Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Экстра 7. Дело в Мельке ♥

1

В восьмидесяти пяти километрах от Вены, в долине Вахау, расположен городок Мельк (прим.пер.: это реально существующий город в Австрии, население 5,5 тыс.чел) — это самый красивый участок течения Дуная, куда каждое лето приезжает множество туристов, чтобы посетить расположенный неподалеку на вершине горы монастырь с его позолоченным куполом и желтым фасадом. 

В долине, напротив монастыря, возвышается замок, построенный в средние века и неоднократно отреставрированный в более поздний период. Местные жители обычно называют его "Графским замком". Изначально здание принадлежало имперскому графу (прим.пер.: титул в Священной Римской империи, получаемый от императора, также рейхсграф), потомки которого, конечно же, давно обратились в прах с исчезновением Священной Римской империи. 

Нынешним владельцем этого здания являлся бизнесмен, который не стал превращать строение с десятками комнат в музей или просто продавать билеты на посещение, а выбрал более эффективный способ заработка: он сдавал весь замок в аренду, вместе с высококвалифицированным дворецким и несколькими слугами. Пока кто-то готов за это платить, он может стать "графом на день" в этом прекрасном замке и насладиться жизнью древнего аристократа.

В один из летних вечеров автомобиль Бэнтли подъехал со стороны Вены и остановился во дворе перед замком. В это время суток поверхность Дуная сверкала золотистыми бликами. Во французском саду, немного не сочетающемся с внешним видом замка, зеленели деревья, а живые изгороди-лабиринты и подстриженные в виде птиц ограды идеально симметрично располагались на центральной оси двора. Согласно установленному стандарту встречи гостей, дворецкий Вайс с несколькими слугами стоял у ворот замка, чтобы приветствовать будущих хозяев.

Поскольку на этот раз замок арендовали не "графья на день", а некий толстосум снял его сразу на полмесяца.

Вайс наблюдал за черным автомобилем. Дверь машины открылась, и с водительского места вышел светловолосый мужчина лет сорока в очках с тонкой оправой. Весь его вид, как и плотно сжатые губы, выдавал его непростой характер. Через несколько секунд с пассажирского сиденья показался улыбчивый молодой человек, резко контрастирующий со своим хладнокровным спутником. Вайс даже немного удивился, ведь его работодатель сказал, что он должен будет принять пару, и хотя он не имел ничего против геев... Но как два таких разных человека могли сойтись? 

Если бы работодатель не предупредил его заранее о клиентах, и если бы у этих двоих не было парных обручальных колец — тот, что постарше, аккуратно носил кольцо на безымянном пальце, а тот, что помоложе, надел его на цепочку, и сейчас оно, поблескивая, болталось у него на вырезе футболки — Вайс ни за что бы не поверил, что эти двое могли вступить в брак.

И хотя в этот момент в голове Вайса промелькнуло множество сплетен, он все же очень вежливо и быстро подошел и сказал:

— Приветствую, я — Вайс, дворецкий графского замка. Полагаю, вы...?

— Можете звать меня Ал, — сказал тот, что помоложе, а затем взглянул на своего спутника и с каким-то странным выражением лица добавил: — А это мой супруг, Гийом (прим.пер.: французское имя Guillaume, соответствует английскому Уильям).

Тот с некоторым отвращением посмотрел на этого "Ала". Вайс совершенно не понимал, что вообще происходит. Возможно, это была какая-то семейная шутка.

Отбросив все ненужные мысли, он велел слугам отнести багаж гостей. Затем дворецкий многозначительно кивнул и сказал:

— Прошу, джентльмены. Позвольте мне представить вам этот старинный графский замок.

Габриэль Моргенштерн, самый успешный босс мафии в Хокстоне, была настолько богата, что покупала стриптизершам в своем клубе полные комплекты одежды от McQueen в качестве униформы. Основываясь на этой черте ее характера, Альбариньо знал, что эта поездка в Австрию определенно окупится... Но даже будучи морально готовым, он искренне воскликнул «Вау!» при виде замка. 

На самом деле, замок был не так уж и велик. Основание этого здания было заложено примерно в XV веке, и в нем было всего несколько десятков комнат, не считая башни и подвала. Но внутреннее убранство было неоднократно переделано до захватывающей дух роскоши: коридоры и комнаты были украшены ослепительными фресками и скульптурами, повсюду стояла старинная мебель и висели гобелены во всю стену; разнообразные произведения искусства странным и гармоничным образом переплетались между собой. Например, общий стиль коридора, по которому они сейчас шли, был барочным, но фрески на куполе были нарисованы в стиле ар-деко художником эпохи модерна, что придавало всему коридору красивый и необычный вид.

— Джентльмены, мы сейчас находимся в "Галерее предков", — сказал седовласый дворецкий, немного замедлив шаг. — Как вы, возможно, знаете, этот замок когда-то принадлежал семье Рейманов, предок которой был рейхсграфом, и на стенах этого коридора вы можете видеть портреты членов этого рода из многих поколений. 

Стены длинного коридора были увешаны всевозможными портретами маслом в рамах разных размеров, а под картинами имелись медные таблички с именами и годами жизни изображенных на них. Все без исключения люди на этих полотнах имели плоские лица с присущим живописи искажением, а цвета картин из-за давности лет заметно потемнели, но кожа на портретах выглядела белой, как у только что вылупившихся из яиц насекомых.

— Они не похожи на долгожителей, — осторожно заметил Эрсталь, глядя на даты рождения и смерти, указанные под рамами.

— К сожалению, вполне вероятно, что в этой семье было наследственное психическое заболевание, к такому выводу пришли историки в своем исследовании, — вскользь пояснил Вайс. — Согласно сохранившимся письменным свидетельствам, членов этой семьи часто преследовали кошмары, и даже днем у них бывали галлюцинации. В этих кошмарах они видели ужасные сцены, которые обычным людям было не понять, и они даже слышали шепот демонов... Поэтому некоторые считали, что на их род наложено проклятие. 

Альбариньо пробежался взглядом по хмурым лицам на портретах. Эта мрачность совершенно не вязалась с богато украшенным коридором в стиле барокко, но если посмотреть на годы жизни, указанные на табличках, то мало кто из бывших владельцев этого замка дожил до сорока лет.

Он непринужденно сказал:

— Значит, этот замок проклят?

— ...Мы считаем, что все это было вызвано психическими заболеваниями, а, как вы знаете, в те времена люди считали подобные недуги символом того, что Бог покинул их, — подчеркнул с каменным лицом дворецкий, который занимался приемом богатых туристов в замке и явно не желал, чтобы кто-либо представлял историю в ключе, наносящем ущерб его репутации. — На самом деле, во всех старинных зданиях не обходится без легенд, например, в Шенбрунне... 

Альбариньо с улыбкой слушал, как дворецкий произносит целую тираду в защиту этого замка и его нанимателя-бизнесмена (он неоднократно подчеркнул, что если бы в замке действительно водились привидения, его наниматель не сдавал бы его в аренду), приправив ее несколькими историями об обычаях старинных австрийских дворцов. Наконец, они поднялись по величественной винтовой лестнице и оказались у входа в апартаменты, расположенные недалеко от центрального зала на втором этаже.

— Это ваша спальня, — представил Вайс, полностью подразумевая, что раз это супружеская пара, то они, несомненно, остановятся в одной спальне, и велел двум слугам поставить багаж. — Если вы не желаете, чтобы слуги вам помогли, вы можете сами разложить свои вещи, немного отдохнуть, а позже я покажу вам другие комнаты. Он сделал паузу и добавил: — Ужин начнется в восемь.

Таковы были прощальные слова этого безупречного старого дворецкого, потому что они, безусловно, отвергли предложение помочь им разложить вещи, иначе Альбариньо не смог бы объяснить набор из двенадцати ножей, которые он положил в чемодан.

Эрсталь давно перестал пытаться понять, зачем Альбариньо взял ножи. Ведь перед отъездом он тысячу раз повторил ему, что нельзя убивать людей без разбора, тем более на концерте во дворце Шенбрунн, и особенно актеров мюзикла сразу после просмотра, даже если мужчина, игравший Мрачного Жнеца, был очень красив.

Хорошая новость заключалась в том, что Альбариньо не убил никого во время их экскурсии по Шенбрунну накануне; плохая новость заключалась в том, что Альбариньо сейчас был в приподнятом настроении и, казалось, хотел кого-нибудь убить.

В этот момент взволнованный Альбариньо осматривал апартаменты: они включали в себя гостиную и примыкающую к ней спальню, обе комнаты были оформлены в стиле рококо, с белыми в бледно-розовый узор стульями и диванами, персиковыми коврами и тяжелыми и мягкими бархатными шторами. Потолок, разделенный изогнутыми золотыми барельефами на несколько зон, был расписан самыми популярными фресками той эпохи, на которых были изображены играющие в полях молодые мужчины и женщины.

— Я начинаю задаваться вопросом, почему Габриэль выбрала именно этот замок, — Альбариньо плюхнулся на ближайший диван, запрокинул голову и внимательно осмотрел богато украшенную люстру и красочные фрески на потолке. — В Австрии немало похожих замков или дворцов, ей ведь не обязательно было выбирать здание, о котором ходят слухи, что "в этом роду из поколения в поколение были психически больные"? — Он задумался и вдруг улыбнулся: — Она ведь не из тех, кто под предлогом истории о привидениях забирается в объятия своего парня, правда?

Альбариньо не знал, кто был пассией мисс Моргенштерн, и, уж конечно, не мог ничего знать о стиле их отношений. Но его разыгравшееся воображение заставило Эрсталя нахмуриться, и тот с отвращением сказал:

— ...Пожалуйста, не вкладывай подобные мысли мне в голову.

Альбариньо подумал об этой сцене и решил, что сам бы так не поступил.

Когда он перевел взгляд на Эрсталя, тот уже доставал по одному ножи из чемодана, будто собираясь выбрать парочку, чтобы спрятать под подушкой — и он действительно это сделал. Альбариньо заметил это, когда, налюбовавшись фресками, пошел в спальню, а Эрсталь как раз занимался этим возле подушки. 

Видимо, владелец этого замка намеревался придерживаться винтажного стиля во всем: в спальне стояла огромная кровать с балдахином, покрытая золотисто-красным парчовым покрывалом с вышивкой, а на стене прямо за изголовьем был вырезан огромный барельеф спящего красавца Эндимиона (прим.пер.: персонаж древнегреческой мифологии, красивый юноша, которого богиня луны Селена погрузила в вечный сон, чтобы вечно любоваться его красотой).

Эрсталь уже снял пиджак, оставшись только в рубашке и жилете, и прижимал коленом матрас, пряча ножи под простыней.

Альбариньо некоторое время наблюдал за этой сценой, а затем решил подойти и коснуться его талии. 

Если бы они только познакомились, вероятно, Эрсталь уже бы резко развернулся и ударил его ножом; такой осторожный человек, как он, имея склонность к паранойе, всегда предполагал возможность нападения сзади. Но сейчас он лишь слегка напрягся от этого прикосновения, а затем медленно расслабился.

— Я почти могу представить себе, как мисс Моргенштерн планировала свое путешествие в этот замок, — голос Альбариньо был довольно серьезным, будто его рука не шарила в этот момент по чужой спине.

— Ммм? — рассеянно промычал Эрсталь, пряча второй нож.

— Секс. Секс. И секс. Много секса, — с серьезным лицом ответил Альбариньо. — Иначе она никогда бы не арендовала это место на две недели. В окрестностях не так уж много интересного, если только она не собиралась тратить время на что-то другое — такой уж она человек.

Эрсталь продолжил все тем же рассеянным тоном:

— А у тебя какие планы?

— Посетить монастырь поблизости, покататься на лодке по Дунаю, — сказал Альбариньо так, будто у него не было никаких других намерений, но при этом несколько лениво растягивая слова, — или следовать плану мисс Моргенштерн...

Кто бы говорил. В следующую секунду его пальцы уже нащупали застежку жилета Эрсталя. 

Тот перехватил его запястье:

— Сейчас еще даже не время ужина.

— Планировать, что и когда делать — слишком скучно, — уверенно ответил Альбариньо. Он придвинулся ближе, словно собираясь поцеловать Эрсталя в шею. — Мое желание ненасытно. 

Эрсталь вздохнул, все еще держа Альбариньо за запястье, и в этой неловкой позе развернулся и небрежно поцеловал его в щеку.

— Будь паинькой, — тихо сказал он.

Альбариньо улыбнулся.

Как оказалось, независимо от всех этих жутких легенд, мисс Моргенштерн выбрала довольно хорошее место для отдыха. В графском замке была довольно профессиональная команда поваров, что в некоторой степени спасло вкусовые рецепторы двух человек, которые с момента отъезда из Вестерленда сьели много сосисок, сосисок и еще раз сосисок.

После ужина Эрсталь решил провести остаток вечера в библиотеке замка. Здесь была огромная библиотека с теплым освещением и деревянными книжными полками во всю стену — именно так все и представляют себе библиотеку в замке... за исключением того, что на стене у окна неуместно висели несколько рядов фотографий хозяина замка или Вайса с другими людьми. На всех снимках были изображены клиенты, когда-то арендовавшие замок, и среди них было несколько знакомых лиц голливудских актеров.

Вайс сказал, что в библиотеке много книг, которые семья Рейманов хранила с давних времен. Те из них, что уже были слишком обветшалыми, и их легко можно было повредить, была убраны, а оставшиеся старинные книги все еще стояли на полках. 

На самом деле, эти книги можно было бы выгодно продать букинистам, но владелец замка явно считал, что их наличие здесь лучше подчеркивает благородное ощущение "графа на день". 

Уже совсем стемнело, Эрсталь в халате сидел в кресле с книгой в руках. Это был сборник стихов Мережковского, русско-немецкое издание, но, к сожалению, для него разница между этими двумя языками колебалась от совершенно незнакомого до не очень незнакомого.

Альбариньо возился с чем-то у него за спиной. Когда Эрсталь перевернул очередную страницу книги, внезапно заиграла музыка. 

Он поднял голову с выражением лица "что ты опять вытворяешь?". 

И Альбариньо не разочаровал его: улыбаясь, он стоял у граммофона в углу  и держал в руке пластинку, а играла сейчас другая. Из рупора разливалась мягкая танцевальная музыка.

— Граммофон, — улыбнулся Альбариньо, как будто это что-то объясняло.

— Да, у меня нет проблем со зрением, — ответил Эрсталь своим обычным язвительным тоном. — И что? 

Альбариньо, казалось, тихо вздохнул, положил пластинку в ящик стола рядом с граммофоном, медленно подошел к Эрсталю и протянул ему руку. 

Он спросил:

— Хочешь со мной потанцевать?

Эрсталь спокойно посмотрел на него:

— ...Можно отказаться?

— Ты такой скучный в этом отношении. Когда девушки на ваших деловых банкетах приглашали тебя, наверняка ты был более любезен, — фыркнул Альбариньо.

— Я не отказывал им только из соображений поддержания хороших отношений между юридической фирмой и клиентами. На самом деле, если бы не настойчивость Холмса, я бы вообще не ходил на такие мероприятия, — честно ответил Эрсталь. В этот момент рука все еще была протянута к нему. Эрсталь задумался и потянулся, обхватив теплые кончики пальцев Альбариньо. 

Альбариньо уставился на его ладонь, задумался на мгновение и спросил:

— Разве в старшей школе ты не мечтал о выпускном бале?

— В то время я подрабатывал, чтобы скопить на учебу в университете, — сухо ответил Эрсталь.

— Тогда ты упустил всю свою юность, мистер Армалайт, — ухмыльнулся Альбариньо. Он вдруг схватил его за запястье и с силой потянул вверх. — Давай, чтобы хоть как-то компенсировать твою потерю, я могу неохотно станцевать женскую партию. 

Эрсталю очень хотелось отметить, что у него не было никаких сожалений о своей юности, кроме, разве что, того, что он не повесил Страйдера в церкви Святого Антония, когда ему было четырнадцать. А то, чем они сейчас занимались, было всего лишь удовлетворением любопытства Альбариньо, который хотел посмотреть, как он танцует. Но в итоге он не стал озвучивать эту правду, потому что Альбариньо уже энергично потащил его туда, где им не придется спотыкаться о стулья, а затем решительно положил руку Эрсталя себе на талию.

Тот уставился на него.

— Еще не поздно признаться, что на самом деле ты не умеешь танцевать, — предупредил Альбариньо, и его глаза в этом освещении приобрели теплый зеленовато-коричневый оттенок.

Эрсталь не стал этого делать, а решил воспринять эти слова как провокацию. Но все же он вынужден был признать, что даже танцуя женскую партию, Альбариньо был в этом гораздо лучше него и по наитию двигался без всяких запинок, словно рыба в воде. 

На лицо Альбариньо легкая тень от освещения, и его голос звучал столь же мягко. Он начал вспоминать:

— Когда мои родители были живы, я много раз бывал на балах. Отца часто приглашали на такие светские мероприятия — благотворительные вечера, дни рождения или помолвки с бальными танцами, где все должны были быть в вечерних платьях и в галстуках-бабочках...

Альбариньо рассказывал истории, которые Эрсталь не мог себе представить. В том возрасте, о котором говорил Альбариньо, он больше всего беспокоился о том, не впадет ли его отец по возвращении домой в кому из-за алкогольного отравления, или хватит ли ему денег, чтобы оплатить учебу в следующем семестре. 

Но когда он заговорил, его голос тоже стал тише. Как странно, еще несколько лет назад он использовал причину смерти родителей Альбариньо, чтобы выведать о нем информацию. Он спросил:

— Тебе это нравилось?

