Готовый перевод Joyful Reunion / Радость встречи: Глава 3. В столицу

— Две миски лабачжоу. (прим.пер.: 腊八粥 - традиционная праздничная  рисовая каша с орехами и сухофруктами, ее готовят 8 числа 12 месяца по лунному календарю)

Едва Лан Цзюнься умолк, как вокруг зажглись теплые огни. Дуань Лин так хотел спать, что не мог разлепить глаз, и в полудреме перевернулся на другой бок. Но хлопок по спине разбудил его.

В гостевую комнату постоялого двора слуга принес две миски каши. Лан Цзюнься передал одну Дуань Лину. Тот с жадностью набросился на еду и мигом все проглотил, то и дело оглядываясь по сторонам и украдкой наблюдая за Лан Цзюнься.

— Все еще голоден? — спросил он и поймал на себе недоверчивый взгляд.

Лан Цзюнься присел на край кровати, и Дуань Лин тут же попытался забиться в угол, его лицо выдавало напряжение. Лан Цзюнься никогда прежде не заботился о детях. С выражением легкого недоумения — ведь при себе у него не было сладостей, чтобы задобрить ребенка, — он, немного подумав, отвязал от пояса нефритовую подвеску и протянул ему:

— Это тебе.

(прим.пер.: речь идет о подвеске 玉璜 (юй хуан) в форме полудуги или полудиска)

Нефрит на подвеске был кристально чистым и прозрачным, словно отколотый кусок леденца, но Дуань Лин не решался взять его и снова посмотрел на Лан Цзюнься.

— Бери, если хочешь, — сказал он. Слова звучали тепло, но голос был лишен всяких чувств. Зажав нефрит в пальцах, Лан Цзюнься протянул его Дуань Лину. Тот с недоверием принял подарок, повертел в руках, рассматривая, и вновь перевел взгляд на Лан Цзюнься.

— Кто ты? — Дуань Лин вдруг вспомнил об одном человеке и спросил: — Ты... ты мой отец?

Ответа не последовало. Дуань Лин слышал бесчисленное множество слухов о своем отце: кто-то говорил, что он — лесное чудище, кто-то утверждал, что нищий, другие говорили, что отец однажды вернется за ним, и его ждет судьба, полная богатства и почестей.

— Нет, вынужден разочаровать тебя. Твой отец — не я, — только и сказал Лан Цзюнься.

Дуань Лин и сам так не думал, поэтому не слишком расстроился.

Лан Цзюнься, казалось, о чем-то задумался, а придя в себя, велел ему ложиться, укрыл одеялом и сказал:

— Спи.

Вьюга эхом отдавалась в ушах Дуань Лина. Жунань остался в сорока ли позади. Все тело покрывали раны, и стоило заснуть, как начался кошмар про внезапно обрушившиеся на него побои. Он то бился в судорогах всем телом, то вскрикивал от ужаса, не переставая дрожать.

Лан Цзюнься поначалу постелил себе на полу, но глубокой ночью, видя, что Дуань Лина не отпускают кошмары, лег рядом с ним. Каждый раз, когда мальчик протягивал руку, Лан Цзюнься давал ему сжать свою большую теплую ладонь. Так повторилось несколько раз, пока Дуань Лин наконец не успокоился.

На следующий день Лан Цзюнься велел принести горячей воды, вымыл Дуань Лина и обтер его. Тот был худющим, кожа да кости, на руках и ногах не осталось живого места от шрамов: старые раны еще не зажили, а поверх них уже появились свежие. Погружение в горячую воду вызывало жгучую боль. Однако это был пустяк, потому что его полностью поглотила игра с нефритовой подвеской.

— Тебя прислал мой отец? — спросил Дуань Лин.

— Тш-ш, — Лан Цзюнься приложил указательный палец к губам и сказал: — Не спрашивай. Ни о чем не спрашивай. Позже я все тебе постепенно расскажу. Если кто-то спросит тебя, отвечай, что твоя фамилия Дуань, а твоего отца зовут Дуань Шэн, — продолжал он. — Мы с тобой из семьи Дуань из Шанцзы. Твой отец ведет торговлю в Шанцзине и Сычуани, поэтому оставил тебя на попечение дяди. Теперь ты подрос, и отец поручил мне забрать тебя и отвезти в Шанцзин на учебу. Понял?

Лан Цзюнься нанес мазь на раны Дуань Лина, одел в нижнюю рубаху, закутал в просторную лисью шубу и, усадив, пристально посмотрел в глаза.  Все еще терзаемый сомнениями, Дуань Лин встретился с ним взглядом, но спустя мгновение все же кивнул.

