, что мёртвых, так как они не шевелились, что не могло не радовать.

Зачем натягивать червей на стены?..

Силье провёл ладонью по льду.

Какое интересное ощущение.

Кожа не липла, лёд не таял от его касаний, наоборот, он даже вдруг помутнел, когда Силье выдохнул на него воздух.

Потому что это не лёд...

Силье, державшийся за прозрачную стену, пошатнулся и прижался к ней щекой.

Из памяти вынырнул яркий образ.

Круглая светлая вещь, которую он носил на груди, но не на кожаном шнурке, а на металлической цепочке, тоненькой, но на удивление прочной, из золота с маминых земель. Походила эта штуковина на ракушку, так же схлопывалась и раскрывалась, но гладкую, белую, отполированную и будто покрытую мерцающим инеем. Внутри же... Внутри находилось плоское и широкое белое кольцо с высеченными двенадцатью знаками, прикрытое льдинкой.

А внутри кольца бегала чёрненькая игла-стрелка.

Небесный компас. Так называла эту вещь мама.

— Небесный компас? — услышав впервые, Силье ничего не понял. Какое смешное слово — компас!

— Он указывает путь в мой дом... — ласково ответила мать.

— Зачем ты засунула в него лёд? — если для мамы ценна эта штука, зачем её портить? Льдинка растает, и всё промокнет. Мама уверена, что вода не повредит этому непонятному, но, похоже, важному для неё компасу?

— Это не лёд, — услышав это, мать не выдержала и рассмеялась. — Это стекло. Создаётся оно не из воды, а из песка...

— Из песка? Как золото?

Значит, тоже драгоценность.

— Нет, золото лишь прячется в песке. А стекло из него создано.

— Стекло, — прошептал Силье, вынырнув из воспоминания и поглаживая прозрачную поверхность.

Вот что это такое.

Его стихия — земля, а не вода, потому и не тает.

Силье проскользил пальцами по стеклянной преграде. Снаружи шёл дождь, капли собирались в ручьи и стекали вниз, размывая вид во что-то невнятное.

В мыслях был полный сумбур.

Отец тоже здесь? Они ведь вдвоём шли по компасу, следуя строго за стрелкой.

Только куда тот делся?

Силье чувствовал сосущую изнутри пустоту. Он так привык к тяжести этой вещи, почти что сроднился с ней.

Неужели он потерял её...

Компас был ему дорог с юных лет, потому что являлся подарком матери, а после её ухода стал бесценным сокровищем, единственным, что она оставила... разве что ещё ту палочку она не забрала, но её взял отец, а компас принадлежал лишь ему.

Отец... Мама...

Силье потерял вообще всё и всех.

Или, правильнее сказать, потерялся он сам?

Силье обхватил себя за плечи. Озноб усилился, его по-настоящему трясло.

Кажется, он дошёл до предела своей выносливости.

Нога уже не выдерживала, пришлось медленно опуститься на земляной пол, выдыхая сквозь зубы.

— Эй, — вдруг раздался несмелый, немного хриплый голос. Из зарослей цветов высунулся силуэт.

Человек!

Силье вытаращил глаза. Как он не заметил?

И ведь не слышал шагов.

Незнакомец скрывался здесь всё это время? Для чего? Выслеживал?!

Здесь было так темно, растения росли столь обильно, ещё какие-то сооружения неведомые повсюду... потому и не заметил.

Силье совсем растерял свои навыки... серьёзная ошибка. Отец был бы очень зол. Нужно было получше изучить обстановку.

Силье и сам невыносимо разозлился на самого себя.

— Ты кто? Новенький? — человек не спешил приближаться, казалось, он чувствует неуверенность.

Значит, не враг?

Был он светлокожим, как мать, с коротко стриженными тёмными волосами. Цвет глаз рассмотреть не вышло, в них плясали отсветы от стеклянной штуковины с огоньком внутри, которую тот держал перед собой. Говорил он на языке матери, быстро, бегло, немного непривычно растягивая одни звуки и проглатывая другие.

— Какой ты... — выдохнул было незнакомец, направив на него свет, но вдруг застыл и громко воскликнул: — Подожди, ты что, из карантинной зоны?! — он резко отступил назад, раздался какой-то звон. — Тебе нельзя здесь находиться! Как ты сюда попал?!

Силье нахмурился, он давно не слышал такую речь и требовалось время, чтоб распознать. Некоторые слова он понять не смог.

Кара-что?

К своему стыду, Силье, хоть и знал язык матери довольно сносно, всё-таки нередко делал ошибки, всё же та говорила на нём не особо часто, а когда общалась, речь её была медленной, обучающей, не такой торопливой.

— Я... Я... — Силье подавился словами, разглядев человека лучше.

Тот был одет в длинную серую шкуру до самых колен, с какими-то выемками и блестящими штучками, плечо обхватывала слегка блестящая на свету багровая полоса.

На руках его были лёгкие рукавицы, с отдельными маленькими чехлами для каждого пальца.

И в одной из них он держал сверкающий нож.

Силье отполз назад, ближе к цветам, врезался во что-то плечом, закусил губу, а затем, глубоко вдохнув, поднялся на корточки и принял стоячее положение, упираясь в какую-то доску.

— Стой, стой! — человек отложил нож на высокий стол рядом с ним и поднял обе руки. — Спокойно! Я не желаю тебе зла! Это для цветов! Сегодня мой черёд работать в оранжерее...

Внезапно пространство вокруг налилось ярким светом. Силье окаменел и медленно-медленно повернул голову.

Его окружили со всех сторон. Сзади стояли те самые монстры, все три.