— Неважно, нравилось или нет, это были всего лишь охотничьи угодья, — мягко произнес Альбариньо, и его теплое дыхание коснулось щеки Эрсталя. — Все эти напыщенные светские рауты использовались для обмена выгодами, а благотворительные вечера... В Вестерленде полно благотворительных фондов, которые используются для отмывания денег, хотя, полагаю, мой отец об этом не знал.

Он замолчал, его губы легко коснулись нижней части скулы Эрсталя, и его голос помрачнел.

— Ты бы нашел их до жути скучными и отвратительными, и мое детство прошло среди них. Я думал, что проблема в людях, с которыми я общался, но потом понял, что между людьми нет никакой разницы.

— Как между одним куском мяса и другим, — тихо подытожил Эрсталь.

— Если ты собираешься их съесть, то, возможно, разница и будет, но помимо этого, в самом деле нет никакой разницы, — с улыбкой ответил Альбариньо, и его рука, лежавшая на плече Эрсталя, внезапно оказалась у лица другого мужчины, и кончики пальцев коснулись его губ.

Иногда — хотя такие моменты были крайне редки — когда Альбариньо касался лица Эрсталя, у того холодок пробегал по спине. Потому что порой то, как Альбариньо смотрел на него, ничем не отличалось от его взгляда на то самое мясо, но зачастую в его глазах быстро проявлялись другие, более сложные эмоции. 

Теперь Эрсталь научился спокойно встречать такой взгляд, так же как и спокойно признавал некоторые факты об их отношениях (факты, касающиеся "любви", но им больше не было нужды обсуждать этот вопрос). Он научился больше сосредотачиваться на настоящем: например, на самом Альбариньо, или на револьвере Чарльза Бахуса, который был обещанием и который до сих пор хранился у Эрсталя.

Сейчас это было самое важное. 

И в эту секунду Альбариньо мягко произнес последнее предложение. Он снова склонился к уху Эрсталя, и эти слова были слишком влажными и горячими, как и некоторые мысли, которые он пытался скрыть.

— Но теперь я убедился, что есть исключения. 

В то же мгновение Эрсталь оттолкнул Альбариньо назад, тот слегка ударился спиной о стену библиотеки, и подписанные фотографии голливудских звезд рядом с ним опасно закачались. Пальцы Эрсталя сжали его плечи, опасно подбираясь к горлу.

— Мы глупо тряслись под музыку двадцать минут, — пожаловался Эрсталь. — И все ради того, чтобы окольными путями сказать мне "я хочу с тобой потрахаться"? 

Обычный человек возразил бы, что ни одно из слов Альбариньо не было связано с "потрахаться", но они оба не были обычными людьми. Альбариньо посмотрел ему прямо в глаза с невинным выражением лица и серьезно сказал:

— Я определенно имел в виду не только это, к тому же, неужели ты совсем не получаешь никакого удовольствия от танца?

— Я уверен, что удовольствие старшеклассников на выпускном заключается не в танцах, а в том, чтобы после бала переспать со своим партнером по танцу, — раздраженно ответил Эрсталь. 

Однако, когда он наклонился, чтобы поцеловать Альбариньо, его движения оказались довольно нежными.

В результате они вернулись в спальню почти на час позже, чем ожидалось. Альбариньо рухнул в кресло, в котором раньше сидел Эрсталь, пока тот пытался вернуть на место несколько взятых им ранее с полки книг. 

Альбариньо закутался в серый шелковый халат Эрсталя, на его шее теперь появился красный след от удушения, который постепенно опухал и выглядел настолько ужасающе, что любой в первую очередь заподозрил бы домашнее насилие и вызвал полицию. Но сам пострадавший явно не возражал, он смотрел, как Эрсталь возвращает книги на место с настолько серьезным выражением лица, будто проводил операцию книжному шкафу.

— Разве обязательно возвращать все на прежние места? Слуги сами сделают это, — лениво спросил Альбариньо у него за спиной с довольным и затраханным видом. — Это же не место преступления.

— Это объясняет, почему холодильник в твоем доме в Вестерленде заплесневел, — холодно ответил Эрсталь. Он осторожно задвинул последнюю, довольно старую книгу примерно семнадцатого века в пустующую нишу книжного шкафа. 

Книга была небольшого формата, но, по непонятным причинам, ее корешок никак не удавалось выровнять с другими книгами. Эрсталь нахмурился, немного выдвинул ее, а затем снова задвинул обратно, но все равно ничего не получилось, как будто что-то мешало полностью поместить книгу на полку.

— Что случилось? — услышал он голос Альбариньо у себя за спиной.

 Эрсталь несколько озадаченно ответил:

— ...Кажется, за этой книгой что-то есть.

2

Во второй половине дня долина Вахау по-прежнему была окутана освежающим туманом. Волны Дуная поблескивали в мягких лучах предзакатного солнца. Среди изумрудно-зеленых холмов виднелись покрытые вьющимися лозами бледно-серые стены графского замка и старинный монастырь с нежно-желтым фасадом на вершине горы.

Невдалеке от замка по реке плыла небольшая остроносая деревянная лодка. Эрсталь Армалайт сидел в ней, держа на коленях небольшую потрепанную тетрадь с пожелтевшими страницами.

Рядом с ним лениво работал веслами Альбариньо. Он взглянул на Эрсталя и пожаловался:

— Когда я предложил покататься на лодке, то не ожидал, что ты будешь таким рассеянным.

Эта история началась днем ранее: у Эрсталя были свои стандарты относительно того, насколько аккуратно должны располагаться книги в библиотеке замка, поэтому, когда он обнаружил, что одна из книг не может ровно поместиться в книжный шкаф, он тут же просунул руку в щель и начал ощупывать ее. 

Альбариньо, который в тот момент был одет в халат Эрсталя и думал только о том, как бы поскорее принять горячую ванну и лечь спать, беспомощно наблюдал, как тот достал из самой глубины книжного шкафа небольшой деревянный ящичек размером с ладонь. Он был настолько пыльным, что от этого мурашки бежали по коже, и вся его поверхность едва не рассыпалась на глазах из-за гниения. Тогда он понял, что выспаться как следует ему вряд ли удастся.

И вот теперь они сидели в лодке, и все внимание Эрсталя было поглощено этой маленькой деревянной шкатулкой, найденной на книжной полке. Деревянный ящичек теперь лежал на палубе подле него. 

Ржавый железный замок шкатулки Эрсталь вскрыл ножом, спрятанным у него под подушкой. Он сделал это настолько спокойно, будто "раз этот за́мок на время принадлежит мне, то я могу открыть любой замок, какой вздумается". В шкатулке лежала старая потрепанная тетрадь, несколько пожелтевших писем, пара монет и брошь "Глаз любовника" *, популярная в конце восемнадцатого века. 

Эрсталь, казалось, совсем не слушал жалобы Альбариньо. Он что-то промычал в ответ, продолжая вглядываться тетрадь, а затем сказал:

— Вайс вроде говорил, что замок изначально принадлежал семье имперского графа? Этот род пресекся примерно во времена падения Священной Римской империи... Кажется, это дневник дворецкого последнего владельца этого замка.

— Я вовсе не это хотел услышать, — возразил Альбариньо. 

Но Эрсталь все еще не слушал его, поэтому тот лишь с досадой ударил веслами по воде, но кроме нескольких прохладных брызг воды, попавших ему на тыльную сторону ладони, ничего не произошло. 

Эрсталь, видимо, не заметив, что делает Альбариньо, вдруг сказал:

— Взгляни-ка сюда. 

По правде говоря, Альбариньо не особо интересовался этой тетрадью, которой, на первый взгляд, было несколько сотен лет. Страницы были написаны на классическом немецком, почерк был неразборчивым, и Эрсталю приходилось то и дело сверяться со словарем, чтобы понять написанное. Он был готов признать, что его способности к языкам были гораздо хуже, чем у Альбариньо, и его уровень немецкого оставлял желать лучшего, но это не означало, что Альбариньо был готов помочь ему прочитать эту выцветшую тетрадь.

Потому что, скажем прямо, Альбариньо предложил покататься, чтобы расслабиться и поболтать на приятные темы, а еще лучше заняться любовью на маленькой деревянной лодке, но вовсе не для того, чтобы под палящим солнцем изучать дневник, написанный дворецким! 

Альбариньо слегка приуныл, что все его планы сорвались. Он взглянул на тетрадь и уже собирался открыть рот, как Эрсталь протянул руку. Этот адвокат, который при разговоре всегда держал людей на расстоянии трех метров от себя, спокойно положил руку на плечо Альбариньо и обхватил ладонью его затылок.

Альбариньо ощутил тепло его кожи и мозоли на сильных пальцах, то ли от ручки, то ли от использования ножа. 

Эрсталь с силой притянул его к себе. 

Альбариньо был застигнут врасплох и чуть не упал в его объятия, но вовремя уперся руками в его колени и выпрямился, встретившись глазами с Эрсталем. 

Тот окинул его особенно презрительным взглядом и сказал:

— Я прекрасно знаю, чего ты хочешь.

— Знаешь? — с притворной невинностью переспросил он.

— Ты в курсе, что для человека, которому за сорок, твой план "секс-марафона" несколько антигуманный? — спокойно ответил Эрсталь, и прежде чем Альбариньо успел что-либо возразить, сунул ему в руки тетрадь. — Сомневаюсь, что даже Моргенштерн так спланировала бы свое время.

— Тогда как объяснить целый шкаф с секс-игрушками в спальне? — с улыбкой возразил Альбариньо.

Но Эрсталь полностью проигнорировал это возражение и явно не хотел знать, что входило в планы Габриэль, когда она арендовала этот замок. Он просто сменил тему и, не поднимая головы, сказал:

— Посмотри сюда, если я правильно понял содержимое, этот дневник в самом деле заслуживает внимания. 

Альбариньо неохотно опустил голову.

Почерк в дневнике был неряшливым и несколько раздражал, он долго хмурился, пытаясь понять смысл первого абзаца. Похоже, первая страница была написана дворецким в первый день его работы в графском замке. Запись была не очень длинной, но содержала в себе детали, от которых читателю стало бы не по себе. 

В дневнике было написано:

13 декабря 1797 года

Сегодня я наконец-то добрался до городка Мельк. Замок, в котором я буду работать, расположен недалеко от города, поэтому, думаю, будет удобно ходить в город за покупками... В этом проклятом месте в это время года ужасно холодно. Мне пришлось пробираться по снегу по колено, чтобы добраться до замка. Река вся покрылась льдом, и жители города сказали мне, что, когда морозы усилятся, даже повозки не смогут въехать в долину. 

Местные жители спрашивали меня, зачем я приехал в Мельк в такую ужасную погоду, и я им говорил, что собираюсь работать в замке. Все они, казалось, хотели что-то сказать, но не решались, и это меня несколько насторожило.

«Честно сказать, я бы на вашем месте ни за что не пошел туда работать», — сказал мне один из них. — «Я слышал, что хозяин замка – весьма странный человек. Слуги там меняются очень часто, наверное, не выдерживают тамошних условий». 

Если бы не предложенное моим новым хозяином дневное жалование, которого будет достаточно для оплаты обучения малыша Коула у портного, я бы ни за что не приехал сюда зарабатывать на жизнь. Саре не хотелось уезжать из Вены, и я с трудом убедил ее остаться там с малышом Коулом, а я поработаю здесь некоторое время и посмотрю, позволит ли мне хозяин забрать свою семью. 

Но, честно говоря, я бы не хотел, чтобы Сара сюда переезжала. Помимо того, сможет ли она жить в этом замке, со всех сторон окруженном полями, в отсутствие Венских развлечений, сам по себе замок — боже мой, у любого приличного дворецкого при виде него сжалось бы сердце.

Дело не в том, что с моим новым хозяином сложно ладить — на самом деле он совсем не такой, как говорят о нем люди в городе. Характер у него  довольно терпимый, слуги обычно называют его господином Бергманом. Господин Бергман — черноволосый молодой человек, высокий и стройный, на вид ему не больше двадцати-тридцати лет. У него бледное лицо, болезненный вид и нахмуренные брови, что придает ему угрюмый вид, но к слугам он не строг. В тот вечер, когда я приехал, служанка разбила тарелку с его стола, но он даже не стал ее бранить. 

Причина, по которой я не хочу, чтобы Сара приезжала, в том, что этот замок выглядит таким обветшалым! Я уверен, что здесь ее будут мучить кошмары! 

Бархатные шторы в замке давно не стирались и совершенно запылились; полы давно не натирались воском; серебро не начищено; слуги и служанки выглядят вялыми и робкими; а по ночам слышно, как в коридорах завывает ветер... Каким образом господин Бергман так долго жил в этой ужасной обстановке? 

Хоть это и было несколько непочтительно, я деликатно спросил господина Бергмана, был ли мой предшественник уволен за некомпетентность. Он явно поколебался (неужели предыдущий дворецкий был замешан в каком-то скандале? Может, соблазнил служанку?), а затем сказал:

«Нет, предыдущий дворецкий, к сожалению... умер от болезни, а прочие слуги часто увольняются, потому что считают, что зарабатывать на жизнь в Вене лучше, и я их понимаю. В общем, слуги приходят и уходят, и некому позаботиться о наследии моих предков». 

Затем он сказал еще несколько банальных фраз, в основном выразив надежду, что я буду хорошо выполнять свои обязанности. А я уже составил длинный список того, что нужно сделать, чтобы этот старый замок стал достойным имперского графа, не говоря уже о том, что нужно начинать подготовку к предстоящему Рождеству... 

С завтрашнего дня я начинаю свою работу, надеюсь, все пойдет гладко.

На этом первая запись в дневнике заканчивалась.

Альбариньо потратил немало времени, чтобы прочитать ее, поскольку текст на старых страницах был довольно трудно разобрать. Он не удержался и приподнял бровь, отметив:

— Это и правда похоже на истории из готического романа: мрачный замок, чахлый хозяин, странные слуги и ходившие по городу слухи. Если ты отправишь это в Голливуд, думаю, какой-нибудь сценарист непременно заинтересуется.

Эрсталь закатил глаза, а затем небрежно перелистнул несколько страниц и ткнул пальцем в более позднюю запись, бесцеремонно приказав:

— Прочитай еще вот это.

Альбариньо шумно вздохнул, но человек, который был полон решимости использовать его в качестве персонального переводчика, остался безучастным. Что ему еще оставалось? Он мог только снова придвинуться к Эрсталю, уставиться на неразборчивые буквы и пробормотать:

— Как прикажете, сэр.

21 декабря 1797 года

В последнее время я очень плохо сплю. После наступления ночи весь замок наполняется воем сквозняков. Звук настолько громкий, что кажется, будто кто-то кричит. Даже лежа в постели, иногда я слышу доносящиеся откуда-то тихие шаги... Они раздаются не из коридора, ведущего в комнаты прислуги, а словно откуда-то очень близко, как будто из стены.

Сегодня утром я не удержался и спросил прачку Мэри, не слышала ли она какие-нибудь странные звуки ночью, например, шаги. Неожиданно ее лицо сильно побледнело, и она стала заикаться.

«Боже, пожалуйста, не говори больше об этом», — ответила она, при этом нервно оглядываясь по сторонам, будто боялась, что кто-нибудь подслушает наш разговор. — «Господин не любит, когда мы обсуждаем подобные вещи. Хотя здесь и правда все старое и мало света, но господин Бергман очень дорожит этим замком, который оставили его предки — если он услышит твои слова, он непременно рассердится!» 

Господин Бергман был человеком кротким и не был похож на того, кто может рассердиться, но раз Мэри так сказала, я мог лишь замолчать, терзаемый сомнениями. 

Кроме этого небольшого эпизода, сегодня больше ничего не произошло. Однако план по ремонту разбитого окна в замке пришлось отложить: снегопад превратился в метель, и в те редкие моменты, когда она прекращалась, отправиться в Мельк на поиски мастера было почти невозможно из-за высоких сугробов. Похоже, нам придется еще несколько дней терпеть сквозняки в замке.

Альбариньо вчитался в несколько фраз из дневника, которые привлекли его внимание.

— Таинственные шаги, доносящиеся из стен? — он усмехнулся. — Вау, происходящее в этом замке все больше и больше напоминает фильм ужасов. 

Но его голос совсем не выдавал беспокойства, хотя они с Эрсталем сейчас жили там. Многие при виде такого старинного замка с легкостью напридумывали бы кучу историй о древних призраках. Но Альбариньо считал, что если бы души умерших насильственной смертью действительно превращались в призраков, то они с Эрсталем сейчас удирали бы от целой толпы привидений, которых хватило бы на футбольный матч... А раз ничего такого не происходит, то и никаких призраков не существует.

Эрсталь протянул руку и перелистнул страницу, одобрительно кивнув:

— Да. Если я правильно понял смысл написанного, то с этого момента все окончательно превращается в историю о призраках. 

На очередной странице дневника почерк был еще более небрежным.

26 декабря 1797 года.

Пока я пишу это, у меня дрожат руки! Господи! Я просто не могу поверить в то, что только что увидел, я должен это записать!

Сегодня я снова слышал шаги, они были громче и сильнее, чем когда-либо прежде. На этот раз они доносились не из стен или какого-то странного места, а из коридора прямо перед моей дверью. Сначала я подумал, что это другие слуги, которые еще не спят... Но звук раздался уже после полуночи, и это продолжалось целых двадцать минут!

