Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 120. Кокон – 4 ♥

Как и планировалось, тем же вечером Эрсталь встретился с Альбариньо Бахусом.

Все выглядело как обычно. Тюремный охранник проводил Эрсталя в пустой медкабинет, дежурный тюремный врач в это время уже отсутствовал. За окном стемнело. Отсюда были видны лишь толстые и высокие стены федеральной тюрьмы Нью-Такер, и этот пейзаж выглядел особенно унылым по сравнению с улицами, украшенными рождественскими огнями.

Улыбающийся Альбариньо стоял у окна, одетый в свой обманчивый белый халат.

Выражение лица Эрсталя было холодным и бесстрастным. У любого прокурора оно бы вызвало головную боль, если бы тот увидел его рядом с жертвой. Дверь за ним бесшумно захлопнулась. Тюремные охранники уже привыкли к этому, а сам он подошел к Альбариньо и нетерпеливо пошевелил запястьями: тихо звякнув металлическими наручниками, он сделал молчаливый жест Альбариньо поскорее снять с него эту надоедливую хрень.

Выражение лица Альбариньо почти не изменилось. Он с улыбкой достал из кармана своего халата кусок проволоки и ловко вскрыл замок наручников. Эрсталь неторопливо освободил руки из стальных оков, небрежно потирая красные следы на запястьях…

А затем нанес кулаком резкий удар Альбариньо в живот.

— Сэр, мы кое-что обнаружили.

Подняв глаза от стопки документов, Харди увидел Александра, стоявшего у двери с растерянным выражением лица.

После того, как Харди отправился в федеральную тюрьму Нью-Такер, остальные разошлись. У Бэйтса в лаборатории еще оставалось много незавершенных исследований, Ольга также вовремя исчезла, словно ее нисколько не волновало то, к какому результату придет Харди после встречи с Эрсталем в тюрьме.

Снаружи уже совсем стемнело, и с наступлением ночи снова пошел снег. Первоначально в планах Харди было вовремя вернуться домой, если не возникнет никаких чрезвычайных ситуаций, ведь сегодня было уже двадцать второе число, однако маленькая елка в их гостиной еще не была украшена. Когда отец ребенка — полицейский, а мать — прокурор, подобное случается.

Но, судя по выражению лица Александра, видимо, у него не будет возможности сегодня дома наряжать елку.

Харди подавил желание вздохнуть, отложил ручку и спросил:

— Что случилось?

— Дело в том, что вы просили меня найти в архиве федеральной тюрьмы документы по Армалайту за этот период. Архивариус ушел в отпуск, и мне потребовалось много времени, чтобы получить ключ от архива, — Александр подошел к столу Харди, слегка потрясая картонной коробкой в руках. Если Харди не ошибался, она была заполнена файлами Армалайта. — Я проверил копии всех писем, которые он получил, и не увидел никаких признаков того, что он с кем-либо связывался. Помимо встречи с этим журналистом по фамилии Шайбер, других посетителей у него не было... Но есть кое-что, что отличает его от других заключенных, — сказав это, Александр поставил коробку на стол и передал Харди самую верхнюю папку. — Вот.

Харди в замешательстве открыл ее и обнаружил, что это была копия какой-то формы информированного согласия:

—...Клиническое исследование длится ровно шесть месяцев... Субъект полностью осведомлен о возможных побочных эффектах лекарств... Что это такое?

— В общем, федеральная тюрьма сотрудничает с биомедицинской лабораторией Вестерлендского государственного университета. Заключенные могут стать добровольцами для клинических исследований и принимать тестируемые препараты. Став волонтером, они зачастую могут получить улучшение условий содержания. Например, некоторые эксперименты обеспечивают более питательное трехразовое питание, или заключенных могут перевести в другую камеру, — объяснил Александр. Судя по его выражению лица, он явно считал такое сотрудничество довольно странным. — Этот проект длится уже больше года. Предложение в свое время было утверждено мэрией.

— Армалайт участвовал в одном из экспериментов? — спросил Харди. 

Он ощутил, что потрясение в его голосе было слишком явным. Он совершенно не следил за тем, что происходило с Армалайтом после того, как тот попал в тюрьму.