— Повтори сам.

— Моего отца зовут Дуань Шэн…

Скакун примчал их к берегу реки. Лан Цзюнься спешился и, ведя коня под уздцы по замерзшей переправе, перевез Дуань Лина на другой берег.

— Я из семьи Дуань из Шанцзы... — повторял Дуань Лин. — Еду в Шанцзин на учебу... — он клевал носом, покачиваясь в седле.

***

За тысячу ли оттуда, за перевалом Юйби, Ли Цзяньхун с трудом брел вперед, то и дело оступаясь. Весь покрытый ранами и ссадинами, он пошатывался, превозмогая боль от множественных переломов. Единственными его спутниками оставались меч за спиной да красный шнурок на шее. На шнурке висела подвеска — кристально чистый, безупречно белый нефрит. Порыв ветра сдул с нее  налипший снег, явив во тьме мягкое свечение.

Где-то на самом краю света, в другой такой же нефритовой подвеске, словно пробудился могучий зов. Впереди — гора Сяньбэй*, через которую не перелететь ястребу, и река Дунцюань, которую рыбе не переплыть. Та сила звала с другого берега реки. Она была узами и в то же время — самой судьбой. Она словно укоренилась в душе Ли Цзяньхуна, текла в его крови, поддерживая на этом тяжком пути.

Сквозь ветер и снег приближался какой-то звук — то ли волчья стая бежала по пустоши, то ли гудел ураган, способный разрушить мир.

— Бэньсяо! — прорычал Ли Цзяньхун.

Вздымая снежную пыль, черный как смоль скакун с белоснежными копытами мчался к нему.

— Бэньсяо!

Ржание пронзило небеса. Конь ринулся к Ли Цзяньхуну, и тот, ухватившись за поводья, собрал последние силы, взобрался в седло и припал к конской спине.

— Вперед! — крикнул Ли Цзяньхун и исчез в метели. (прим.пер.: Бэньсяо дословно переводится как «несущийся в небеса»)

***

Переправившись через реку, они двинулись на север. Вдоль дороги все чаще встречались поселения, но становилось холоднее. Лан Цзюнься снова и снова учил Дуань Лина, что нельзя никому говорить о случившемся с ним. Когда он заучил все назубок, Лан Цзюнься начал рассказывать забавные истории о Шанцзы, развлекая его, так что постепенно забылись и тревога, и даже боль.

Раны постепенно исцелялись, кошмары случались все реже. Когда корочки со шрамов на спине отпали, оставив лишь бледные следы, их долгое странствие наконец завершилось.

Перед Дуань Лином предстал самый процветающий город из тех, что ему доводилось видеть. Башни и павильоны здесь были цвета морской лазури, в речной глади отражался блеск роскошных одеяний и конских сбруй. (прим.пер.: здесь автор цитирует строфу из стихотворения Ли Бо «留别曹南群官之江南». Выражение «одеяния и кони» - также обр. в значении «атрибуты богатой жизни».)

Миновав западный склон горы Сяньбэй, они увидели, как закатное солнце окрашивает багрянцем бескрайнюю пустошь. Река Цзиньхэ огибала город подобно поясу, сверкая ледяным блеском. В сумерках величественно возвышался Шанцзин**.

— Приехали, — сказал Лан Цзюнься.

Стоял невыносимый холод, и Дуань Лин был тщательно укутан. Лан Цзюнься обнимал его, и они вдвоем, сидя на лошади, смотрели на далекий Шанцзин. Дуань Лин слегка щурился, ему было очень тепло.

С наступлением ночи они достигли города. У ворот стояла усиленная охрана. Лан Цзюнься протянул документы, и стражник перевел взгляд на Дуань Лина.

— Откуда вы? — спросил он.

Дуань Лин уставился на стражника, а тот — на него.

— Моего отца зовут Дуань Шэн, — ответил Дуань Лин, отчеканив то, что выучил назубок. — Я из семьи Дуань из Шанцзы...

Стражник нетерпеливо оборвал его:

— Кем вы приходитесь друг другу?

Дуань Лин посмотрел на Лан Цзюнься.

— Я друг его отца, — ответил тот.

Стражник долго изучал бумаги, но в конце концов неохотно пропустил их. Город заливали огни, по обеим сторонам улиц громоздились сугробы. Близился конец года: у дорог пьяницы сжимали в руках фонари и вино, за перилами террас, тихо перебирая струны, щебетали певички, а иные гуляки и вовсе сидели или лежали прямо у входов в искрящиеся праздностью таверны.