Я из тех, кому очень трудно заснуть при малейшем шуме, поэтому в конце концов я был вынужден встать и открыть дверь, чтобы посмотреть, что происходит. Надо сказать, здесь намного холоднее, чем в Вене, даже после растопки камина в этом каменном замке холодно до дрожи, и если бы не крайняя необходимость, я бы ни за что не покинул свою постель... Не следовало мне вылезать из постели.

Я открыл дверь своей комнаты и увидел то, чего никак не ожидал! Я увидел, что наш хозяин, господин Бергман, столбом стоит прямо перед дверью, настолько близко, что, открытая дверь могла бы коснуться его носа. Его остекленевший взгляд был устремлен вперед, словно у мертвеца. На его белом шелковом халате виднелись пятна крови.

Даже на его губах была кровь, а еще на них налипло что-то блестящее, похожие на рыбью чешую. Я невольно опустил взгляд на его руки и увидел, что он держит мокрую, мертвую рыбу. Я уверен, что она должна была лежать на кухне и подаваться к завтрашнему ужину, а не оказаться в руках господина Бергмана. Рыба была наполовину обглодана, белое сырое мясо обнажено, а мутные выпученные глаза рыбы будто смотрели на меня.

По правде сказать, я не закричал. Неимоверными усилиями я заставил себя проглотить этот крик и застыл, глядя на него. Мои конечности дрожали, а зубы отбивали барабанную дробь. Господин Бергман какое-то время стоял на месте, а затем молча развернулся и ушел.

Я слышал его все удаляющиеся шаги, и его силуэт исчез в темном коридоре, после чего я мигом захлопнул дверь. Мои пальцы до сих пор дрожат, что, черт возьми, происходит?!

Дочитав запись, Альбариньо преувеличенно вздрогнул, отчего лодка покачнулась. Его актерская игра в этом плане была настолько ужасной, что Эрсталь молча закатил глаза.

Конечно, Альбариньо не был напуган, как дворецкий из дневника, его первой реакцией была мысль о психическом заболевании или лунатизме, но говорить об этом было бы слишком не к месту, поэтому он благоразумно промолчал.

Затем он придвинулся еще ближе к Эрсталю, чтобы получше рассмотреть текст. Он перечитал содержание этой страницы и закономерно начал строить догадки. Сначала он подумал, что шаги и прочие странности были плодом слишком богатого воображения автора дневника, но, чтобы хозяин замка бродил посреди ночи под дверью слуги, с наполовину съеденной мертвой рыбой в руках? Теперь ему действительно казалось, что здесь что-то не так.

— О чем ты думаешь? — спросил Эрсталь.

Его теплое дыхание коснулось уха Альбариньо, поскольку тот теперь практически вплотную прижался к нему. Если бы они сейчас не находились в лодке, и не было бы этой тетради размером размером с ладонь, Эрсталь непременно съязвил бы, что они напоминают двух сплетничающих старшеклассниц. 

— Мне интересно, я сейчас читаю настоящий дневник, написанный кем-то несколько веков назад, или это роман Лавкрафта? — тихо пробормотал Альбариньо. — Остекленевший взгляд и поедание мертвой рыбы? Тебе этот аромат не кажется слишком знакомым?

Эрсталю это не показалось "слишком знакомым ароматом", к тому же он не был преданным читателем Лавкрафта. Он пожал плечами и сухо сказал:

— Я просто опасаюсь, что от поедания сырой рыбы можно заразиться описторхозом.

— ...У тебя совершенно отсутствует вкус к жизни, — искренне сказал Альбариньо.

Эрсталь помедлил, а затем ткнул Альбариньо локтем в бок, тот преувеличенно взвыл и притворно прижался к нему. Эрсталь холодно заметил:

— Обычные люди, услышав о твоем плане путешествия, состоящем из одного лишь "секса", тоже подумали бы, что у тебя отсутствует вкус к жизни.

Альбариньо не стал возражать, возможно, чувствуя, что все равно не сможет его переспорить (или же сейчас он искренне оплакивал провал своего плана заняться сексом), поэтому лишь тихонько хмыкнул и сам перелистнул страницу дневника.

На следующей странице дневника появился очень важный фрагмент.

27 декабря 1797 года.

Я плохо спал всю ночь и, должно быть, утром выглядел ужасно. Но за завтраком господин Бергман вел себя совершенно спокойно, как будто это не он вчера бродил возле моей двери, пожирая сырую рыбу, словно дикий зверь. 

Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что нерешительное отношение горожан действительно вызывало подозрения. Эх, лучше бы я тогда задал больше вопросов! Но сейчас снегопад настолько сильный, что даже выйти из дома сложно, я даже не могу отправить письмо, чтобы разузнать об этом у других! Если бы здесь была Сара, она бы наверняка не паниковала, как я!

Относя сменные простыни в стирку, я все же не выдержал и окольными путями спросил Мэри об этом деле. Подробно описывать вчерашние события было бы слишком безумно, поэтому я расплывчато сказал ей, что "случайно увидел господина Бергмана, бродившего по коридору рано утром". Она тут же воскликнула: «Боже мой! Откуда ты об этом узнал?!»

Ее тон был настолько странным, что мне оставалось лишь отступить, но она все еще выглядела очень обеспокоенной. Несколько раз она, казалось, хотела что-то мне сказать, но молчала в силу какого-то сильного страха. Наконец, когда я уже собрался уходить, она набралась храбрости и внезапно схватила меня влажной, холодной рукой, торопливо прошептав: «Уезжай отсюда...!»

Она хотела что-то еще сказать, но вдруг замолчала. В тот же миг мы оба явно услышали, как где-то раздался скрипящий звук шагов по ветхим половицам, и тогда я был абсолютно уверен, что он доносится из стены.

Мэри тихо ахнула, тот же отпустила меня и уже ничего не хотела говорить, но я заметил, что она слегка дрожит.

— "Герметичный детектив", классическая схема, — не удержался от комментария Альбариньо.

Эрсталь тихо хмыкнул. Если бы они были достаточно чутки друг к другу, возможно, Эрсталь тоже упомянул бы о том, как они провели Рождество 2016 года в полицейском управлении, тот серебряный колокольчик хранился у них до сих пор.

Но он не стал об этом упоминать, он лишь спросил:

— Как думаешь, что с этим господином Бергманом?

— Не знаю, может, какой-то психически больной? Или лунатик? Но в сочетании со "странными звуками из стены" я понятия не имею, что это. В последний раз я видел что-то подобное в "Черном коте" Эдгара По, — слегка пожал плечами Альбариньо, что вовсе не соответствовало реакции обычного человека, читающего дневник с историей о привидениях. — Если тебе интересно, можешь заглянуть в библиотеку в Мельке, там должны быть какие-то записи об этом замке, может быть, там есть что-то об этом "господине Бергмане".

— Что значит "если тебе интересно"? — остро подметил Эрсталь.

Альбариньо посмотрел на него совершенно спокойно, как на ученика начальной школы, который не умеет считать до десяти.

— Потому что мне это неинтересно, — прямо сказал он. — Если бы ты попросил психологов прокомментировать мой случай, они бы сказали: "Думаю, ваши симптомы гораздо серьезнее, чем у парня, который лунатит по ночам и жрет сырую рыбу".

— А у тебя и правда есть самосознание, — сухо сказал Эрсталь и перелистнул страницу.

30 декабря 1797 года.

Мэри исчезла.

Господин Бергман сказал, что она уволилась, но это невозможно! Последние несколько дней непрерывно шел снег, и добраться отсюда до города очень сложно. Куда она сейчас могла уйти?

Но я не могу задать этот вопрос господину Бергману, а остальные слуги хранят молчание о местонахождении Мэри. Я вижу, как они шепчутся в зале для слуг на первом этаже, но так как я новичок, мне они не желают говорить ни слова.

Господин приказал мне убрать комнату Мэри и после Рождества найти нового слугу. Мне оставалось только подчиниться, очевидно, на этом все и закончится. Но меня сильно беспокоит то, что в комнате Мэри стоит странный, слабый запах, похожий на смесь гниющей еды и крови. И самое главное, если Мэри действительно покинула замок, то она явно не забрала свои вещи: вся ее одежда, кроме униформы, аккуратно висела в шкафу, и я даже нашел под ее подушкой приличную сумму денег, очевидно, это были ее сбережения.

В связи с этим в моей голове возникли ужасные ассоциации, но кому я могу об этом рассказать? Все слова можно хранить только в сердце. У господина Бергмана явно есть свои секреты, а другим слугам, похоже, нельзя доверять.

Сара, если бы ты сейчас была рядом со мной! Или как было бы хорошо, если бы я последовал твоему совету и не приехал сюда работать. Если бы это было так, мы бы сейчас сидели перед камином и наслаждались теплым вечером!

Надеюсь, снег скоро прекратится, и тогда я смогу покинуть это место.

Следующая запись в дневнике была сделана днем позже, ее содержание тесно связано с предыдущей, и обе записи даже сделаны на одной странице. Очевидно, дворецкий больше не мог выносить все более ужасающей атмосферы и решил покинуть замок.

31 декабря 1797 года.

Вчерашние события пугают меня все больше, я уже не в силах этого выносить. Пока другие слуги готовились к последнему рождественскому ужину, я тайком покинул замок, чтобы добраться до города.

Но эта проклятая метель была слишком сильной, я заблудился и петлял кругами. Я целый час бродил промокший и продрогший, а затем замок снова появился у меня перед глазами!

Уже стемнело, и я не мог больше оставаться на улице, иначе, боюсь, случилась бы беда. Мне оставалось только вернуться, и оказалось, что господин Бергман ждал меня в курительной комнате!

— Где ты был? — спросил он с кажущимся беспокойством. — Я тебя нигде не видел.

Что я мог сказать? Мне оставалось только выдумать какую-нибудь причину, и мое выражение лица наверняка было очень неестественным. Интересно, заметил ли он это?

Да благословит меня Бог, пусть этот снег поскорее прекратится! Я не могу оставаться здесь ни минутой больше!

— Итак, помимо "странных звуков из стены", теперь есть еще и "замок, из которого невозможно выбраться", — рассмеялся Альбариньо. — Этот дворецкий и правда персонаж какого-то романа в жанре ужасов.

— В снежную погоду легко заблудиться, тем более что, судя по его описанию, была метель. Я бы удивился, если бы он смог сориентироваться в такую непогоду, — спокойно заметил Эрсталь.

Его подобное отношение наверняка разозлило бы большинство режиссеров фильмов ужасов. Никто не хочет после написания сценария ужастика услышать что-то вроде: "Думаю, всему есть научное объяснение", верно?

Такая мысль промелькнула в голове Альбариньо, но он не стал ее высказывать, иначе Эрсталь снова на него набросится. После недолгих раздумий Альбариньо решил присоединиться к обсуждению научных объяснений:

— ...Или это снежная слепота. Снежный покров был очень толстым, а он вышел на улицу днем, так что это вполне могло произойти.

Произнеся это, Альбариньо вдруг осознал, что, заглядывая в дневник, положил подбородок на плечо Эрсталя. Раньше в подобной ситуации тот, скорее всего, брезгливо оттолкнул бы его, но сейчас он ничего не сказал.

С момента их первой встречи Альбариньо даже не мог вспомнить, сколько раз тело Эрсталя настороженно напрягалось, когда его руки касались его. Сейчас же он оставался расслабленным.

...Теперь минувшие дни, когда они, лежа в одной постели, могли разбудить друг друга даже слегка пошевелившись, казались каким-то сном.

В дневнике, который держал в руках Эрсталь, осталась только последняя запись. Не зная, о чем думает Альбариньо, он просто сказал:

— Прочти до конца.

В глубине души Альбариньо подумал: "Можно было бы и не дочитывать". Но он не стал говорить этого вслух. Через мгновение он все же перевел взгляд на страницу, которую придерживал пальцами Эрсталь.

Запись была сделана крайне небрежно, как будто человек делал ее в большой спешке, и на странице было много чернильных пятен. С краю страницы виднелось большое грязное пятно, из-за которого нижняя часть страницы стала темно-коричневой, твердой и хрупкой, готовой рассыпаться от малейшего прикосновения.

1 января 1798 года.

Я раскрыл секрет господина Бергмана! Я не ожидал, что правда окажется такой! Нет! Он, должно быть, намеренно позволил мне это увидеть и не даст мне покинуть этот замок живым!

Сара, я люблю тебя, если ты или кто-нибудь другой сможете увидеть эту тетрадь, пожалуйста, скорее бегите отсюда! В этом замке живет демон! ■■■■■■■■ (неразборчивый текст) ...Нет, поколения, владевшие этим замком, были прокляты демоном!

Демон живет в стенах! Демон повсюду! Боже мой, я знаю, что он вот-вот придет за мной! Он наверняка следит за мной. Должно быть, он слышал, как я разговаривал с Мэри, и поэтому она умерла, и теперь я тоже умру! За что мне все это? Он идет ■■■■■ (неразборчивый текст)

В конце предложения было большое чернильное пятно и хаотичная длинная линия, оставленная пером. Эрсталь помолчал, а затем, потрогав хрупкое и твердое коричневое пятно внизу страницы, спросил:

— ...Как думаешь, это кровь?

— Очень похоже. И появление крови на последней странице дневника — это просто классический сюжетный ход, — лениво улыбнулся Альбариньо. — Габриэль и правда арендовала замок с очень запутанной историей.

— Сомневаюсь, что она об этом знает. Неизвестно, кто оставил эту шкатулку на книжной полке, но очевидно, что владелец замка даже не открывал ее, иначе ее бы там просто не было, — ответил Эрсталь. — Конечно, нельзя исключать и другую возможность...

— Ты сомневаешься в ее подлинности? — спросил Альбариньо.

— Такое тоже возможно, в конце концов, содержание этого дневника несколько неправдоподобно.

— Многие люди, живущие в изобилии, могут сказать: "Содержание этого дневника неправдоподобно", но я думаю, у тебя нет права говорить такое, — подумав, ответил Альбариньо. Пребывая в хорошем настроении, он повернулся и поцеловал Эрсталя в мочку уха. — Твоя жизнь — это легенда, возможно, через несколько лет Голливуд снимет фильм об истории Вестерлендского пианиста.

— Хм, — холодно усмехнулся Эрсталь. — Взаимно.

Альбариньо выпрямился и взглянул на профиль сидевшего рядом мужчины. Солнце уже опустилось, и волосы и ресницы Эрсталя отсвечивали золотистым сиянием, что выглядело чрезвычайно завораживающе.

Альбариньо спросил:

— И что ты собираешься делать дальше?

— Раз уж мы собираемся пожить здесь какое-то время, почему бы не расследовать, что здесь произошло? Неважно, подлинный это дневник или нет, по крайней мере, он достаточно интересен. В любом случае, в твоем расписании не так уж много дел, — подумав, ответил Эрсталь.

— Эй! В моем расписании много секса! — запротестовал Альбариньо.

Эрсталь проигнорировал его замечание и, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Завтра по твоему совету схожу в городскую библиотеку, но сейчас я собираюсь продолжить изучать этот дневник, посмотрим, не упустил ли я каких-нибудь деталей.

— То есть сидя в лодке в окружении такой красоты ты собираешься сосредоточиться на чтении дневника несчастного покойника, жившего несколько веков назад? — пожаловался Альбариньо. — У меня были совсем другие планы.

Возможно, в его жалобах и была какая-то доля правды, но, скорее всего, он не придавал большого значения своим планам, потому что прекрасно знал, что Эрсталю очень нравились такие моменты, когда он казался "человечным". Он был не против иногда разыграть сцену, а Эрсталь был рад не разоблачать его.

У них сложилось взаимопонимание, и они знали, что нет нужды произносить жестокую правду, это никому не пойдет на пользу. Они не обсуждали "любовь", "свежий подход художника" и "что ты будешь делать с моим телом, когда я умру", точно так же как люди, произносящие перед алтарем клятву  "пока смерть не разлучит нас" не думают о смерти в тот момент. Эрсталь знал, что в будущем "смерть" разлучит их, но пока он не хотел думать о том, когда и как она придет.

Поэтому он решил отложить тетрадь, взял Альбариньо за запястье и поцеловал его в щеку.

— Давай поплаваем на лодке, — сказал он.

К тому времени, когда Эрсталь снова перечитал дневник, солнце приобрело мягкий оранжево-красный цвет и коснулось горизонта. Альбариньо двадцать минут назад подплыл на лодке к берегу, привязал ее веревкой к стволу дерева у реки и больше не беспокоил его.

Теперь Эрсталь отложил тетрадь с жуткой историей, взглянул на Альбариньо и невольно замер. Тот расслабленно лежал на одеяле на дне лодки, положив голову на узкую деревянную доску, служившую сиденьем.

Это была не очень удобная поза, но все же он уснул. Его тело слегка свернулось калачиком, ресницы безмятежно касались кожи под глазами. Он казался совершенно мирным и беззащитным, золотисто-красный закат освещал его тело, отчего кожа казалась теплой и золотистой. Воды реки медленно текли мимо, ее поверхность была усеяна сверкающими осколками света, и вода мягко и ритмично плескалась о дно лодки.