Конечно, он понял, что имеет в виду Александр: оказалось, что Армалайт не поддерживал связей с кем-либо за пределами тюрьмы и не встречался с подозрительными личностями. Но если он действительно каким-то образом связался с Воскресным садовником, это могло произойти только через этот странный "эксперимент".

— Да, похоже, речь идет о снижении склонности мужчин к насилию при помощью лекарств, — сказал Александр, а затем умолк, словно не решаясь продолжить. — Ну, в общем, я только что связался с профессором университетской биомедицинской лаборатории, но не с непосредственным руководителем проекта. Скоро Рождество, и большинство сотрудников уже ушли в отпуск. Этот профессор сказал мне, что препарат, упомянутый в документе, который у вас в руках, в основном представляет собой большую дозу транквилизаторов плюс... э-э, средство для химической кастрации.

Альбариньо тихо заскулил, и, если бы снаружи не было охраны, он был бы не прочь крикнуть погромче. Несмотря на хорошую звукоизоляцию в помещении, он все равно решил не рисковать. Он жалобно скрючился, дрожа от внезапной боли.

Уткнувшись лбом в плечо Эрсталя, он несколько наигранно пробормотал:

— Эрсталь!

Тот совершенно проигнорировал голову, тыкавшуюся ему в шею. Он опустил взгляд и холодно отметил:

— Ты убил барана в доме Рихарда Шайбера, а затем свалил его внутренности в рояль?

— Тебе не нравится Сальвадор Дали? — невинно и обиженно спросил Альбариньо. — А я очень люблю Дали.

— Проблема вовсе не в Дали, — вздохнул Эрсталь. Он протянул руку и схватил Альбариньо за вьющиеся волосы. С тех пор, как они становились все длиннее, ему становилось все легче выполнять это действие. Он сжал пальцы, заставляя того немного приподнять голову, и заглянул в эти зеленые глаза. — Во-первых, твои действия равносильны тому, что ты прыгаешь перед офицером Харди и кричишь "Я жив". Во-вторых, даже если так нужно было это сделать, тебе не следовало приходить сюда сегодня. Ты не думал, что они, скорее всего, уже у тебя на хвосте? И, наконец, ты не можешь просто выслушивать мою идею, а затем идти и делать то же самое снаружи — это плагиат.

Альбариньо посмотрел на него широко распахнутыми глазами, его руки все еще лениво обнимали его за талию. Веселые нотки в голосе этого человека свидетельствовали о том, что он явно не задумывался ни о чем подобном. Он сказал:

— Не беспокойся о Барте, они не сразу заподозрят Дженни Гриффин. Эксперимент, в котором ты участвуешь, в некотором смысле является конфиденциальным. Тюрьма не сразу передаст информацию полиции. Думаю, что с момента инцидента до того, как они заметят меня, пройдет не менее двенадцати часов... Кроме того, я подкупил бездомного, живущего на улице напротив лаборатории. Если в здание войдут полицейские, он немедленно свяжется со мной.

Альбариньо на мгновение умолк, видимо, для создания какой-то неуклюжей драматичности.

— Кроме того, — жизнерадостно сказал он, — это нельзя считать плагиатом. Это дань уважения.

— Я никогда не слышал, чтобы дань уважения отдавали до того, как тот, кому ее оказывают, закончит свою работу, — невозмутимо отметил Эрсталь. Он уже достаточно наслушался цветистых речей Альбариньо.

— ...Или считай это небольшой местью: теперь мы квиты, — на ходу перефразировал Альбариньо. — Я целых три месяца потратил, наблюдая за скучной рожей Ричарда Нормана, а Вестерлендский пианист взял и убил его, не сказав ни слова. В итоге, мне пришлось проводить по этому делу вскрытие. Ты когда-нибудь задумывался о том, что я чувствовал в тот момент?

Эрсталь уставился на Альбариньо, который не упустил ни малейшего проблеска удивления на его лице. Тот немного подумал, а затем сказал:

— Ах, я ведь этого тебе не говорил, да?

Фактически, если бы Вестерлендский пианист не убил Ричарда Нормана раньше Садовника, он не убил бы Томаса Нормана, и не оформил бы место преступления так, чтобы оно отражало убийство первого. Если бы Эрсталь не убил его цель, он не стал бы так увлеченно прощупывать Эрсталя после того, как обнаружил, что тот, скорее всего, был Пианистом. В конце концов, Пианист и Садовник сосуществовали в этом городе в течение многих лет. Если бы один активно проявлял интерес к другому, то сделал бы это еще много лет назад.