Силье резко вздёрнул голову. От движения она отяжелела, мир замерцал чёрным и красным, к горлу подкатила тошнота, но ощущения схлынули, едва начавшись, оставив его с подрагивающими руками. Колени едва не подкосились, но Силье справился.

Из-за спины человека вышло ещё два монстра.

Все они выглядели одинаково, отличаясь лишь ростом.

Силье сглотнул, чувствуя нарастающий ужас.

Он сам пришёл в ловушку.

В ушах пронзительно зазвенело.

Молодой мужчина, казалось, наоборот расслабился после прихода чудищ, что-то сказал им, указывая на Силье пальцем, но из-за оглушительного звона в голове Силье ничего не смог расслышать.

Чудовища медленно окружали его.

Силье завращал головой, борясь с мучительной болью в ней и мелькавшими перед глазами пятнами.

Нет, нет.

Он не хотел умирать.

Почему тот человек с ними?

Взгляд выхватил из окружения нечто, похожее на оружие, какую-то гладкую палку с тремя длинными иглами. Сжал на ней дрожащие пальцы.

Если уж суждено умереть, то хотя бы одного он заберёт с собой.

— Эй, опусти вилы! — закричал человек, замахав руками, но не приближаясь, наоборот, спрятавшись за спинами чудищ.

Вилы? Ну и название.

Силье перехватил его на манер копья.

Всё его тело словно горело, ногу била крупная дрожь, руки тоже тряслись. В глазах мутилось, даже двоилось. Силье осознал, что выбраться уже не сможет.

Оставалось надеяться, что хоть отец выжил и сможет найти его мать...

— Да чёрт бы его побрал, что ты как зверь! — вонзился в уши громкий крик.

Чудовища подошли совсем вплотную.

Силье оскалился и прыгнул вперёд.

И как раз в этот момент мир ослепительно вспыхнул, а затем раздался невыносимый грохот. Казалось, что даже землю под ногами тряхнуло.

Сердце Силье пропустило удар, и он упал на колени, хватаясь руками за грудь.

Его тело отказывалось дышать.

Он лихорадочно хватал ртом воздух, но лёгкие не желали его поглощать.

Силье со всех сил ударил себя по грудной клетке, проник рукой за пазуху и вцепился в кожу ногтями, расцарапывая её, но по-прежнему не мог сделать вдох.

К нему не прикоснулись, но, похоже, он уже умирал.

Это их сила?

Действительно... куда ему, простому охотнику, совсем не имеющему шаманских сил, против духов...

Было глупо пытаться убежать или бороться.

Силье почти ничего не видел, так почернело в глазах.

Он больше не мог стоять, казалось, кости внутри превратились в воду и отказались слушаться.

Неужели сейчас он умрёт...

Ещё одна ослепительная вспышка, а затем снова грохот.

Силье попытался подняться, но ноги не выдержали, подкосились, оттого рухнул во что-то мягкое и прохладное, правда, больная лодыжка больно ударилась обо что-то жёсткое.

Всё вокруг залило чёрно-красным.

Возникло ощущение, что что-то такое уже было...

Возможно, боль привела его в чувство, но Силье сумел всё-таки сделать вдох.

Пальцы одной руки всё так же впивались ногтями в грудь, а вторая слепо зашарила рядом с собой в попытке за что-нибудь зацепиться.

Цветы... кругом были красные цветы.

Рука коснулась чего-то гладкого, круглого.

Компас?!

Как он здесь оказался?!

Силье на ощупь узнал его форму, вырезанный на нём узор, и сжал его рукой.

Компас с ним...

Единственная вещь, оставшаяся от матери.

Та, что приведёт его к ней...

Откуда он здесь?! Как так?..

Может, он выпал из его одежды, когда он упал?..

На странной шкуре, в которую его затянули, по бокам были смешные выпуклости-мешки, и Силье успел в них пошариться, но, видимо, недостаточно хорошо.

Кажется, он действительно растерял все умения... позор для сына лучшего из охотников племени. И правда, глупый слепой щенок.

Силье до боли сжал свою находку.

Больше он никогда его не потеряет.

Лёгкие жадно втягивали воздух.

Его решили помиловать?

Или мамина вещь снова спасла его? Как делала уже множество раз?

— Бедный, до чего довели... Говорила я им... — послышались откуда-то сверху женские причитания. — Вот что вы, что вы опять, а?!

Силье с трудом свёл глаза в одну точку.

Над ним склонилась белолицая женщина в возрасте.

Тёплая чужая рука успокаивающе обхватила его запястье, той руки, что сжимала компас.

— Всё хорошо, ты в безопасности, — проворковала незнакомка с круглым лицом, так напоминающим лицо его матери, такое же светлое, окаймлённое серебристыми волосами, жаль, не удалось разглядеть получше — слишком мутилось в глазах.

Силье со всех сил вцепился в компас, отказываясь разжимать ладонь.

— Это моё! — проскрипел он, готовясь к бою — плевать, в каком он состоянии! Он найдёт силы! Эта вещь — его драгоценность! Он не позволит её забрать...

Ни за что.

— Оставьте, — произнёс тот же мягкий и нежный голос. — Сынок, ты чего? Ох, что же делается...

Что она говорит?..

Её голос сменился быстро нарастающим гудением, отзывающимся болью в висках.

Силье хотел что-то сказать, открыл было рот, но вдруг почувствовал, как тело внезапно легчает, словно теряя всю свою плоть. Звуки вокруг стали глухими и отдалёнными. К горлу подкатила тошнота, но, когда он попытался повернуть голову, мир вокруг снова вспыхнул ярким светом, тут же растворившимся во мраке.

Последнее, что Силье ощутил, прежде чем его унесло тёмной волной, это тяжесть компаса в пальцах и откуда-то взявшееся тепло, окутавшее его со всех сторон.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/14962/1324248