А затем, совершенно внезапно и нелогично, Эрсталь вдруг вспомнил эпизод из своего детства, когда он читал в одном старом книжном магазине "Таинственный сад" Фрэнсис Бернетт. Там был такой отрывок:

«Одна из странностей нашей жизни на этой земле состоит в том, что иногда человек испытывает полную уверенность, что будет жить вечно, вечно, вечно… Это чувство приходит к нему порой, когда он просыпается в торжественно-трогательный час рассвета, выходит из дома, стоит в одиночестве и, высоко запрокинув голову, смотрит вверх, наблюдая, как бледное небо медленно меняется, розовея, и на глазах свершаются волшебные превращения, пока картина рассвета не исторгнет из груди человека крик, и сердце его на миг не замрет при виде неизменного, но непостижимого величия солнечного восхода, который являет себя каждое утро многие, многие, многие тысячи лет. Вот тогда-то, на один короткий миг, и приходит это чувство. А иногда человек испытывает его, когда один стоит в лесу на закате, и таинственная золотистая неподвижность наискось пронизывает кроны деревьев, словно медленно повторяя вновь и вновь нечто, чего человеку не дано разобрать, сколько бы он ни старался. А потом необъятная тишина темно-синего ночного неба с миллионами звезд, застывших в ожидании и наблюдающих, вдруг на короткое мгновение вселяет в него эту уверенность; а иногда это бывает отдаленная музыкальная фраза, а иногда – взгляд в чьи-нибудь глаза.»

В детстве Эрсталь не понимал этого чувства. Это и неудивительно, ведь в то время у него было много забот, в числе которых пьяный отец, что съесть сегодня на ужин, оплата за учебу завтра, как разумно отвертеться от занятий музыкой в церкви, не задев при этом чувства отца, или как избежать грязных пальцев взрослых.

У юного Эрсталя не было ни единого момента, когда бы он чувствовал, что будет жить "вечно, вечно, вечно".

А для Эрсталя взрослого сейчас, несомненно, был тот самый момент.

Он долгое время молчал — это было молчание, вселяющее благоговение — и пристально смотрел на Альбариньо под закатными лучами и сумеречным небом. Затем он медленно и осторожно положил дневник обратно в шкатулку, закрыл крышку и положил ее на дно лодки, где она не будет мешать.

Он чувствовал, что то, что он собирается сделать, было немного глупо, но почему бы и нет? Сейчас они в Австрии, ничего особенного не происходило, не нужно было работать, никто не умирал, и их не преследовала полиция. Для Эрсталя тот факт, что в замке, где они живут, могли произойти какие-то странные смертельные случаи, был лишь незначительным эпизодом его жизни, поэтому он мог на время забыть об этом.

Он медленно сполз со скамейки, с трудом устроился на дне деревянной лодки и лег рядом с Альбариньо. Даже с одеялом дно казалось жестким и неудобным, но было терпимо.

Потому что кожа Альбариньо касалась его руки, равномерное дыхание обдавало теплом его ухо, и потому что небо было совершенно спокойным и ослепительно синим, а горизонт был украшен пурпурным закатом и вереницей розовых облаков. Потому что у них еще было очень много времени, а вода нежно обнимала лодку, и, если бы не удерживающая их веревка, она унесла бы их далеко-далеко.

От переводчика:

* “Глаз любовника” – популярный аксессуар XVIII века, на котором изображался глаз возлюбленного или супруга.

3

Когда Эрсталь вернулся из городской библиотеки Мелька, Альбариньо рисовал на террасе замка. Оттуда открывался вид на сверкающий Дунай и обширную территорию с пологими, покрытыми пышной растительностью холмами. Такой пейзаж непременно понравился бы художникам.

Когда этот человек тихо сидел в кресле и возился с мольбертом, он совсем не походил на маньяка, который прячет под подушкой сразу несколько ножей (хотя ножи на самом деле прятал не Альбариньо). В последнее время он вел себя хорошо, а именно: внезапно не убил ни одного из слуг в замке, не уехал на машине, вернувшись с трупом в багажнике, не провоцировал сотрудников правоохранительных органов и не преследовал актеров мюзикла.

Короче говоря, пребывание Альбариньо в этом ленивом отпуске напрямую уменьшило приступы мигрени у Эрсталя на шестьдесят процентов. Но в то же время Альбариньо не особо интересовался обнаруженным таинственным дневником. По его словам: "Если бы Лукас Маккард вел дневник о своем пребывании в моем лесном домике, то через двести лет это было бы похоже на роман в жанре ужасов".

Переодевшись в удобную домашнюю одежду, Эрсталь вышел на террасу. Альбариньо лишь слегка приподнял голову от мольберта и спросил:

— Что-то выяснил?

— В библиотеке действительно есть некоторые материалы того времени, но зацепок не так много, — ответил Эрсталь. — Я нашел копию свидетельств о смерти, хранящихся в церкви, с конца восемнадцатого по начало девятнадцатого века. 1 января 1798 года в этом замке умер мужчина средних лет, предполагаю, что это и был тот дворецкий. В документе причиной смерти указано падение с башни замка. Его хозяин похоронил его через три дня — кстати, он был похоронен на церковном кладбище к востоку от Мелька. Я сегодня заглянул туда. Надгробные плиты тех давних времен настолько разрушились, что невозможно разобрать имена на них. Теперь трудно сказать, как он умер.

Он остановился рядом с Альбариньо и, заглянув ему через плечо, посмотрел на изображение на листе, закрепленном на мольберте: это был вовсе не вид на Дунай, а эскиз человеческого позвоночника. Серьезно, зачем ему было сидеть на террасе с видом на Дунай, с серьезным видом рисуя эту штуку? Для лучшей атмосферы?

Альбариньо, продолжая шуршать кончиком карандаша по бумаге, спросил:

— А если бы ты смог узнать, какая из надгробных плит его, то захотел бы его откопать и проверить?

— По-твоему, я персонаж фильма ужасов? — фыркнул Эрсталь. — К тому же, я очень сомневаюсь, что через несколько сотен лет в гробу осталось хоть что-то полезное.

Конечно, он не был персонажем фильма ужасов, а если бы и был, то тем, кто гоняется за другими с топором в лабиринте из живой изгороди. Но как бы то ни было, он действительно был полон энтузиазма в отношении этого дела, поэтому тут же продолжил:

— Кроме того, я также узнал, что "господин Бергман" умер через год после этого инцидента — или, скорее, не умер. Согласно местным записям, он однажды летней ночью испарился, и никто так и не узнал, куда он подевался. Род прервался, и через несколько лет этот замок был продан кому-то за бесценок.

Альбариньо даже не нужно было думать, чтобы понять, что таинственное исчезновение среди ночи последнего потомка семьи с неуравновешенной психикой вскоре превратилось в правдоподобную историю о призраках. Эрсталю достаточно было бы всего лишь минут пятнадцать посидеть в какой-нибудь забегаловке Мелька, и восемь разных людей захотят рассказать ему эту легенду, а некоторые из них, возможно, даже попытаются потрогать его за задницу.

Альбариньо мельком взглянул на него и спросил:

— Это интересно?

— Что? — вскинул бровь Эрсталь.

Альбариньо равнодушно пожал плечами:

— Быть детективом.

Именно в этот момент Эрсталь вдруг почувствовал нечто едва уловимое, повисшее в воздухе. Он посмотрел на профиль Альбариньо, и тут до него дошло.

Внезапно он понял, что Альбариньо может быть несколько недоволен его планами, потому что, на самом деле, его совершенно не интересовали истории о привидениях с участием психа-аристократа и таинственно почившего дворецкого. С точки зрения обычного человека эту эмоцию можно было бы назвать "ревностью", а с точки зрения Воскресного садовника он надеется, что Эрсталь будет уделять все свое внимание вещам, связанным с ними самими, например, убийствам, или, например, самому Альбариньо.

Если бы между ними были только отношения художника и произведения искусства, то в подобных ожиданиях Альбариньо не было бы ничего удивительного.

Но независимо от того, как определял для себя эти отношения Альбариньо, Эрсталь прежде всего был личностью, а не просто предметом, которым тот владел, поэтому его ожидания были нереалистичны.

Та сторона Альбариньо, которая умела притворяться обычным человеком, явно понимала это, в то время как его более нечеловеческая сущность, вероятно, сейчас пребывала в ярости, поэтому и демонстрировала столь неловкое поведение.

Эрсталь вдруг почувствовал, что этот человек в некоторых аспектах действительно довольно незрел. И теперь у него почему-то возникло желание подразнить его. Он слегка понизил голос и с интересом спросил:

— А если я благодаря этому вдруг обнаружу, что мне интересны не только убийства, но и поиск правды, и я просто решу прекратить это и стану частным детективом или охотником за головами, как Орион Хантер, что ты будешь делать?

Он не знал, задумывался ли когда-нибудь Альбариньо, что он будет делать, если однажды Эрсталь Армалайт больше не захочет убивать.

В фильмах ведь часто встречаются такие персонажи, верно? Хотя внешне они совершают всякие злодеяния, но в душе они оказываются добрыми людьми, и все, что они делают — это лишь для достижения определенной давней цели, как правило, мести. И как только месть свершится, они тут же могут завязать с преступным прошлым и превратиться в хорошего человека.

Карандаш на мгновение замер в руке Альбариньо.

Он прочистил горло и, как ни в чем не бывало, сказал:

— А что я могу сделать? Броситься тебе в ноги и плакать, чтобы ты не уходил?

Его тон был совершенно обычным, но он даже не взглянул на него. Эрсталю внезапно захотелось рассмеяться — в конце концов, посмотрим, в чьих руках окажется инициатива в решающий момент. Теория Эрсталя о том, что «танец возможен только при взаимном участии партнеров», в очередной раз подтвердилась. Ведь художник преклоняется перед Музой, а та лишь снисходительно взирает на него с высоты.

Эрсталь почувствовал, что его настроение стало намного лучше, чем когда он только пришел. Предложение Альбариньо насчет заграничной поездки и вправду оказалось дельным, кажется, в следующий раз ему следует быть более дружелюбным с Габриэль Моргенштерн.

Поразмыслив об этом, Эрсталь наклонился и поцеловал Альбариньо в ухо. Его уши были горячее, чем обычно, а кончики слегка покраснели. Похоже, Альбариньо тоже понимал, что этот разговор раскрыл слишком много личного.

— Кстати, — он резко сменил тему. Он произнес это с тем же невозмутимым спокойствием, с каким обычно обсуждал трупы в качестве судмедэксперта. Карандаш в его руке продолжал быстро скользить по бумаге, и это выглядело настолько обыденно, что даже казалось наигранным. — Я купил тебе кое-что.

Эрсталь с подозрением взглянул на него: ведь Альбариньо оставался дома, пока он занимался в городе детективной деятельностью. Казалось, у него не было возможности что-то где-то купить. А даже если он что-то купил, то, возможно, не сегодня.

Но в итоге уголок рта Эрсталя изогнулся, и он не стал разоблачать маленькую попытку Альбариньо сменить тему.

Альбариньо сделал паузу и перефразировал:

— Точнее говоря, я сделал заказ давным-давно. Я думал, его успеют доставить до нашего отъезда и не ожидал, что все так затянется, поэтому я просто попросил владельца магазина отправить его в Австрию.

Его тон был настолько непринужденным, словно он воспринимал дорогостоящую международную доставку как должное (и искусно проигнорировал тот факт, что его цветочный магазин еще не вернул вложенные в него деньги). Альбариньо кивнул в сторону гостиной и сказал:

— Я погладил его и повесил в шкаф.

Сопоставив предыдущие слова Альбариньо, Эрсталь мог лишь предположить, что речь идет о комплекте одежды. Конечно, обычные люди, сталкиваясь с ситуацией, когда "твой партнер, кажется, купил тебе одежду", обычно думают о пикантном нижнем белье, но логику Альбариньо Бахуса невозможно было постичь умом обычного человека.

Поэтому Эрсталь нахмурился, повернулся и пошел в спальню. Альбариньо бросил на него короткий взгляд, а затем снова вернулся к рисованию.

Однако притворяться, будто у него вовсе нет никаких ожиданий, было невозможно, хотя вряд ли кто-то сумел бы разглядеть на его лице хоть что-то, связанное с этим чувством. Он мгновенно отбросил то минутное неловкое состояние и вновь обрел привычную невозмутимость: в таких ситуациях он всегда улыбался, и эта улыбка лишь придавала ему еще более загадочный вид... К счастью, Эрсталь уже привык к этому. Через какое-то время он вернулся, как обычно, нахмурившись и с выражением на лице "Я действительно тебя не понимаю". Подобное выражение было чем-то вроде привычки, когда он был с Альбариньо, своего рода личной шуткой между влюбленными.

В руке он держал вешалку с пылезащитным чехлом, под которым смутно угадывалась черная ткань.

Эрсталь осторожно спросил:

— ...Ты заказал для меня смокинг?

Он хорошо знал стиль Альбариньо. Тот был избалованным ребенком из богатой буржуазной семьи, а доктор Бахус-старший, как и следовало ожидать, был всего в шаге от высшего общества. Сам Альбариньо не любил деловой стиль и предпочитал повседневную одежду в стиле кэжуал или странные наряды от нишевых дизайнеров (короче говоря, все то, что Эрсталь ни за что не стал бы носить, но все его рубашки отправлялись из ателье в Италии, где знали все его размеры).

То, что сейчас держал в руках Эрсталь, было настоящим смокингом: черным двубортным мужским костюмом с заостренными лацканами, белой рубашкой с отложным воротником и таким же белым жилетом на три пуговицы, а также черными брюками с атласными лампасами по бокам.

Девяносто процентов деловых банкетов в мире не требовали от гостей надевать смокинг. Костюма с белым галстуком-бабочкой вполне было достаточно для официального случая. Держа вешалку, Эрсталь спросил:

— Ты хочешь, чтобы я предстал перед королем?

— Если захочешь, у тебя может быть шанс, — с улыбкой и раздражающе уклончиво ответил Альбариньо. — Твой босс наверняка сможет тебе это устроить, верно?

Эрсталь вздохнул и немного понизил голос — обычно Альбариньо поддавался на этот трюк:

— Альбариньо.

И он снова купился. Эрсталь ощутил, что он уже постиг науку общения с этим человеком и может даже защитить докторскую степень. Альбариньо объяснил:

— В принципе, практически нет случаев, когда тебе нужно было бы надеть смокинг, но я хочу увидеть, как ты будешь в нем выглядеть. — Он даже сделал голос еще мягче, моргнул и очень искренне спросил: — Так что, не мог бы ты надеть его для меня?

Обычно люди так говорят, когда просят своего возлюбленного надеть перед ними пикантное нижнее белье, но Альбариньо определенно не был обычным человеком. Прежде всего, он был психопатом-убийцей, а во-вторых, он называл себя художником.

Эрсталь обнаружил, что иногда Альбариньо был склонен наряжать его как куклу, и он не знал, является ли это одной из прихотей художника. События в церкви Пресвятой Богородицы Розарии пару лет назад полностью проявили в нем эту черту, и теперь факты доказывали, что маленькие причуды Альбариньо не ограничивались белым костюмом-тройкой в сочетании с кроваво-красным галстуком.

Эрсталь не ответил, и Альбариньо наконец отложил мольберт. Он посмотрел в глаза Эрсталю, и его взгляд казался теплым и слегка улыбающимся.

— Пожалуйста, — сказал он. — Пойди мне навстречу, сейчас мне особенно нужна благосклонность Музы.

Раз карандашный набросок на террасе требует благосклонности Музы, пожалуй, это слишком дешевая муза. Эрсталь вздернул уголок рта, подошел к Альбариньо и ладонью погладил его по затылку.

Волосы Альбариньо были теплыми и мягкими и наощупь немного напоминали завитушки ягненка. Когда пальцы Эрсталя запутались в кончиках его волос, Альбариньо послушно поднял голову и одарил его практически покорным взглядом, от чего у Эрсталя защекотало в груди.

— Предложи подходящую цену, — как будто с неохотой сказал Эрсталь. — Тогда я подумаю.

Альбариньо слегка склонил голову, и его шелковистые локоны скользнули по кончикам пальцев Эрсталя, он притворно задумался на несколько секунд.

—  Моргенштерн и правда приготовила в замке много всего. Я тут на днях нашел в шкафу в спальне кожаные веревки, — наконец, произнес он. — Можешь выбрать день и связать меня… Потом будешь делать все, что захочешь: затыкать мне рот, завязывать глаза, а я смогу есть и пить только из твоих рук, и тому подобное.

Они действительно слишком хорошо знали друг друга. После слов Альбариньо между ними повисла длительная мучительная тишина. Наконец, Эрсталь протянул руку и легонько похлопал Альбариньо по щеке.

— Что ж, тогда подожди немного, — предельно спокойно сказал он.

Но Эрсталь явно не был так спокоен, как казалось: когда он развернулся и направился обратно в спальню, Альбариньо даже почувствовал, что немного отыгрался.

Он продолжил водить карандашом по деталям костей на бумаге, но на самом деле не особо смотрел на то, что рисует. Из спальни донесся тихий шорох, видимо, Эрсталь снял с костюма чехол. Альбариньо представлял, как он надевает рубашку и завязывает галстук-бабочку. Он много раз видел, как тот одевается по утрам, как умело застегивает запонки и завязывает галстук. Но как мальчик, выросший в трейлере, мог так наловчиться?

Может, первый галстук-бабочку ему помогал завязывать продавец в магазине одежды? Или он искал в интернете обучающие видео? Когда Альбариньо впервые встретил Эрсталя, для того это было уже привычным делом, но неужели он когда-то ходил на стажировку в плохо сидящем костюме?

В его голове пронеслось множество мыслей, пока он не услышал шаги Эрсталя.

Альбариньо поднял голову.

Эрсталь непринужденно стоял перед ним, слегка разведя руки в стороны и словно желая, чтобы Альбариньо рассмотрел его в этом смокинге. На самом деле, все было так, как Альбариньо и представлял: нагрудная вставка и подплечники очень стройнили фигуру мужчины, и на контрасте с широкими плечами его талия казалась очень узкой. Черный цвет отнюдь не делал его мрачным; казалось, сочетание черного и белого лишь еще сильнее подчеркивало его резкий характер, отчего он казался сдержанным, но опасным.