— Значит, с самого начала ты из-за этого...

Эрсталь медленно заговорил, слегка подавшись вперед и приблизившись к Альбариньо. Его дыхание опасно коснулось кожи мужчины, словно подкрадывающийся зверь собирался разорвать ему горло.

Его голос звучал так тихо, что это было похоже на вздох.

— ...из-за этого ты пришел, чтобы спровоцировать меня?

Альбариньо улыбнулся:

— Я бы предпочел назвать это "рукой судьбы".

— Болтун, — тихо сказал Эрсталь, а затем пальцами коснулся щеки Альбариньо и поцеловал его в губы.

Этот поцелуй не был нежным. Как и большинство вещей, связанных с Эрсталем Армалайтом. Альбариньо был не против притворяться лицемерной иллюзией нежности, но Эрсталь был не таким. Его сущность была более человечной и принципиальной, но внешне он проявлял себя более жестоким и безжалостным.

Поэтому в этот момент он грубо ласкал губы Альбариньо. Сердце этого человека могло быть холодным, но кожа все еще была теплой и мягкой. Этот поцелуй был похож на то, как острыми зубами кусают яблоко. Таким поцелуем дочь Иродиады одарила хладную голову Иоанна Крестителя на серебряном блюде.

Руки Эрсталя скользнули ниже, пальцы распахнули подол рубашки Альбариньо и забрались под пояс его джинсов. Кончики пальцев все еще ощущали прикосновение к шрамам на его животе, которые постепенно бледнели. В ту ночь, исходя из его собственных склонностей, слово "психопат" действительно был бы неплохим вариантом, но это вызвало бы множество вопросов, на которые Альбариньо не смог бы ответить полиции, поэтому он отказался от этой идеи. Во время игры не принято переворачивать стол.

Теперь же эта игра вступила в молчаливую стадию. Когда его пальцы небрежно обхватили затвердевающий орган, он услышал легкий вздох, сорвавшийся с губ Альбариньо, вздох, упавший ему в рот словно частица души.

Эрсталь немного отстранился и прижал Альбариньо к ближайшей стене, нижний край рубашки того был скомкан, уголки глаз и щеки немного покраснели. Альбариньо слегка наклонил голову, напомнив любопытную птицу, и спросил:

— Ты не сердишься?

Рука Эрсталя сжалась чуть сильнее, и он услышал прерывистый вздох. При определенных обстоятельствах контроль над чужой похотью также приносит странное чувство удовлетворения. Его пальцы мучительно медленно прошлись по головке члена, царапая ногтями нежную кожу, и он почувствовал, как руки Альбариньо, обнимавшие его за талию, слегка напряглись.

— Ты имеешь в виду на то, как безрассудно ты выставил себя на обозрение полиции? — Эрсталь усмехнулся. — По правде говоря, я ожидал от тебя гораздо худших поступков — это далеко не самый плохой исход, который я себе представлял.

Каждый раз, когда Барт Харди думал, что дела принимали достаточно странный оборот, он тут же обнаруживал, что все может быть еще страннее. Впервые заметив возможную связь между Вестерлендским пианистом и Воскресным садовником, он ни за что бы не поверил, что Садовником вполне может оказаться Альбариньо. То же самое было и сейчас, в его сознании Эрсталя Армалайта никак нельзя было связать с "химической кастрацией".

Помимо всего прочего, разве Вестерлендский пианист не является общепризнанным сексуальным садистом?

— Химическая кастрация?! — наконец, потеряв самообладание, воскликнул офицер Харди, и его нельзя было за это винить. — Зачем ему участвовать в таком эксперименте?

Здесь что-то было не так... Харди постепенно осознал это, но не мог понять, что именно не так. Может быть, потому, что Вестерлендский пианист был извращенцем? Неужели такие люди добровольно принимают препараты, подавляющие мужские гормоны?

Что там в начале говорила Ольга? Для такого преступника, как Пианист, "что такое секс?"