Развязные зазывания блудниц просачивались сквозь ночной гул. Вооруженные мечами воины останавливались, задирая головы. Пьяные в стельку богатые купцы обнимали девиц в алых и зеленых нарядах: пошатываясь, они едва не опрокидывали лотки с лапшой. Повозки звенели колокольчиками, проезжая по обледенелой мостовой. По окрику носильщиков роскошные паланкины плавно отрывались от земли и, словно маленькие домики, плыли в разные концы Шанцзина.

По главной улице запрещалось ездить верхом, поэтому Лан Цзюнься усадил Дуань Лина в седло, а сам повел коня под уздцы. Лицо мальчика было укутано так, что осталась лишь щель, сквозь которую из-под меховой шапки его глаза с любопытством разглядывали все вокруг.

Свернув в переулок, Лан Цзюнься снова вскочил в седло и, взметая хлопья снега, конь помчался вглубь темного квартала особняков. Музыка осталась позади, но огни по-прежнему горели ярко. В тихих переулках по обеим сторонам висели большие красные фонари, и лишь цокот копыт по льду легким треском нарушал тишину. В глубине маленьких улочек теснились бесчисленные двухэтажные дома. Фонари слой за слоем смыкались над головой, их теплый свет задерживал даже падающий снег.

Они остановились у черного хода в каком-то темном переулке. Лан Цзюнься сказал Дуань Лину:

— Слезай.

У двери сидел нищий. Даже не взглянув на него, Лан Цзюнься небрежным движением пальцев бросил горсть серебряных монет в чашку, и те со звоном закрутились. Дуань Лин с любопытством обернулся, разглядывая попрошайку, но Лан Цзюнься тут же поставил его ровно, стряхнул снег с его одежды и повел внутрь. Он шел хорошо знакомой ему дорогой: миновав цветочную галерею и внутренний двор, они добрались до флигеля, слушая по пути звуки цитры. Войдя в боковой зал, Лан Цзюнься словно выдохнул с облегчением.

— Садись. Голоден?

Дуань Лин покачал головой. Лан Цзюнься усадил его на низкий столик у жаровни, опустился на одно колено, снял с мальчика шубу, отряхнул сапожки, развязал шапку-ушанку. Затем сел, скрестив ноги, и поднял на него взгляд. В глазах Лан Цзюнься мелькнула капля теплоты, спрятанная так глубоко, что проявилась лишь на мгновение.

— Это твой дом? — с сомнением спросил Дуань Лин.

— Это место зовется «Сад нефритовых цветов», — ответил Лан Цзюнься. — Поживем пока здесь, а спустя какое-то время я отведу тебя в новый дом.

Дуань Лин все время помнил наставление Лан Цзюнься «ни о чем не спрашивай», поэтому в дороге почти не задавал вопросов, пряча все сомнения глубоко в сердце. Он был словно беспокойный и настороженный кролик, хотя внешне выглядел совсем тихим. Иногда Лан Цзюнься сам начинал ему что-то объяснять.

— Холодно? — спросил он, взял ледяные ступни Дуань Лина в свои большие ладони, несколько раз растер их и, нахмурившись, сказал: — У тебя слишком слабое тело.

— Я уж думала, ты больше не появишься, — раздался за спиной Лан Цзюнься звонкий девичий голос.

Услышав его, Дуань Лин поднял голову и увидел, что в дверях появилась прелестная юная девушка в расшитой стеганке, позади нее следовали две служанки.

— Уезжал по делам, — не оборачиваясь, бросил Лан Цзюнься.

Он развязал пояс Дуань Лина, достал из узла с вещами сухую одежду, чтобы тот переоделся, и, лишь расправив пао, обернулся на девушку.

Войдя в комнату, та уставилась на Дуань Лина, и ему стало не по себе. Он нахмурился, но девушка заговорила первой:

— Кто это?

Дуань Лин выпрямился, в голове пронеслись заученные фразы: «Я Дуань Лин, моего отца зовут Дуань Шэн...» Но не успел он произнести ни слова, как Лан Цзюнься ответил за него.

— Это Дуань Лин, — представил он и обратился к мальчику: — А это девица Дин. (прим.пер.: здесь указано обращение 姑娘 (gūniang), которое, как правило, было нейтральным и уважительным обращением к молодой девушке или незамужней женщине. Однако это слово также использовалось как эвфемизм куртизанки.)