— Прекрасно, — искренне похвалил Альбариньо, — я правда не могу представить, как такой человек, как ты, мог оставаться одиноким до нашей встречи.

— Это потому, что я каждый день работал сверхурочно, а в выходные ходил убивать людей, и, честно говоря, я не считаю твои слова комплиментом, — фыркнул в ответ Эрсталь.

— Шекспир написал бы тебе сонет: «Тебя я встретил. Три зимы седые трех пышных лет запорошили след», — Альбариньо небрежно отбросил мольберт и карандаш на пол, встал и подошел к нему, его голос звучал едва слышно и благоговейно. — «Три нежные весны сменили цвет на сочный плод и листья огневые. И трижды лес был осенью раздет...»

Он остановился перед ним и нежно коснулся его губ.

— «А над тобой не властвуют стихии.» (прим.пер.: 104 сонет Шекспира, пер. С. Маршака)

— Не думай, что из-за этого я тебя пощажу, — тихо ответил Эрсталь, глядя ему в глаза.

— Если ты все-таки собираешься привязать меня к кровати, то, по крайней мере, сегодня можешь выполнить мою небольшую просьбу? — Альбариньо все так же стоял вплотную к нему и почти нашептывал. Но что-то в его взгляде говорило Эрсталю, что ему не так уж и претит идея быть «привязанным к кровати».

И хотя Эрсталь уже сказал, что его не пощадит, но, когда Альбариньо был послушным (или когда шептал стихи ему на ухо), он неизбежно сдавал свои позиции. Услышав это, он скривился, но все же спросил:

— Чего еще ты хочешь?

Альбариньо протянул руку, и его пальцы скользнули по дорогой черной ткани. Он улыбнулся и искренне сказал:

— Я хочу увидеть, как ты снимешь его передо мной.

— Я только что надел его по твоей просьбе, — язвительно ответил тот. — Если ты проделал столь долгий путь, заказав этот костюм у итальянского портного, тогда в чем смысл всего этого?

— Ты — смысл всего, — сладко сказал Альбариньо. — Почему Лот не должен был оглядываться назад, когда пал Содом? Почему Сизиф должен вечно толкать камень на недостижимую вершину? Почему нужно сердце соловья, чтобы расцвела красная роза? * Вера, одержимость, красота. В этом весь смысл, Эрсталь.

Тот убрал его руку со своего плеча и спросил:

— Если я откажусь, ты наверняка снова приведешь кучу подобных сомнительных примеров, чтобы убедить меня, верно?

— Именно так, — уверенно ответил Альбариньо.

Эрсталь вздохнул, и Альбариньо понял, что тот согласился, хотя это согласие в некоторой степени было достигнуто ценой некоторых жертв со стороны Альбариньо. Но все же он с удовлетворением отступил назад и снова сел в кресло. Эрсталь пристально смотрел на него пару секунд, а затем приготовился снимать смокинг прямо там, где стоял.

— Прошу прощения, — остановил его Альбариньо, — Не мог бы ты следовать моим указаниям?

Эрсталь закатил глаза:

— У тебя слишком много требований.

Альбариньо полностью проигнорировал его жалобу и спокойно указал:

— Пожалуйста, начни с пуговиц на жилете, спасибо.

Эрсталь снова сделал вид, что хочет глубоко вздохнуть, но в итоге так и не сделал этого. Он расстегнул три пуговицы на белом жилете, затем опустил руки и посмотрел на Альбариньо.

— Теперь бабочку, — сказал Альбариньо, не отрывая взгляда от Эрсталя, — полностью снимать не нужно, пусть просто висит.

Тот с невероятной ловкостью развязал галстук-бабочку, как и было велено. Альбариньо знал одну малоизвестную деталь: хотя Эрсталь практически каждый день носил строгий костюм, на самом деле он не любил галстуки, бабочки и все, что стесняло шею; Альбариньо не спрашивал напрямую, было ли это из-за того, что Страйдер душил его, когда насиловал, но ответ был очевиден.

Однако, хотя Эрсталю не нравились подобные аксессуары, скрываясь под личиной безупречно одетого джентльмена, он чувствовал себя вполне раскованно. Альбариньо наблюдал, как он развязал бабочку, и ее ленты упали, как снежные полосы под крылья воротника его рубашки. Альбариньо затаил дыхание и заговорил тише.

— А теперь рубашку, — сказал он.

— В какой из этих инструкций хоть что-то соответствует нормальному порядку раздевания? — пожаловался Эрсталь, но все же послушался. Он расстегнул две верхние пуговицы своей накрахмаленной рубашки и принялся вытаскивать ее из брюк — похоже, сегодня он не надел зажимы для нее — и когда он скомкал ее подол в ладони, можно было разглядеть промелькнувший под тканью участок кожи на его талии. И тогда Альбариньо внезапно поднялся.

Он быстро подошел к нему, обхватил за талию и поцеловал.

Этот поцелуй был гораздо более дерзким, чем предыдущий. Альбариньо терзал зубами его нижнюю губу, пока та не покраснела. Руки Эрсталя слегка сжали его плечи, и он насмешливо произнес:

— Я уж думал, ты там так и будешь сидеть.

— Я, конечно, хотел бы увидеть тебя обнаженным под полуденным солнцем… но, возможно, в следующий раз, — ответил Альбариньо и, одной рукой обняв его за талию, а другой сжав его ягодицу, с усилием прижал Эрсталя к каменному ограждению террасы. К счастью, высота перил была достаточной и доходила до его локтей, иначе эта поза была бы несколько опасной.

Одна нога Эрсталя уже висела на сгибе руки Альбариньо, обеими руками он ухватился за холодные каменные перила, и его тело невольно отклонилось назад. Альбариньо зажал его между перилами и своим телом и словно по волшебству достал из ниоткуда скальпель.

Эрсталь знал, что Альбариньо использует его для заточки карандашей; он видел это, когда посещал его лесную хижину, но откуда это лезвие вдруг появилось в руке Альбариньо прямо сейчас, оставалось загадкой.

Альбариньо склонился и снова поцеловал его в уголок рта. Спустившись поцелуями ниже, он зубами стянул с его шеи белый галстук-бабочку, и в тот же момент рука со скальпелем скользнула под рубашку Эрсталя, резким движением перерезав левую подтяжку брюк.

Смокинг носится с брюками без ремня, а вместо него надеваются две подтяжки того же цвета, что и рубашка; все эти аксессуары входили в комплект, отправленный из Италии. Когда лезвие оказалось у него под одеждой, Эрсталь слегка вздрогнул, что было вполне нормальной реакцией для такого контрол-фрика как он. Он опустил глаза, в то время как Альбариньо уже начал скальпелем расстегивать пуговицы его рубашки одну за другой.

— И ради этого ты столько усилий приложил, чтобы купить этот костюм? — спросил Эрсталь, и вдруг понял, что его голос невольно стал тише.

— Ответ все тот же: цель — это ты, — просто ответил Альбариньо. К этому моменту рубашка оказалась полностью расстегнута, но он не стал прикасаться к обнаженной коже, а сделал то, чего Эрсталь от него никак не ожидал: он немного приподнял ногу Эрсталя, лежавшую на его предплечье, и следующим движением лезвие прошлось по шву ткани. Быстро и решительно Альбариньо проделал в брюках и нижнем белье разрез длиной почти десять сантиметров, а затем просто отбросил скальпель на пол.

Он запустил руку в проделанный разрез и принялся медленно разрывать шов дальше, постепенно добравшись до ягодичной складки Эрсталя.

Тот в процессе неоднократно выругался, но Альбариньо было все равно, хотя Эрсталь не любил, когда кто-то водит ножом по его телу. И все же, опустив руку вниз, Альбариньо почувствовал, что тот уже возбужден, и его затвердевший член оказался зажат под натянутой тканью брюк, а кожа на его бедрах подрагивала под пальцами Альбариньо.

Теперь одна нога Эрсталя лежала на его предплечье, а другой он обхватил Альбариньо за талию. С точки зрения веса нормального взрослого человека, эта поза на самом деле была довольно сложной для Альбариньо, не говоря уже о самом Эрстале, который считал, что не стоит подвергать подобным испытаниям гибкость сорокалетнего мужчины.

Но теперь главное было не это, а вес и тепло этой ноги. Штанина брюк при этом несколько задралась, обнажая лодыжку, обычно скрытую под тканью. Косточки, проступавшие под тонкой кожей, и выглянувший из-под брюк черный носок: Эрсталь всегда был безупречен в выборе одежды, и, конечно же, он выбрал классические черные шелковые гольфы, плотно облегающие икру чуть ниже колена. Если бы Альбариньо решил провести рукой вверх по штанине, его пальцы наткнулись бы на край тугой резинки, оставляющей красноватый след на коже. Но все это можно отложить на потом, и Альбариньо лишь дополнил свой список на будущее.

Он смотрел в глаза Эрсталю, который уже был не в силах скрывать своего учащенного дыхания. Зрачки этих голубых глаз расширились, и румянец, вызванный волной адреналина из-за лезвия и скрытый крыльями воротника рубашки, стал подниматься к его лицу.

Потому что они оба могли представить себе, что последует дальше: возможно, Альбариньо откуда-нибудь достанет тюбик смазки, как это обычно случалось (а после того, как Эрсталь понял, чем Моргенштерн собиралась заниматься в этом замке, он уже не удивился бы такой находке), а затем запустит руку в сделанный скальпелем разрез, чтобы смазать его. Затем он войдет в его тело, и липкая жидкость, сочащаяся из ануса, смочит разорванные края брюк.

Возможно, Альбариньо решит трахать его стоя, прижав к перилам и удерживая его ноги на своих предплечьях; тогда ноги Эрсталя не смогут касаться земли, и ему останется лишь крепко держаться за перила позади себя, чтобы сохранить равновесие. В этой позе член может проникать очень глубоко, и Альбариньо явно не собирался снисходить до того, чтобы снять брюки. Даже сейчас он был одет с иголочки, за исключением полностью расстегнутой на груди рубашки. Помимо разреза на брюках и перерезанной с одной стороны подтяжки, этот костюм по-прежнему выглядел достаточно официально, чтобы отправиться в нем на дипломатический прием.

Но все это лишь предположения. Однако, когда Альбариньо залез рукой под рубашку Эрсталя, проводя пальцами по обнаженной груди, он почувствовал, как тот слегка вздрогнул.

— Вот так, — прошептал Альбариньо ему на ухо, — я доволен.

От переводчика:

Почему Лот не должен был оглядываться назад, когда пал Содом? — отсылка к библейскому сюжету о разрушении Содома и Гоморры (Книга Бытия, 19).

Бог решил уничтожить города Содом и Гоморру за грехи их жителей, но пощадил Лота (племянника Авраама) и его семью, так как Лот был праведником. Ангелы велели им бежать и не оглядываться назад, чтобы не погибнуть.

Почему Сизиф должен вечно толкать камень на недостижимую вершину? — отсылка к одному из самых известных греческих мифов — наказанию Сизифа, царя Коринфа, приговоренного богами к вечному бесполезному труду. Этот миф уже упоминался в главах.

Почему нужно сердце соловья, чтобы расцвела красная роза? — отсылка к сказке О. Уайльда “Соловей и роза”, также упоминалась ранее.

4

— ...В общем, наш принц будет коронован после своего двадцатилетия в этом году, но он решил обручиться до того, как станет королем. Подозреваю, это лишь потому, что он хочет, чтобы его бойфренд сидел рядом с ним в карете по пути в собор Святого Иоанна Крестителя.

Габриэль делилась по телефону с Альбариньо последними новостями из королевства Хокстон, ее голос звучал мягко и лениво.

— Сейчас во Флоре полный бардак: в преддверии грядущей серии королевских мероприятий Бюро общественной безопасности давит на местную мафию, все госслужащие работают днями и ночами, и я подозреваю, что Хелер захочет на этом подзаработать, а значит, работы у его подчиненных будет значительно больше. Если твой парень будет находиться в стране, возможно, ему тоже придется работать сверхурочно, так что на вашем месте я бы в этом году не возвращалась из Австрии.

В ее голосе чувствовалась глубокая досада, и Альбариньо предположил, что это могло быть связано с ее сорвавшейся поездкой.

— Звучит довольно весело, — осторожно сказал он, ведь дела мафии его никак не касались. — Думаю, мы все равно вернемся как и планировали. Эрсталь не из тех, кто станет уклоняться от работы. И, честно говоря, я еще никогда не видел церемонию коронации вживую.

— Я не советую вам там толкаться. Лучше остаться дома и посмотреть прямую трансляцию, чем толпиться с десятками тысяч людей по дороге из дворца в церковь, — сказала Габриэль. — Кстати, как проходит ваша поездка?

— Гуляем по городу, катаемся на лодке, — ответил Альбариньо, — вот только секса гораздо меньше, чем планировалось. Эрсталь переключил все свое внимание на странную легенду этого замка. Ты в курсе, что в Мельке ходят слухи, будто в замке водятся призраки?

Когда он говорил об этом, его голос звучал немного обиженно.

Габриэль с улыбкой ответила:

— В курсе, но разве так не интереснее?

Альбариньо вздохнул: он знал, что она так ответит. Он всерьез подозревал, что она выбрала этот замок для того, чтобы напугать своего бойфренда. Возможно, в глазах мисс Моргенштерн совместное исследование многовековой загадки призраков в замке — хороший способ разнообразить отношения.

Переехав в Хокстон, он довольно хорошо познакомился с этой легендарной мафиозной злодейкой, и мог лишь сказать, что иногда у Габриэль вкус был настолько скверный, что его это даже восхищало. К счастью, такой, как она, не было в Вестерленде, иначе у Харди случился бы сердечный приступ еще до тридцати лет.

— А мы сейчас катаемся на лошадях, — сообщил ей Альбариньо.

Хотя выражение "сейчас катаемся" было не совсем точным: сейчас они стояли перед конюшней замка. Поскольку бизнесмен, купивший замок, хотел, чтобы его состоятельные клиенты почувствовали себя аристократами, он, конечно, построил в замке конюшню. Слуга, отвечавший за уход за лошадьми, с энтузиазмом рассказывал Эрсталю имена и характеры четырех имевшихся лошадей и пригласил его погладить их, а Альбариньо стоял поодаль, где лошадиный запах чувствовался не так сильно, и разговаривал по телефону с Габриэль.

Сказав это, он взглянул в сторону Эрсталя и увидел, как лошадь, окрасом напоминающая теленка, зарылась головой к нему в объятия и ласково терлась об него. Растерянность под хладнокровной маской Эрсталя буквально переливалась через край: как ни странно, хотя с ним было действительно трудно ладить, дети и животные его очень любили.

На Эрстале была надета надлежащая одежда для верховой езды: редингот из темно-коричневой кожи, белая рубашка, белые бриджи и черные сапоги до колен. Костюм сидел на нем настолько хорошо, что это было даже ослепительно, а эти светлые бриджи прекрасно подчеркивали его бедра.  Наконец, Альбариньо понял, почему за три недели до их отъезда дворецкий вдруг позвонил и спросил размеры их одежды: насколько было известно Альбариньо, подобная униформа обычно шилась на заказ.

Он и представить себе не мог, что этот замок предоставляет настолько качественный сервис. Габриэль и правда не жалела денег.

— Катание на лошадях — это здорово. Когда я арендовала этот замок, агент по недвижимости сказал мне, что тамошние лошади очень послушные, — с интересом говорила Габриэль. — Кстати, я подготовила специальное седло с закрепленным на нем силиконовым фаллоимитатором...

— Что бы ты ни собиралась сказать дальше, пожалуйста, замолчи, — с улыбкой перебил Альбариньо.

Габриэль многозначительно рассмеялась и больше ничего не сказала.

Альбариньо подумал, что эта женщина умеет развлекаться даже лучше, чем он сам.

Когда они закончили разговор, Эрсталь уже кормил лошадь горстью сена. Альбариньо остановился рядом и тоже протянул руку, чтобы погладить ее, но та презрительно фыркнула и отвернулась.

Эрсталь с улыбкой наблюдал за этой сценой. Если бы это происходило, когда они только познакомились, Альбариньо ни за что не смог бы разглядеть ни малейшей улыбки под холодной маской этого человека, но теперь он прекрасно видел, что у Эрсталя хорошее настроение, и его глаза улыбаются.

Эрсталь спросил:

— Что сказала Моргенштерн?

— Она знает про легенду о замке. Подозреваю, она изначально планировала поиграть здесь со своим парнем в какую-то детективную игру... Но, кажется, больше она ничего не знает, — Альбариньо пожал плечами. Было очевидно, что узнать правду об истории замка от нее невозможно. Он легко сменил тему и наклонился, чтобы погладить лошадь, которая изо всех сил старалась избежать его прикосновений.

— Хочешь покататься? Не прокатиться в таком наряде было бы досадно.

— Я не из тех детей, которых с детства учили верховой езде, — посмотрел на него Эрсталь.

Эти слова попали прямо в точку: доктор Бахус очень заботился об образовании своего ребенка, и следствием этой заботы было то, что он водил сына на верховую езду, гольф и целый ряд других "хобби богатых людей".  Наверное, Эрсталь когда-то увидел в загородном доме Альбариньо фотографии, где тот был в костюме для верховой езды на соревнованиях.

Трудно себе представить, что Шана Бахус после убийств ходила на выходные с мужем смотреть выступления сына на соревнованиях по верховой езде, а мальчик, который в них участвовал, вырос и стал Воскресным садовником. Многим трудно представить себе детство убийцы. Люди считают, что детство всех убийц сопровождается насилием, в том числе сексуальным, поджогами, издевательствами над мелкими животными и тому подобным. Эта общность могла быть использована для определения большинства таких людей, но Альбариньо был не из их числа.