К тому же Харди знал, что такое тюрьма. Вестерленд был не самым спокойным городом, а его тюрьма и подавно. Он даже был уверен, что как минимум восемьдесят процентов заключенных принадлежат к различным бандам, и нет ничего страшнее, чем сбившиеся в стаю преступники. К тому же, Армалайт был именно тем типом, который не нравится большинству заключенных: белый, адвокат, представитель социальной элиты и, работая на одну группировку, он часто наживал себе врагов среди других банд... Такой человек, попав в тюрьму, становится бельмом на глазу у большинства. А если его подвергнут химической кастрации, и об этом узнают другие заключенные? Ему настанет конец, во всех смыслах.

Так зачем же Армалайт это сделал? Его образ всегда был неизменным в глазах Харди, таким спокойным и расчетливым. Неужели он думал, что выгода, которую он получит от этого, перевесит то, что он потеряет?

Александр опустил взгляд и посмотрел в свой блокнот. Узнав об участии Армалайта в эксперименте, он провел расследование в меру своих возможностей:

— Во всяком случае, похоже на то, что после участия в эксперименте его перевели из одиночной камеры в двухместную. Но его сокамерник — обычный мошенник и, судя по результатам расследования, у него нет мотива связываться с кем-то за пределами тюрьмы ради Армалайта... Ах, да, есть еще один его отличительный момент: дважды в день, утром и вечером, охранники отводят его в лазарет, где исследователи из университета следят за тем, как он принимает лекарства, а также проводят некоторые обследования.

— Исследователи...? — пробормотал Харди, невольно потерев переносицу. — Может, какой-то исследователь помогает ему передавать сообщения наружу? Но зачем ему это делать?

Харди и сам чувствовал, что эта мысль несколько абсурдна, но, похоже, кроме исследователей из лаборатории, Армалайт ни с кем не контактировал.

Он помолчал пару секунд, а затем был вынужден признать, что, сидя здесь и размышляя, он ни к чему не придет. Он встал и выглянул в окно: в свете уличных фонарей отчетливо виднелись падающие с неба снежные хлопья, а вдоль дороги мерцали праздничные огни.

Сегодня был нерабочий день, и в это время на улицах было уже мало машин, многие предпочли остаться дома в такой холодный вечер, чтобы провести предстоящий праздник со своей семьей.

Харди закусил губу, с горечью осознавая, что он постоянно разочаровывает Клару.

— ...Сейчас еще не так поздно, — сказал он Александру, глубоко вздохнув. — Давай навестим руководителя этих клинических испытаний.

Работа должна продолжаться, даже если для большинства людей то, чем он сейчас занимается, не имеет никакого смысла.

Альбариньо какое-то время молча смотрел на Эрсталя, а затем улыбнулся и сказал:

— О, правда?

Конечно, как уже говорилось ранее, когда Эрсталь произнес слова "Однажды я влюблюсь в тебя", он знал, что утратил инициативу в этой игре, и все, что произойдет после, будет его расплатой за это. Но он был далеко не из тех, кто станет сожалеть о своем выборе.

И он также знал, из какого теста сделан Альбариньо Бахус — большинство людей назвали бы это "безумием". Он мог не только внезапно сделать что-то, что повредит текущей ситуации, но и был способен отказаться от него, покинуть его или даже донести на него. Такие люди, как Альбариньо, не оценивают конечный результат с точки зрения "хорошо" или "плохо", они скорее склонны мыслить категориями "красиво" или "некрасиво". И они оба знали, что совершенство не обязательно красиво.

— Потому что ты хочешь, чтобы я поскорее начал действовать, и теперь ты этого добился, — продолжал спокойно говорить Эрсталь, не прекращая движения рук. Столь простые ласки были способны выжать из этого почти нечеловеческого тела такое реальное и чистое вожделение… И это был поистине волшебный опыт.

Дыхание Альбариньо немного сбилось, но его речь по-прежнему оставалась четкой. Начав говорить, он схватил Эрсталя за запястье, словно не зная, остановить его или позволить продолжать. В эти несколько мгновений, наполненные вязкими хлюпающими звуками, Альбариньо сказал:

— Да... и я все приготовил.

Эрсталь хотел спросить, что значит "все", потому что теперь он знал, что Альбариньо не сидел снаружи без дела: появление в церкви монстранции, заполненной изрубленной плотью, таинственно исчезнувший начальник тюрьмы и печально известный богач, внезапно арестованные члены «Усадьбы “Редвуд”»... Во многих событиях прослеживались следы Альбариньо.