Дуань Лин, следуя этикету, которому научил его Лан Цзюнься, сложил ладони в приветственном жесте и окинул девушку оценивающим взглядом. Ее звали Дин Чжи. Рассмеявшись, она первой присела в легком поклоне перед Дуань Лином и с чарующей улыбкой произнесла:

— Приветствую молодого господина Дуаня.

— Тот, из Северного управления, заходил? — рассеянно спросил Лан Цзюнься.

(Прим.пер.: Шанцзин — одна из столиц киданьской империи Ляо, имевшей уникальную «двойную» систему управления разными народностями: «Северное управление» ведало делами кочевников-киданей и других степных племен. «Южное управление» ведало делами оседлых ханьцев на завоеванных территориях, сельским хозяйством, налогами и гражданской администрацией.)

— С границы нет вестей... Он не появлялся уже целых три месяца с той самой кровавой бойни под Генеральским хребтом. — Дин Чжи присела рядом и велела служанке: — Принеси-ка сладостей, пусть молодой господин Дуань немного подкрепится.

Затем Дин Чжи подняла чайник, собственноручно налила чашку чая и подала Лан Цзюнься. Тот принял чашку, сделал глоток сам и передал ее Дуань Лину:

— Имбирный чай, он прогонит холод из твоего тела.

Всю дорогу, что бы Дуань Лин ни ел и ни пил, Лан Цзюнься всегда пробовал первым — вкусно или нет. Дуань Лин к этому давно привык, но, когда пил чай, заметил во взгляде Дин Чжи непонятное выражение: ее прелестные ясные глаза чуть сощурились, она пристально смотрела на него.

Вскоре служанки подали закуски, каких Дуань Лин никогда не видел. Лан Цзюнься, словно зная его повадки, снова напомнил:

— Ешь не спеша, скоро будет ужин.

В пути Лан Цзюнься постоянно наказывал: что бы он ни ел, нельзя набрасываться на еду как зверь. Это шло вразрез с привычками Дуань Лина, но приходилось слушаться, и постепенно он осознал, что еду больше никто не отнимет. Он тут же взял пирожное, и стал медленно жевать.

Дин Чжи сидела тихо и безмятежно, словно происходящее вовсе ее не касалось. Лишь когда подали два короба с едой, Лан Цзюнься усадил Дуань Лина за низкий столик и знаком показал, что можно приступать к еде. Только тогда Дин Чжи взяла кувшин с теплым вином, опустилась на колени рядом с Лан Цзюнься и наполнила его чашу.

— Пьянство мешает делам, — сказал он, прикрывая чашу рукой.

— Это «Ляннань дацюй», из дани за прошлый месяц, — заметила Дин Чжи. — Не попробуешь? Госпожа специально припасла, ждала твоего возвращения. (прим.пер.: это довольно крепкий напиток, сродни водке)

Лан Цзюнься не стал отказываться и выпил. Дин Чжи подлила еще — он снова выпил. Она налила третью чашу — Лан Цзюнься осушил ее и, перевернув вверх дном, поставил на стол.

Пока он пил, Дуань Лин с жадным нетерпением смотрел на него, ему тоже хотелось вина. Дин Чжи хотела налить вина и ему, но Лан Цзюнься двумя пальцами перехватил ее рукав, не дав приблизиться.

— Ему нельзя пить, — отрезал он.

Дин Чжи улыбнулась Дуань Лину и беспомощно развела руками. Ему очень хотелось попробовать вино, однако послушание перед Лан Цзюнься победило желание.

Ужиная, Дуань Лин все гадал: что это за место? И кем эта девушка приходится Лан Цзюнься? Выражение его лица то и дело менялось, он украдкой поглядывал на них, желая узнать побольше из их разговора. До сих пор Лан Цзюнься так и не сказал Дуань Лину, зачем привез его сюда. Знает ли об этом девица Дин? Почему не расспрашивает о его происхождении?

Дин Чжи время от времени поглядывала на Дуань Лина, словно что-то прикидывая в уме. Вскоре Дуань Лин отложил палочки, и она наконец заговорила — его сердце тут же подпрыгнуло к горлу.

— Пришлись ли по вкусу кушанья молодому господину? — спросила Дин Чжи.

— Никогда такого не ел, очень вкусно, — ответил Дуань Лин.

Она рассмеялась, и когда служанка убрала короб с едой, произнесла:

— На этом позвольте откланяться.