— Я могу тебя научить, — сказал Альбариньо и, помедлив, добавил: — Если ты хочешь научиться.

Итак, в итоге они все же пошли кататься на лошадях. Моргенштерн арендовала этот замок на столь длительный срок, и у них не было никакой "обязательной" программы.

Альбариньо предположил, что Эрсталь нечасто сталкивался с подобной ситуацией: у этого человека, который большую часть времени находился в напряженном состоянии, имелось много дел, которые необходимо сделать, работы, которую необходимо выполнить, и людей, которых необходимо убить... Альбариньо даже сомневался, что он когда-нибудь полностью расслаблялся в первой половине своей жизни.

В конюшне имелось все необходимое снаряжение, включая четыре разных типа соревновательных седел: английское, американское, немецкое и французское.

— Хотя использование американского седла в австрийском старинном замке может показаться несколько неуместным, но ты привыкнешь, —  сказал он Эрсталю, умело пристегивая седло к лошади, которая его невзлюбила. — Я использовал только американские, когда учился верховой езде.

Снарядив лошадь, Альбариньо занялся Эрсталем и надел на него конные перчатки и шлем.

Сегодня тот не использовал гель для волос, чтобы уложить их, и Альбариньо не смог удержаться, чтобы несколько раз не потрогать его волосы, пока надевал шлем, за что получил сердитый взгляд от Эрсталя.

Все это были лишь мелкие ожидаемые трудности, и даже от них Альбариньо получал удовольствие на отдыхе, но дальше все пошло не так гладко.

— И все? — с подозрением посмотрел на него Эрсталь.

Теперь они стояли перед послушной лошадью. Альбариньо провел ему краткий инструктаж по основам верховой езды, начиная с того, как правильно разместить стопу в стремени, как держать поводья, с какой стороны лучше садиться на лошадь, чтобы не испугать ее, ни в коем случае не стоять позади лошади, чтобы не получить копытом, и так далее.

— А ты чего ожидал? Руководства по верховой езде? — с улыбкой спросил Альбариньо. Эрсталь явно излучал ауру "Я должен выяснить все досконально, прежде чем что-то сделать", и это показалось ему довольно забавным.

— Ты не будешь участвовать в скачках и не собираешься практиковать выездку. На самом деле, есть четыре способа верховой езды в американском стиле. Например, ты можешь сместить центр тяжести на пятки и бедра, немного оторвав таз от седла... — Альбариньо протянул руку и похлопал Эрсталя по бедру, проигнорировав его неодобрительный взгляд. — Но я не думаю, что тебе нужно этому учиться в самом начале, ты можешь пока просто познакомиться с этой лошадью. В общем, сейчас тебе просто нужно сесть на нее, и мы начнем с прогулки. — Он подумал и добавил: — Расслабься, она очень послушная и не уйдет внезапно в галоп.

Альбариньо и правда считал, что для первой поездки на лошади достаточно просто посидеть в седле и прогуляться, ведь это не настоящий курс обучения верховой езде. Он повидал немало идиотов, которые хотели заставить лошадь скакать галопом при первой же поездке, в результате чего у них болела поясница и появились ссадины на бедрах... В любом случае, отпуск был коротким, и этого было достаточно, чтобы просто получить опыт.

К тому же, уровень Эрсталя сейчас был явно недостаточен, чтобы Альбариньо позволил ему управлять лошадью самостоятельно. Еще один нюанс заключался в том, что, хотя Эрсталь и не говорил этого, но по его напряженной талии Альбариньо видел, что у него немного болит спина: когда тебе за сорок, и тебя оттрахал мужчина почти на десять лет моложе, к тому же, в очень сложной позе, иногда такое случается.

И теперь Альбариньо постоянно казалось, что глаза Эрсталя полны подозрений. Но как бы то ни было, тот все же схватился за поводья в правильном положении, как ему сказал Альбариньо ранее, поставил одну ногу в стремя, а затем с усилием перекинул вторую через лошадь.

Кобылка с коровьим окрасом не сдвинулась с места, а лишь снова фыркнула на Альбариньо. Кажется, у нее было какое-то предвзятое отношение к нему.

Эрсталь сжал поводья руками, все еще слегка хмурясь, как будто его немного расстраивало то, что он не мог сходу разобраться в каком-то деле. Альбариньо иногда видел у него такое выражение лица, например, когда они только приехали в Испанию, и Эрсталь обнаружил, что почти ничего не понимает по-испански, или когда они переехали в Хокстон, и хотя он мог говорить по-немецки в повседневном общении, но все же сильно отставал в юридической терминологии.

Альбариньо помнил, как он, хмурясь, зубрил немецкие юридические термины по словарю — и это еще можно было понять, ведь позже он действительно выполнял связанную с этим работу. Но его беспокойство по поводу испанского на самом деле было излишним. Изначально они не планировали надолго оставаться в Испании, а уровень испанского Альбариньо был достаточно хорош, чтобы позаботиться об их еде и проживании. На самом деле, даже если бы Эрсталь совсем ничего не понимал по-испански, это никак не повлияло бы на их жизнь.

Но Эрсталь, очевидно, так не думал... Так же, как и сейчас, сидя на лошади, он так не думал. В моменты, когда он хмурился, казалось, он хочет взять под контроль все, что его окружает, иначе внезапно появится что-то неизвестное и убьет его.

Альбариньо всегда знал о его склонности к навязчивым состояниям: это проявлялось в его безупречной одежде, в аккуратно сложенных строго параллельно краю стола документах, а также в его бывшей квартире в Вестерленде. До этого Альбариньо никогда не видел настолько лишенного жизни жилища, будто его хозяин собирался немедленно совершить побег.

И иногда Эрсталь действительно создавал у Альбариньо такое ощущение: он постоянно убегал и никогда не успокаивался. Моряки задержались на острове пожирателей лотоса, но нужно помнить, что страна лотофагов не была их родиной.

Возможно, в какой-то краткий миг, например, когда они лежали в лодке посреди Дуная, он чувствовал себя тепло и в безопасности, но когда мимолетный, драгоценный момент прошел, это чувство исчезло, как утекающая вода. Некое душевное беспокойство по-прежнему терзало его сердце и заставляло его быть во всеоружии и надевать железную маску: это был единственный способ решить проблему.

Альбариньо протянул руку и схватился за уздечку, медленно ведя по тропинке лошадь, которая явно не была этому рада. Вначале на местности еще можно было увидеть следы тщательного ухода со стороны слуг замка. Глядя в сторону здания, можно было разглядеть лабиринт из живой изгороди и кусты, подстриженные в форме птиц, но все они вскоре постепенно исчезли за пологим холмом.

По этой тропинке можно было дойти от замка до самого берега реки, и Альбариньо уже видел Дунай, мерцающий на горизонте, словно разбитое стекло.

Они видели оставшиеся в поле древние руины: возможно, здесь располагалась часть сада, когда замок еще был великолепен, но теперь было трудно сказать, как выглядели раньше эти разрушенные здания и выветрившиеся скульптуры. Аккуратно подстриженные газоны постепенно сменились буйно разросшимися сорняками; и они достигли места, куда даже садовникам замка было не добраться.

В высокой траве виднелись какие-то развалины, образовав большую прямоугольную яму. Проходя мимо, они смогли смутно различить кирпичную кладку внутри. Возможно, это был секретный проход, ведущий из замка: древние лорды всегда любили сооружать подобные вещи, возможно, этот путь вел к какому-то отдаленному тайному выходу, но теперь потолок в нем полностью обрушился, и отследить его уже не было возможности.

— ...Хм, похоже, секретные проходы из замка, тайно построенные лордами в ту эпоху, являлись важной частью оборонительных сооружений, — Альбариньо вздохнул, глядя на большую яму в земле. — Такое ощущение, что это тоже одно из приключений, которые Моргенштерн приготовила для своего парня.

Эрсталь молчал, глядя на обрушившийся секретный проход, а потом вдруг сказал:

— Я понял.

— А? — недоумевал Альбариньо.

— Я имею в виду дневник, который мы читали, — пояснил Эрсталь. — Дворецкий слышал звуки, похожие на шаги, доносящийся из стены. Возможно, это не его галлюцинации. Похоже, под этим замком в прошлом могли быть секретные проходы, верно? Тогда они могли быть и в стенах. В замках того времени такое часто встречалось...

— То есть он слышал человеческие шаги из секретного прохода в стене замка? — вдруг понял Альбариньо. — Это вполне возможно, может, тот предположительно психически больной хозяин бродил по секретным проходам посреди ночи...

Казалось, он собирался что-то еще сказать, но по какой-то причине быстро умолк.

Эрсталь не ответил, и его брови продолжали хмуриться из-за новой идеи по поводу этой головоломки. Он сидел на лошади, сжимая в руках поводья, и задумчиво смотрел на руины.

Альбариньо какое-то время молчал, а потом все же заговорил, и его слова прозвучали несколько неожиданно:

— ...Ты знаешь о дневнике, но даже если ты не разгадаешь его загадку, он не набросится на тебя и не укусит за нос, верно?

Эрсталь непонимающе посмотрел на его:

— О чем ты?

Альбариньо лишь слегка покачал головой, а затем заговорил будто сам с собой:

— Раньше я не понимал, почему тебя так волнует история, произошедшая в этом замке. Я думал, это просто из любопытства, но внезапно у меня появилось другое мнение... Ты не можешь выносить, когда рядом с тобой происходит нечто подобное, так? Если поблизости есть что-то непонятное, ты хочешь знать окончательный ответ, потому что иначе тебя будет терзать тревожная мысль, не позволяющая тебе терпеть существование непредсказуемых вещей рядом с тобой...

Возможно, это было из-за недостатка чувства "безопасности", или это было прямым проявлением человека контролирующего типа. Альбариньо не произнес этот вывод вслух, потому что не был уверен, что Эрсталь не рассердится.

— Или, возможно, с другой стороны... — Альбариньо снова сделал паузу, прежде чем снова заговорить. Его взгляд скользнул по руке Эрсталя, крепко сжимавшей поводья. Тот выглядел излишне напряженным, сидя на лошади, как будто это была не лошадь, а сложная математическая задача.

— Эрсталь, — наконец сказал Альбариньо тоном, похожим на вздох. — Ты ведь понимаешь, что это всего лишь лошадь, да?

Тот посмотрел на него с выражением "Что за чушь ты несешь?" и не стал отвечать.

Альбариньо пожал плечами и очень мягко добавил:

— Я имею в виду, что это всего лишь лошадь, она не взорвется внезапно и не подпрыгнет, чтобы арестовать нас. Другими словами, даже если ты сидишь верхом, но не знаешь, как ездить, я все равно держу ее.

В такие моменты Альбариньо казался довольно понимающим, и его понимание было похоже на искусный камуфляж некоторых животных.

Наконец, он спокойно заметил:

— Ты в безопасности.

Это даже заставило Эрсталя вздохнуть. Поскольку было очевидно, что сейчас они говорили не только о "загадке в дневнике" или о "лошади".

Эрсталь задумался на мгновение, а затем будничным тоном ответил:

— И как определить "безопасность"? Просто потому, что ты сейчас держишь поводья? Мы оба знаем, что ты не можешь держать их вечно.

— Прости, но что означает эта фраза: что я однажды уйду или что я однажды умру? — прищурился Альбариньо.

— Эмоционально, я, конечно, надеюсь, что ни того, ни другого не произойдет, — вздохнул Эрсталь, и это прозвучало как один из его редких моментов откровенности.

— Звучит так, будто после этого должно быть "но", — отметил Альбариньо. — Дай угадаю: но "рационально" ты должен быть готов к тому, что я могу отпустить поводья в любой момент. И хотя сейчас кажется, что я их не отпущу, и лошадь внезапно не понесется вскачь, все же в твоей голове живет пессимист, который в любой момент к этому готов. Ты всегда готовишься к тому, что еще не произошло, потому что именно так ты выживал предыдущие сорок лет, и ты веришь, что это для тебя единственный способ выжить.

Эрсталь снова вздохнул и мрачно сказал:

— Альбариньо.

Когда он произносил его имя, это всегда был намек на то, что разговор окончен, но Альбариньо так не считал. Он, конечно, знал, что у Эрсталя есть более пессимистичная сторона, поэтому он и дал ему тот револьвер. Как некоторые не женятся без подписания брачного договора, поскольку всегда перед свадьбой начинают представлять себе самый худший из возможных сценариев развода.

Альбариньо задумался и остановил лошадь.

Прежде чем Эрсталь успел спросить, что он собирается делать, тот уже обошел лошадь сбоку и вскочил на нее так ловко, что такому позавидовал бы даже умелый наездник. Кобыла вообще не должна была тащить двух взрослых мужчин, но она была очень послушной, поэтому теперь лишь тихо и недовольно заржала.

Эрсталю и без того было неуютно на лошади, а теперь стало совсем тесно, не говоря уже о том, что Альбариньо полуобнял его за талию и попытался перехватить поводья. Эрсталь нахмурился и сказал:

— Альбариньо...

Альбариньо прямо из-за спины обхватил его пальцы, держащие поводья.

Они на мгновение умолкли, словно тепло рук Альбариньо временно поглотило слова, которые Эрсталь намеревался сказать. Наконец, Альбариньо заговорил:

— Я не буду обещать ничего, чего не смогу выполнить.

— Это значит, что ты почти ничего не можешь пообещать, — заметил Эрсталь.

— Обещание, касающееся того револьвера, я смогу выполнить, я уже решился на это, — тихо сказал Альбариньо, и его теплое дыхание слегка коснулось шеи Эрсталя. — Кроме этого, я ничего не могу обещать, но я все же надеюсь, что у тебя есть немного уверенности в себе. Помнишь ту сказку? «Все земное истлевает, рассыпается в прах, забывается; помнит о нем лишь звезда, свидетельница бесконечных времен; все же небесное само сияет и живет в памяти». (прим.пер.: сказка Г.Х. Андерсена “Психея”)

Сказать это в подобном месте было уместно. Они все еще могли видеть те скульптуры, размытые стихиями до неузнаваемости, те разрушенные здания и туннели. У этого места тоже был свой период славы, но теперь уже трудно было установить его первоначальный облик.

Через мгновение Эрсталь тихонько хмыкнул, но Альбариньо все же расслышал, как напряжение в его голосе несколько ослабло. Он сказал:

— Теперь ты можешь утешать меня только сказками?

Альбариньо знал, что ему не нужно отвечать на этот вопрос, поэтому он просто слегка пнул лошадь пятками, подгоняя ее двигаться дальше, в направлении отливающей блеском реки. Его ладони по-прежнему обхватывали пальцы Эрсталя, держащие поводья, а сам он прижался к нему еще ближе, так, что его губы оказались совсем рядом с небольшим участком обнаженной кожи на затылке.

— Моя Психея, — благоговейно прошептал Альбариньо, и его губы коснулись теплой кожи.

5

Вернувшись с прогулки, Эрсталь застал дворецкого Вайса у дверей их апартаментов с сервировочным столиком.

Накануне, перед ужином, Эрсталь сказал ему, чтобы на следующий день тот оставлял все три приема пищи у их двери. Вайс выглядел несколько удивленным, но не стал задавать вопросов. В конце концов, этот замок сдавался в аренду стольким высокопоставленным лицам и знаменитостям, что Вайс уже давно должен был знать, что не стоит выспрашивать о странных предпочтениях гостей.

Эрсталь не упустил любопытного взгляда дворецкого, с как обычно серьезным лицом кивнул ему, а затем закатил сервировочный столик в комнату. Содержимое на нем оказалось на удивление простым и совсем не соответствовало рекламной тематике этого замка: какое-то местное рагу с говядиной, квашеной капустой и вареной фасолью, венский шницель, хлеб и франкфуртские сосиски, а также блинчики с засахаренными сливами в качестве десерта, который, как говорят, специально готовился кондитером, чтобы порадовать императрицу Елизавету.

Все горячие блюда находились в закрытых круглыми металлическими крышками контейнерах, и в тусклом освещении замка, которое несколько меркло после наступления ночи, от них поднимался легкий пар.

В общем, ужин сегодня выглядел так, словно его скопировали прямо со страницы в интернете "Что обязательно нужно попробовать, путешествуя по Австрии".

А в целом, чтобы арендаторы могли насладиться роскошным стилем аристократов, ужин в замке всегда подавался самым изысканным образом, с полным набором блюд от закусок до десерта, к каждому из которых подавалось разное вино в бокалах соответствующей формы, а за спиной у каждого клиента стояла служанка, и после каждого смены блюд им меняли посуду и тому подобное.

Очевидно, Вайс предпочел бы руководить служанками в черных длинных платьях, которые подавали бы его гостям блюда в правильном порядке, но если клиент накануне вечером перед ужином попросил его: "Приготовьте завтра три приема пищи из простых блюд и оставьте их у двери", то ему оставалось только со слезами на глазах отложить рецепты, которыми он угощал пятьдесят прежних гостей, и придумать что-то новое, чтобы удовлетворить гостя... И, очевидно, придуманные им новые блюда более или менее соответствовали тому, "Что обязательно нужно попробовать, путешествуя по Австрии".

Эрсталю было все равно, чем ужинать. Сейчас он просто решительно закрыл дверь, оставив любопытного старого дворецкого снаружи. Бархатные шторы были задернуты, во всех апартаментах горел только торшер, расположенный в спальне. Эрсталь с невозмутимым видом провез сервировочный столик через сумрачную гостиную, а смежная с ней спальня, освещенная мягким светом одинокого торшера, тонула в глубоких теплых тонах темно-персикового.

Над кроватью с четырьмя столбиками нависал золотисто-красный балдахин. Эрсталь установил сервировочный столик с одной стороны, а затем подошел и раздвинул тяжелые парчовые занавески: на кровати лежал Альбариньо. А если сказать точнее, Альбариньо лежал на животе, его голова была повернута набок, руки связаны за спиной, и на нем не было ни единой ниточки одежды.

Должно быть, Габриэль велела Вайсу купить много всего после заключения договора аренды, иначе было невозможно объяснить ящик с полным набором БДСМ-приспособлений, который Альбариньо обнаружил в шкафу спальни (Эрсталь просто не мог представить, как такой человек, как Вайс, мог сохранять невозмутимое выражение лица, покупая все это). Теперь же прочные, но не грубые черные кожаные веревки из этого ящика были использованы на Альбариньо.

Эрсталь лично завязывал их, и если бы сейчас здесь оказался ученый из криминалистической лаборатории (к счастью, его не было), то обнаружил бы, что способ завязывания узлов был точно таким же, как у Вестерлендского пианиста, когда тот закреплял фортепианные струны. Теперь эти темные веревки плотно прилегали к телу Альбариньо, оставляя на коже неглубокие красноватые следы. Эрсталь отнесся к делу очень серьезно, стараясь, чтобы его руки не пострадали от недостатка кровообращения, но и чтобы узлы были достаточно прочными, и их нельзя было легко развязать.

Альбариньо лежал на кровати в этой позе, и в слабом освещении его гладкая спина приобрела легкий золотистый оттенок. В местах, где веревки врезались в кожу, в тенях поясничных ямочек и на изгибах ягодиц интерьерные ткани отражались призрачным розоватым сиянием, отчего тело напоминало наливающийся спелостью плод.

Все штучки из того ящика были черного цвета, и Габриэль объяснила это так: "Тебе не кажется, что этот цвет лучше подчеркивает красоту обнаженной кожи?" Эрсталь вынужден был неохотно признать, что она права.

Когда он раздвинул занавески балдахина, Альбариньо слегка повернул голову, очевидно, услышав, его приближение; из-за повязки на глазах и кляпа во рту это движение создавало замедленный и уязвимый образ. Очевидный вывод: если хочешь, чтобы Альбариньо выглядел беспомощным, прежде всего не давай ему говорить.

Тихая атмосфера создавала ощущение, что Альбариньо словно находится в полусне. Эти сумерки, это освещение и этот лежащий на кровати человек необъяснимым образом заставляли Эрсталя почувствовать, что эта сцена очень похожа на скульптуру "Спящий Гермафродит" * в Лувре, сочетающую в себе красоту обоих полов, всемогущую и самодостаточную.

Эрсталь подошел и сел рядом с ним. Альбариньо почувствовал, как прогнулся матрас, и пошевелился на простыне, хотя Эрсталю и не удалось понять, что означало это его действие. Тишину нарушал лишь тихий гудящий звук большого фаллоимитатора, погруженного в тело Альбариньо. Устройство усердно выполняло свою работу, и даже если его включить на самой низкой скорости, в сочетании с его размером, наверняка это было не очень приятно.

У Эрсталя не было особых пристрастий к использованию подобных приспособлений, другими словами, как у человека с сексуальной девиацией, источником его наслаждения обычно были не силиконовые игрушки. Но Габриэль Моргенштерн, которая одновременно владела БДСМ-клубом и стриптиз-баром в Хокстоне, вполне могла быть ярой коллекционеркой подобных вещей.

Однажды, после того, как они поселились в этом замке, в один из дней она позвонила им, и когда Альбариньо сказал, что обнаружил в одном из шкафов ящик с секс-игрушками, она ответила:

— Все абсолютно новое, — сказала Габриэль и наигранно вздохнула. — Я изначально собиралась использовать их на своем парне. Эх, теперь они достанутся вам даром.

Так что, хотя все эти приспособления не являлись пристрастием Эрсталя, но почему бы и нет?

Он какое-то время смотрел на Альбариньо, а затем протянул руку и, ухватившись за рукоятку вибратора, не спеша начал ворочать этой штукой внутри него. Возможно, это было причудой Габриэль, но фаллоимитатор был очень реалистичным: черный, с высокой степенью детализации, но такого размера, что ни один мужчина не смог бы себе отрастить нечто столь внушительное. Чтобы запихнуть эту здоровенную штуку в тело человека, по правде говоря, требовалось много смазки, но теперь, когда Эрсталь делал вращательные движения запястьем, он даже не ощущал особого сопротивления мышц.

Альбариньо издал носом нечто, похожее на вздох: его бедра напряглись и стали скользкими и липкими от пота. Из заполненного вибратором отверстия проступило немного белой, взбитой пены — это была не смытая ранее сперма.

Эрсталь прокрутил прибор еще несколько раз, а затем подхватил Альбариньо за талию и перевернул.

На самом деле, лежать на спине было еще неудобнее, поскольку его руки были связаны за спиной. Эрсталь старался не держать его долго в этом положении, чтобы не вызвать нежелательных последствий в его конечностях из-за недостатка кровоснабжения.

Глаза Альбариньо были плотно закрыты повязкой, а большую часть его лица скрывал кляп: не тот шарик, который обычно засовывают в рот, из-за чего человек капает слюной по всей простыне, а такой, который во рту был намного больше, чем снаружи, по форме напоминая лампочку. Внешняя же часть конструкции скорее напоминала собачий намордник, который крепился к голове толстыми кожаными ремнями с металлическими заклепками, поблескивающими в свете лампы. Эрсталь протянул руку и снял с его глаз повязку.

Альбариньо заморгал из-за мягкого света торшера, уголки его глаз покраснели и наполнились слезами, что делало его взгляд необычайно влажным и мягким. Когда он, наконец, взглянул на Эрсталя, тот заметил, что его зрачки все еще были несколько расширены, а взгляд рассеян.

Именно это он и ожидал увидеть на лице Альбариньо, а говоря простыми словами, это было "вожделение".

Потому что оно свойственно только человеческой природе, а у бога — по крайней мере, у того, которому поклонялось большинство людей в этой стране — не возникает подобного побуждения.

Когда Эрсталь провел пальцем по его щеке, Альбариньо наклонил голову и потерся о его ладонь. Это движение выглядело таким необычайно изящным и послушным, однако лучше было не задумываться о том, было ли это действительно искренне. К тому же, если человек смог всю жизнь великолепно играть свою роль, кто стал бы пытаться выяснять, какая из его сторон настоящая?

Эрсталь прошелся кончиками пальцев вдоль его лица, к шее и до ключицы. Альбариньо регулярно занимался спортом, и, хотя его мускулы не были слишком ярко выражены, но все же таких грудных мышц было вполне достаточно, чтобы заставить девушек в бикини визжать от восторга, когда он плавал в открытом бассейне. И как единственный человек, который касался этой груди в последние годы, Эрсталь мог подтвердить, что трогать их было одно удовольствие.

Перекрещивающиеся шрамы на его груди почти исчезли, остались лишь тонкие белые линии. На коже выступил пот, а температура его тела была несколько выше нормальной. Но что больше всего бросалось в глаза — так это два неестественно покрасневших и набухших соска, в которые был продет серебристый, мерцающий на свету пирсинг.

Его Эрсталь продел накануне вечером. Это была самая простая модель: тонкий гвоздик и навинчивающийся на него с другого конца металлический шарик. Хотя Эрсталь раньше с подобным не сталкивался, но, как оказалось, с этим маленьким предметом не так уж и сложно обращаться. При прокалывании достаточно было продезинфицировать место укола, а затем с помощью полой иглы для пирсинга можно было легко проделать отверстие.

Конечно, во время этого процесса Альбариньо преувеличенно зашипел, после чего Эрсталь немного пожалел о том, что перед этим снял с него кляп. После этого он несколько раз в день продезинфицировал проколы, а рот Альбариньо все это время был благоразумно занят.

Теперь же Эрсталь протянул руку, коснулся одного из сосков и слегка сжал его. Прокол больше не кровоточил, а Альбариньо нахмурился и тихо промычал.

Эрсталь смотрел на него: этот румянец, этот остывающий пот и легкое подрагивание мышц были настоящими, даже Альбариньо не смог бы настолько совершенно сымитировать инстинктивные реакции. Рука Эрсталя продолжала скользить вниз, и когда он коснулся живота Альбариньо, то почувствовал, как под кожей слегка напряглись его мышцы.

Член Альбариньо находился в полувозбужденном состоянии и был прижат к нижней части живота, отбрасывая на коже двусмысленную тень. Эрсталь прикоснулся к нему, поглаживая нежную плоть с таким невозмутимым видом, будто не делал ничего, связанного с "сексом". Однако из мочеиспускательного канала Альбариньо торчал металлический стержень, нижняя часть которого была глубоко погружена до самой уретры, блокируя любую жидкость, которая могла бы вытечь оттуда. Эрсталь надавил пальцем на стержень, медленно вытащил его небольшую часть наружу, а затем так же не спеша ввел обратно, почувствовав, как тело, находившееся под его контролем, неудержимо содрогнулось.

Если бы Альбариньо мог сейчас говорить, то он бы, возможно, рационально заметил, что с медицинской точки зрения проникновение подобной вещи в мочеиспускательный канал и стимуляция предстательную железы могут привести к инфекции мочевыводящих путей при отсутствии надлежащей дезинфекции, но, к счастью, говорить он не мог. Эрсталь принялся медленно поглаживать пальцами его член, а тем временем заговорил:

— Я сегодня снова ездил в город, — сказал он. Конечно, нормальные люди не начнут внезапно подобные разговоры во время секса со своим партнером, но для этих двоих подобная ситуация была вполне обычной, поскольку они оба не являлись нормальными людьми. — Тот подземный проход, которую мы видели в прошлый раз возле замка, вдохновил меня. Как ты и говорил, аристократы в те времена строили секретные ходы, так что в замке, вполне возможно, есть и секретная комната. Если бы я был имперским графом с множеством секретов, я бы, наверное, спрятал их в такой комнате.

Он умолк, но его руки делали совершенно иное: он безжалостно соскребал ногтями жидкость, сочившуюся из кончика пениса. Альбариньо вздрагивал под этими прикосновениями, но Эрсталь даже не удостоил его взглядом. Он продолжил:

— ...В городской библиотеке сохранились старые архитектурные чертежи этого замка, вероятно они были нарисованы раньше XVI века. В то время план замка была был не таким, как сейчас. В общем, я достал копию, и, возможно, мы сможем найти здесь что-нибудь, сохранившееся со времен падения этого рода.

Сказав это, Эрсталь совершенно внезапно протянул руку и, расстегнув ремешок на щеке Альбариньо, снял кляп.

На щеках у того осталось два красноватых вдавленных отпечатка от кожаных ремешков. Он сделал дрожащий вдох, словно это был его первый глоток воздуха за весь день. Эрсталь не дал ему времени перевести дух и засунул в освободившийся рот свои пальцы. Альбариньо слегка прикусил их зубами, усердно слизывая с них остатки жидкости.

Вибратор в его теле все еще продолжал исправно издавать тихий гудящий звук, его покрасневший член все еще стоял, но он не произнес ни слова жалоб, как будто их и не существовало. Альбариньо снова нежно прикусил палец Эрсталя и невнятно пробормотал:

— Этот человек — сумасшедший или убийца.

Эрсталь посмотрел на него.

Альбариньо все еще облизывал его пальцы, издавая хлюпающие звуки, сглатывая слюну и пытаясь говорить разборчиво. Скорее всего, он делал это намеренно. Он сказал:

— ...Частая смена слуг, загадочное исчезновение служанок, таинственная смерть дворецкого после того, как тот узнал секрет хозяина... Я бы предположил, что хозяин насиловал и убивал этих служанок, а потом замуровывал их в стены.

В конце он прикусил кончики пальцев Эрсталя и усмехнулся:

— Как безвкусно.

Эрсталь заподозрил, что в его словах есть некая двусмысленность.

Но он ничего не сказал, только похлопал Альбариньо по щеке — не сильно, но все же довольно звонко — и сказал:

— Пора есть.

Альбариньо выполнил данное им обещание, когда уговорил Эрсталя надеть тот смокинг: он на самом деле весь день был привязан к кровати, а Эрсталь большую часть времени затыкал ему рот (он начал находить какое-то уникальное удовольствие в том, чтобы "заткнуть рот Альбариньо Бахусу", и, надо признать, когда Альбариньо молчал, то определенно был способен удовлетворить сексуальные фантазии более девяноста процентов людей в мире). Единственное, что он мог делать, это осторожно пытаться пошевелиться на простыне, когда чувствовал боль и онемение в конечностях, а также покорно открывать рот, когда Эрсталь приносил еду и кормил его.

Вымыв руки, Эрсталь принялся с ложечки кормить его тем самым рагу, которое являлось "местным деликатесом". Альбариньо знал, какого эффекта тот хотел добиться, поэтому ел послушно и молча.

Он сидел, облокотившись на приподнятые подушки, все еще совершенно обнаженный, и его тело слегка подрагивало от чувствительности и нахлынувшего удовольствия. Он старался выпрямиться и съесть все, что Эрсталь подавал ему, а также сохранял достойное молчание, когда тот вытирал подливку и крошки с его губ. Впрочем, Эрсталь подозревал, что он пачкался намеренно, только чтобы дать ему возможность вытереть уголки его рта.

Несомненно, Альбариньо знал, что Эрсталь получает удовольствие от этого процесса кормления. По сути, это было даже нечто более интимное, чем "секс". Обладать источником поддержания жизни другого человека гораздо лучше, чем обладать источником его удовольствия, не так ли?

Альбариньо медленно моргал, свет торшера отбрасывал размытую тень под его веками, а тени от его ресниц были подобны вуали, что делало его образ более уязвимым. Наконец, когда они оба неспешно доели свой ужин, Эрсталь снова откатил столик за дверь и дождался, пока слуги уберут его. Когда он вернулся, Альбариньо заговорил хрипловатым голосом:

— Я думаю, это неплохой способ решить проблему.

Эрсталь не сразу понял ход его мысли:

— Что?

— Пленение, — легко сказал Альбариньо, и его тон явно не соответствовал сказанному им слову. — Решение проблемы, которая тебя беспокоит. Ты боишься, что однажды мне это наскучит, и я уйду, поэтому лучше выбрать такой способ.

Он многозначительно замолчал, вероятно, ожидая, когда воображение Эрсталя дозреет самостоятельно.

— Как насчет того, чтобы купить маленький домик в каком-нибудь пустынном месте, связать меня вот так и оставить на твоей кровати? — Альбариньо неуклюже попытался пошевелиться, но потерпел полную неудачу — видимо, к этому моменту его руки полностью онемели. — Таким образом, ты сможешь возвращаться ко мне, когда захочешь, ведь в любом случае мое тело всегда открыто для тебя...

Его последние слова превратились в несколько наигранное восклицание, потому что Эрсталь внезапно прижал его к простыне и поцеловал в губы. Эрсталь все еще чувствовал привкус усмешки на этих губах, такой же, как в тот момент, когда Альбариньо однажды спросил: "Разве это лишит меня свободы?".

Но, помимо этого, он по-прежнему старательно играл роль пленника, и когда Эрсталь принялся трахать его, его тело действительно было теплым и открытым. Эффект толстого силиконового изделия был таков, что, когда Эрсталь вошел в него, то почувствовал лишь как мышцы тепло и мягко обхватили его, не ощутив никакого существенного сопротивления.

На коже Альбариньо виднелись красноватые следы от кожаных веревок, и пот скапливался в этих продавленных бороздках. Эрсталь брал его сзади, прижимая его лицо между одеялом и подушкой, а затем протянул руку, чтобы поиграть с его набухшими сосками. В процессе Альбариньо издавал лишь тихие, прерывистые стоны, и когда Эрсталь, наконец, вытащил стержень из мочеиспускательного канала, позволив ему кончить, он издал несколько всхлипов.

Многим позже, когда время близилось к полуночи, Эрсталь, наконец, освободил его от пут и великодушно помассировал онемевшие от недостатка кровообращения ладони.

Тогда Альбариньо прижался к нему и все же спросил:

— Теперь ты свободен?

Эрсталь не ответил, потому что ответ все еще прятался глубоко в его горле, словно пугливая птица. Он просто сжал кончики его пальцев и склонился, целуя Альбариньо в лоб.

От переводчика:

“Спящий Гермафродит”, Д.Л. Бернини

6

— Судя по отметкам на карте, это должно быть где-то здесь, — неуверенно сказал Альбариньо и замолчал. — ...Э-э, или, скажем, с вероятностью в восемьдесят процентов где-то здесь. Нет, процентов шестьдесят, карта слишком размыта.

В руках он держал фонарик и выглядел как персонаж из "Лары Крофт" или "Индианы Джонса", а у Эрсталя был план замка как минимум трехсотлетней давности, скопированный им в городской библиотеке.

Они находились в полумраке, здесь было холодно, там, куда попадал луч фонарика, на стенах колыхались большие клочки паутины, а по углам бегала какая-то мелкая живность. Помещение было наполнено сладковатым запахом перебродившего винограда, ряды дубовых бочек были аккуратно расставлены у одной из стен винного погреба, и это было именно то, что можно было ожидать увидеть в старом замке.

Их отпуск в Австрии, наконец, превратился в приключенческую игру с поиском сокровищ.