— Ступай, — сказал Лан Цзюнься.

— В этот раз... сколько дней вы пробудете в Шанцзине? — спросила Дин Чжи.

— Мы остаемся здесь, больше не уедем, — ответил тот.

Глаза девушки вспыхнули, она едва заметно улыбнулась и велела служанке:

— Проводи господ в боковой двор.

Служанка с фонарем шла впереди. Лан Цзюнься укутал Дуань Лина в свою накидку на волчьем меху, подхватил на руки и, пройдя по крытым галереям, принес в уединенный двор, густо засаженный изумрудным бамбуком. Дуань Лин услышал, как в одной из комнат неподалеку со звоном разбилась чаша, а следом раздалась пьяная мужская брань.

— Не глазей по сторонам, — приказал Лан Цзюнься.

Он внес мальчика в комнату и бросил следовавшей за ними девушке:

— Прислуживать не нужно.

Та поклонилась и ушла. Комнату наполнял мягкий аромат, жаровен не было, но внутри царило тепло: снаружи виднелась уходящая под землю труба, из которой шел дым от растопленной в полу печи.

Лан Цзюнься велел Дуань Лину прополоскать рот. Тот уже валился с ног от усталости и, оставшись в одном исподнем,  лег в постель. Лан Цзюнься присел с краю и сказал:

— Завтра свожу тебя прогуляться по городу.

— Правда? — Дуань Лин оживился.

— Я спать, буду в соседней комнате, — добавил тот.

Дуань Лин все еще держался за рукав Лан Цзюнься с разочарованным видом, и он сперва не понял, в чем дело, но, поглядев на мальчика, догадался: тот хотел, чтобы он остался. С тех пор как они покинули Жунань, Лан Цзюнься ни на миг не разлучался с Дуань Лином: утром они ели вместе, ночью спали вместе. Теперь же, когда он собрался уходить, того вновь охватил страх.

— Ну... — Лан Цзюнься миг поколебался, но затем уступил: — Ладно, я побуду с тобой.

Он снял нательную рубаху, обнажив крепкую грудь, и обнял Дуань Лина. Тот устроился головой на сильной руке, как часто делал во время пути — лишь тогда веки его отяжелели, и он постепенно погрузился в сон.

От Лан Цзюнься исходил приятный мужской запах. Дуань Лин уже привык к его пао, к его теплу. Казалось, если засыпать в его объятиях, кошмары больше не приснятся. В этот день случилось слишком много событий, голову переполняло множество беспорядочных мыслей. Снов было слишком много, а ночь всего одна — как бы быстро они ни сменяли друг друга, времени на все не хватит.

Под утро снегопад прекратился, мир погрузился в необычайную тишину. Бесчисленные сны накатывали сокрушительной волной, отчего Дуань Лин внезапно проснулся. Он повернулся, но обнял лишь теплое одеяло. Лан Цзюнься исчез, хотя постель еще хранила тепло его тела. Встревоженный, Дуань Лин растерялся, спустился с кровати и выскользнул за дверь.

Из соседней комнаты пробивался свет. Дуань Лин босиком пересек галерею, приподнялся на цыпочки и заглянул сквозь оконную решетку. В комнате было светло, полог наполовину опущен. Лан Цзюнься, раздеваясь, стоял спиной к окну.

Его ворот всегда был застегнут до самого кадыка, сейчас он неспешно расстегнул его и снял пояс. Одежда упала, мгновенно открыв взору широкую спину, красивый изгиб талии и упругие ягодицы. Обнаженное мужское тело предстало как на ладони, его очертания напоминали поджарого, мускулистого боевого скакуна. Когда он повернулся боком, в каждом движении чувствовалась мощь, и отчетливо была видна восставшая плоть.

Дуань Лин затаил дыхание, его сердце бешено колотилось. Он невольно отступил на шаг и задел подставку для цветов.

— Кто здесь? — обернулся Лан Цзюнься.

От переводчика

* Гора Сяньбэй 鲜卑山 расположена на главном хребте северной части Большого Хингана и является потухшим вулканом. Из-за внешнего сходства с Фудзиямой ее называют «китайской Фудзиямой».

** Шанцзин (上京) — дословно «верхняя столица», исторически этот город был одной из пяти столиц киданьской империи Ляо, позже — столица государства чжурчженей (Цзинь). В современном Китае Шанцзин называется Хуэйнинфу и входит в состав района Ачэн города Харбин.

http://bllate.org/book/14923/1598238