Альбариньо с Эрсталем приступили к проверке всех потайных ходов согласно старому чертежу в попытках раскрыть секреты, оставленные семьей имперского графа в те времена: например, куда подевались все слуги из замка? Судя по древней легенде о призраках, которую они услышали в городе, исчезновения слуг происходили не только в период последнего поколения графского рода, но и за несколько предыдущих столетий владения замком этой семьей здесь исчезли по меньшей мере несколько десятков слуг.

Большинство из этих потайных ходов обрушились, как и тот, что они видели снаружи замка. Кроме того, они нашли несколько хорошо сохранившихся секретных комнат, построенных в разломах стен, еще один ход, проложенный между спальнями графа и графини, и туннель, выходивший за пределы замка. Но в этих старых и узких комнатах и проходах не было ничего, кроме паутины и пыли, в которой можно было утонуть.

Теперь же они стояли рядом с последней секретной комнатой: согласно отметкам на карте, она должна была находиться под этим винным погребом, но на чертеже не было четко указано, где именно находится вход в нее.

Альбариньо слегка попинал носком ботинка пол под ногами: на этих деревяшках, которым неизвестно сколько лет, скопилась грязь, которую уже вовек не отмыть. Он сказал:

— ...Конечно, возможно, есть какие-то настолько древние потайные ходы, что даже реконструкторы замка не обнаружили их, и они вообще не отмечены в этой версии чертежа, в таком случае мы можем никогда их не найти.

В его голосе не было и тени сожаления по этому поводу, ведь в его планы на отпуск входили только "секс, секс и секс", и изначально не предполагалось никаких приключений.

Эрсталь посмотрел на него и многозначительно вздохнул.

— Я думал, все мужчины в детстве мечтали стать исследователями, и когда они становятся взрослыми, достаточно отправить их в старинный, полный секретов замок, как их мечта возродится из пепла, — сказал он, и Альбариньо уловил в его голосе оттенок насмешки.

— Я действительно пытался тщательно исследовать свой дом в детстве, но после того, как случайно нашел окровавленный скальпель в маленькой комнате, где моя мама хранила вещи, я оставил эту идею, — пожал плечами Альбариньо. Однако, если задуматься о том, сколько информации раскрыла произнесенная им фраза, то можно было почувствовать, что эта история была не очень-то забавной.

Альбариньо помолчал и добавил:

— А мой отец никогда не замечал, что что-то не так.

Эрсталь все еще внимательно изучал доски пола, и, услышав его слова, слегка поднял голову и заметил:

— Кажется, это даже к лучшему.

Альбариньо снова пожал плечами, явно не собираясь углубляться в эту тему. В кажущейся шаблонной, счастливой истории его семьи, помимо довольно трагичного финала, не было ничего интересного, поэтому он больше интересовался детством Эрсталя.

— Если бы ты сказал, что в секретной комнате этого замка спрятана "Праздник святого Луки" Фрагонара, меня бы больше заинтересовала эта охота за сокровищами, я всегда хотел украсить свою гостиную этой картиной, но теперь, кажется, это невозможно, — сказал Альбариньо и посмотрел на Эрсталя с улыбкой, коварно переходя к интересующей его теме. — А ты в детстве играл в поиски сокровищ, мистер адвокат?

— Судя по твоему тону, ты вообще не веришь, что я играл в игры, будучи ребенком, — ухмыльнулся Эрсталь.

— Большинство людей не могут представить, что у тебя было детство, — с уверенностью ответил Альбариньо.

— В каком-то смысле, его и не было, — сухо хмыкнул Эрсталь, но, казалось, эта тема не доставляла ему дискомфорта, или, скорее, ему было совершенно все равно. — Когда я жил в Уайт-Оуке, местные дети часто ходили играть в лес. Ты ведь знаешь, что этот городок изначально развивался за счет лесозаготовок, поэтому рядом были большие участки леса. Они играли в поиски сокровищ в дубовой роще: одни прятали что-нибудь в лесу, а другие потом искали...

— Они? — подметил местоимение Альбариньо.

— Они со мной не ладили, — равнодушно покачал головой Эрсталь, — но я уверен, что они спрятали в лесу мой рюкзак, и я его так и не нашел.

Альбариньо в целом понимал ситуацию, ведь он сам бывал в окрестностях Уайт-Оука, чтобы найти (и похитить) священника.

В памяти местных жителей Эрсталь был поистине странным ребенком, худым, неулыбчивым, необщительным, с некоторой склонностью к суициду, и, что более важно, с отцом-алкоголиком. Подростки иногда проявляют необъяснимую враждебность по отношению к детям из неполных семей, и он ничуть не удивился бы, если Эрсталь в то время был жертвой школьного буллинга.

А сейчас на лице этого мужчины не осталось и следа прошлого. Коллеги из юридических фирм, в которых он работал, сказали бы, что он прирожденный лидер. Им было бы трудно поверить, что в детстве он был таким нелюдимым ребенком.

Эрсталь, конечно, не знал, о чем думает Альбариньо: он по-прежнему внимательно рассматривал щели в темном полу, постучал ногой по одной из досок, а затем присел и потрогал ее пальцами.

Затем он поднял голову и посмотрел на Альбариньо все еще хмурясь, будто был недоволен их текущим прогрессом. Он сказал:

— Здесь люк.

Альбариньо все еще рисовал в голове образ Эрсталя в детстве, и ему потребовалось некоторое время, чтобы отвлечься от образа маленького худого мальчика. Он рассеянно произнес:

— Вау.

Эрсталь бросил на него яростный взгляд, и, хотя подобные убийственные взгляды больше не действовали на Альбариньо, последний все же поднял руки в знак капитуляции.

— Ладно, ладно, — сказал он с такой улыбкой, будто смотрел на кошку, разодравшую картонную коробку курьерской доставки, — я помогу тебе открыть эту хрень, ваша светлость.

Неизвестно, сколько историй начинается с тайного прохода, ведущего в другие места. Авторы особенно любят описывать такие сюжеты в романах: падение в длинную кроличью нору, а затем попадание в таинственный мир, управляемый картами разных мастей; проход через гардероб, за которым находится королевство, где правят Снежная Королева и золотой лев; врезание в каменную стену на вокзале и дальнейшее попадание на магическую железнодорожную платформу.

Писатели, кажется, очень любят этот прием перехода из одного мира в другой, они убеждены, что стоит приподнять слой, казалось бы, обычной завесы, и за ним откроется нечто неожиданное, выходящее за рамки нормы.

В каком-то смысле это представление не лишено оснований: если попытаться сорвать человеческую маску с некоторых людей, то легко обнаружить, что под ней скрывается дьявол. И к этому графскому замку, расположенному на берегу Дуная, это тоже относилось. Люди, которые содрогаются от деяний Джека-потрошителя, которые чувствуют потрясение от Зодиака, сказали бы: под этим замком скрывается ад.

Но Альбариньо так не думал: он считал, что ада вообще не существует.

Вскрытие люка заняло больше времени, чем ожидалось, он не только полностью проржавел, но и был необычайно тяжелым. Даже после того, как Эрсталь очистил ножом ржавчину вокруг люка, а также всю пыль и грязь, скопившуюся в щелях между досками, им двоим все же потребовалось немало усилий, чтобы открыть его.

Заржавевшие петли издавали ряд пронзительных, скрипучих звуков, но дверь не желала открываться полностью. Если бы металлические детали на ней поддерживались в надлежащем состоянии, она бы плавно откидывалась, а створку можно было бы поддержать подпоркой, чтобы она не падала. Но теперь дверные петли проржавели настолько, что даже если дверь приоткрыть и отпустить, она все равно останется открытой.

Альбариньо вглядывался в темноту под люком, потряхивая болевшими и покрасневшими от напряжения пальцами. Он вытянул шею и осторожно втянул носом, как маленькое плотоядное животное в поисках пропитания в дикой природе, и ощутил затхлый запах.

Все под люком было погружено во мрак, ничего не было видно, и даже если посветить фонариком, можно было различить лишь неясные тени. Альбариньо прищурился, смотрел вниз какое-то время, затем повернулся к Эрсталю и спросил:

— Спустимся и посмотрим?

Эрсталь осторожно кивнул, в конце концов эта секретная комната находилась глубоко под замком, сверху хранились бесчисленные бочки с вином, и кто знает, какое качество воздуха было внизу. Эрсталь все же сначала зажег спичку и бросил ее вниз, наблюдая, как та горит, и только после этого приготовился спускаться.

(Спичку предоставил Альбариньо. Эрсталь давно хотел спросить, как этот человек всегда и везде достает из себя столько разных вещей, которыми сам вообще не пользуется?)

Спичка упала на пол секретной комнаты и не погасла, но ее слабый свет не смог побороть тьму. Они смутно смогли различить наваленную на полу всякую всячину, но форму вещей определить не удалось. Что же это было?

Альбариньо нашел лестницу в углу винного погреба и опустил ее в отверстие люка. Секретная комната, похоже, была не очень глубокой, трехметровая лестница еще даже полностью не опустилась, как другой ее конец достиг дна. Эрсталь, закусив фонарик зубами, осторожно начал спускаться, и Альбариньо наблюдал, как его тело постепенно погружается в тень, словно беззвучно тонет в черных морских водах.

Вскоре он достиг самого дна, Альбариньо увидел, как луч фонарика несколько раз промелькнул в темноте, но Эрсталь не издал ни звука. Было на удивление тихо.

Через некоторое время раздался его голос, и то ли звук был искажен замкнутым пространством, то ли его одолевали какие-то эмоции, но голос звучал низко и хрипло:

— Альбариньо, спустись сюда.

Тот утвердительно хмыкнул и принялся быстро спускаться, по дороге заметив тот самый подпорный стержень для люка. Кажется, какая-то часть его конструкции была повреждена, и теперь он ненадежно свисал под отверстием люка, совершенно непригодный для использования в качестве опоры.

Когда он спустился, его нога на что-то наступила — или, вернее, пол был усыпан хрупкими мелкими предметами, и ощущение было очень странным — то, на что он наступил, сломалось, издав отчетливый хруст.

Альбариньо опустил голову, а Эрсталь, находясь в другой части комнаты, весьма предусмотрительно направил свет фонарика ему под ноги.

Это оказался короткий обломок ребра, и, будучи отличным судмедэкспертом, Альбариньо понял, что ребро было человеческим.

Или, возможно, подобное описание было не совсем точным: дело в том, что в пределах досягаемости фонарика в руке Эрсталя пол был усыпан слоями разрозненных костей, и даже учитывая то, что у каждого человека более двухсот костей, такое их количество здесь не могло получиться из скелетов одного-двух человек. Некоторые из них уже иссохли до желтизны, другие все еще представляли собой цельные человеческие конечности, кожа и мышцы высохли и плотно прилипли к костям, а волосы на мрачных головах пожелтели, как осенняя сухая трава.

Они стояли среди груды человеческих останков, и можно было представить, насколько мрачной и кровавой бойней было это место сто лет назад. Эти трупы явно скопились здесь не за один день, самые нижние кости стали настолько хрупкими, что рассыпались от малейшего прикосновения, а те, что сверху, представляли собой грубо расчлененные куски трупов, все еще сохранявшие свою приблизительную форму. Очевидно, в этой комнате влажность была очень низкой, и в таком темном и безветренном замкнутом пространстве умершие постепенно усыхали, естественным образом превращаясь в мумии.

Среди этих иссохших трупов наибольшее внимание привлек тот, что лежал под люком (Альбариньо чуть не раздавил его бедренную кость, когда спускался по лестнице). Его тело было целым, очевидно, его не расчленили после смерти, и, в отличие от прочих обнаженных тел, на нем была довольно роскошная одежда. Хотя она выцвела до неузнаваемости, все же можно было различить уникальный стиль позднего рококо — вышитый камзол в сочетании с белыми чулками.

Альбариньо долго смотрел на этот труп. Освещение было слишком тусклым, он не мог разглядеть его состояние более детально, но на первый взгляд на нем не было никаких внешних повреждений. Он подумал и неуверенно сказал:

— Это последний граф, который внезапно исчез?

Это было вполне разумное предположение. Парик на голове мумии, цвет которого было невозможно было определить, мог подтвердить его дворянское происхождение.

— ...Таким образом, из всех предположений о призраках в замке, возможно, остался только последний вариант, — Эрсталь бегло оглядел с фонариком всю комнату, весь пол был завален кусками трупов и костями, и можно было представить, какое зловоние стояло здесь, когда они еще были свежими. — Как ты и говорил, этот граф был убийцей.

При виде этой сцены история о внезапно умершем дворецком и необъяснимо исчезнувшем из замка графе получила объяснение: исчезнувшая ранее горничная, вероятно, была убита графом. Дворецкий случайно узнал правду о деяниях графа, поэтому тот убил и его: падение с высоты, безусловно, было лишь поверхностной причиной смерти; а сам граф мог просто умереть в результате трагического несчастного случая.

Альбариньо мог легко представить себе такую сцену: однажды граф любовался своими сувенирами в этой секретной комнате — ах, он возвращался на место преступления, классический маньяк-убийца из учебника — это было зимой, возможно, тела еще не полностью разложились, но наверняка источали слабый смрад.

Именно в эту холодную зиму произошел несчастный случай: опорный стержень, поддерживавший тяжелую дверь люка, по какой-то причине сломался, и она захлопнулась. Ранее в дневнике дворецкого говорилось, что у графа было неважно со здоровьем, поэтому он не смог бы поднять дверь люка самостоятельно. Таким образом, граф оказался заживо похоронен в секретной комнате, заполненной трупами.

Стены комнаты были сделаны толстыми, очевидно, для особых нужд графа, а слуги в замке не знали о ее существовании, и ему оставалось только умирать в темноте от голода и жажды. Альбариньо осмотрел скрюченное тело этого мертвеца. Какие же мучения он испытывал в последние моменты своей жизни?

Если бы Альбариньо присмотрелся повнимательнее, то заметил бы, что у иссохшего трупа были сломаны ногти в отчаянной попытке выбраться и стучать в стену. Но даже без этого наблюдения он мог бы легко поверить в подобное: это человеческий инстинкт. Независимо от того, насколько легко отнимать жизни у других, в подобной ситуации любого охватит жалкая паника.

— Как трагично, — глядя на скрюченное тело, Эрсталь произнес без всякого сочувствия, и тон его слов совершенно не соответствовал их содержанию.

— Безвкусно, — прокомментировал Альбариньо.

Эрсталь презрительно посмотрел на него.

— Я серьезно, ты бы убил невинную маленькую горничную только для того, чтобы потом расчленить ее? — спросил Альбариньо, небрежно пиная осколки костей на полу. — И эти кости, очевидно, не из одного периода, разница между ними в несколько десятилетий или даже сотен лет. Может, в этой семье из поколения в поколение были маньяки, которые потом сваливали всех убитых в эту секретную комнату? Это вполне вероятно, помнишь, что сказал Вайс? В их роду могли быть наследственные проблемы с психикой.

Судя по количеству трупов, это было практически единственное объяснение, в противном случае, граф оказался бы ужасным и слишком усердным убийцей, работавшим 365 дней в году. По сравнению с этим, предыдущее предположение имело определенный смысл. Все можно объяснить рационально, кроме одной вещи: как Габриэль Моргенштерн посчастливилось арендовать такой замок?

Альбариньо прокомментировал бы, что это магический закон, согласно которому злодеи притягиваются друг к другу. Разве Вестерлендский пианист не встретил Воскресного садовника?

Эрсталь, возможно, не задумывался настолько глубоко, он безжалостно проворчал:

— Сказал тот, кто убивает невинных людей, а потом запихивает им в черепа гранатовые зерна.

Кто знает, таил ли Эрсталь до сих пор обиду на Альбариньо за тот "маленький подарок" на его рабочем столе. Альбариньо улыбнулся, подошел к нему и прямо спросил:

— Считаешь, у меня нет вкуса?

Эрсталь холодно взглянул на него и ничего не ответил. Впрочем, Альбариньо чувствовал, что тот не настолько дулся, как показывал.

— Эта сцена напомнила мне "Обряд дома Месгрейвов" (прим.пер.: рассказ из сборника «Записки о Шерлоке Холмсе», А. Конан Дойл), ты читал этот рассказ? — продолжал Альбариньо. — Умерший хотел украсть драгоценную корону, спрятанную в особняке, но в итоге был предан своей любовницей и заперт в подвале, где и задохнулся... В детективных романах той эпохи очень распространены такие сюжеты: умерший и убийца — оба плохие люди, поэтому, даже если кто-то умер, это всего лишь возмездие, постигшее злодея. Думаю, лучше сказать, что погибший в рассказе был предан не своей любовницей, а безжалостной судьбой...

Улыбка на лице Альбариньо стала еще шире, он подошел ближе к Эрсталю, почти коснувшись губами его щеки. Подошвы его обуви раздавили несколько издавших хруст костей.

— Судьба непредсказуема и неумолима. Каким бы сильным ни был человек, перед судьбой он потерпит поражение. И прямо сейчас ты видишь конечный исход серийного убийцы, жившего сотни лет назад. Он умер лишь из-за случайно упавшей подпорки, — тихо сказал Альбариньо ему на ухо. — Обычные люди сказали бы, что это конец, которого заслуживает преступник.

Эрсталь пару мгновений молчал, а затем произнес без малейшего оттенка вины:

— Я ни о чем не сожалею.

Альбариньо хмыкнул и коснулся уголка его губ своими.

Это был последний день их путешествия в Мельк, завтра они вылетят обратно в Хокстон, в реальную жизнь.

И прямо сейчас они целовались на костях убитых.

http://bllate.org/book/14913/1609009