Конечно, он определенно что-то "готовил", возможно, пир, Страшный суд, бал Сатаны и тому подобное, и сам он, будто человек, который не хочет говорить, что завернуто в его рождественском подарке, отказывался дать Эрсталю конкретный ответ, что было результатом его чрезмерной любви к драматизму.

— Вскоре я покину это место и найду Страйдера, — произнес Эрсталь, замедляя свои действия. Он почувствовал, как пальцы Альбариньо, сжимающие его запястье, напряглись. — Что дальше? Полагаю, у тебя есть какие-то планы.

Альбариньо моргнул, глядя на него, и его глаза заблестели, напоминая блуждающие могильные огоньки.

— Тогда найди меня, — тихо сказал он. — 24 декабря, церковь Пресвятой Богородицы Розарии. Хорошо?

Эрсталь вспомнил место, которое назвал Альбариньо: церковь Пресвятой Богородицы Розарии располагалась к северу от Вестерленда. Эта католическая церковь, построенная первыми иммигрантами, ступившими на этот континент, была десятилетиями заброшена по разным причинам, но поскольку само здание имело определенную историческую ценность, в последнее время его, похоже, собирались реставрировать.

Но даже так в период рождественских каникул там определенно никого не будет.

Альбариньо, конечно, знал, что Эрсталь в конце концов убьет Страйдера своими руками, и когда он сбежит из тюрьмы, у него не будет времени выбирать место, где все должно закончиться. Если бы решение принимал сам Эрсталь, финальное убийство могло бы произойти в холодном переулке или на заледенелой улице... Но именно это место выбрал Альбариньо: сочельник и заброшенная церковь вполне соответствовали его привычному стилю.

Прямо сейчас Альбариньо смотрел на Эрсталя так, словно собирался поглотить его взглядом. Губы Альбариньо шевелились, и ловкие движения руки Эрсталя выдавливали дрожащий стон из этих прохладных, мягких губ… А затем Эрсталь внезапно остановился.

Он посмотрел на Альбариньо, чья грудь тяжело вздымалась, и медленно вынул руку из-под его одежды, небрежно вытерев остатки выделившейся смазки о нижний край его рубашки. Альбариньо взглянул вниз, но, к несчастью, выпуклость между его ног, натягивающая ткань джинсов, не собиралась уменьшаться.

В некотором смысле, как и Альбариньо, Эрсталь тоже мог поступать жестоко, например, как сейчас. Если бы они были в другом месте, Альбариньо высказал бы свои жалобы по поводу "контрол-фрика", потому что человек, с которым он сейчас имел дело, явно наслаждается тем, как другие не могут совладать с собой, находясь под его контролем, но сегодня было неподходящее время.

Эрсталь вытирал последние капли жидкости о рубашку Альбариньо. Он не сказал ничего лишнего, и в его взгляде не было ничего необычного, но Альбариньо знал, что он на самом деле не "совсем не сердится", как он это показывал.

В какой-то степени, Эрсталь просто привык. Он знал, что за человек Альбариньо, и был полностью морально готов к тому, что тот может сделать. Вот и все. 

Спустя мгновение Альбариньо поднял голову, его щеки все еще были порозовевшими, и когда он снова заговорил, мягкость в его голосе все еще не рассеялась, но в его глазах, казалось, не осталось и следа похоти. Он пристально рассматривал лицо Эрсталя, а затем сказал:

— Они скоро придут и сразу обнаружат, что ты давно перестал принимать лекарства, результаты анализа крови покажут все.

Он немного помолчал и продолжил:

— Так ты пойдешь?

Эрсталь спокойно смотрел на Альбариньо: как могли те, кто не разглядел его истинное лицо из-за его небольшой маскировки, не заметить эти незабываемые глаза?

— Ты прав, они скоро придут и вскоре обнаружат, что ты тот самый человек, которого они ищут, и тот, кто часто общается со мной, — тихо сказал Эрсталь, легко сменив тему и оставив его вопрос раствориться в воздухе.

— У тебя осталось мало времени. Так что беги, Альбариньо.

http://bllate.org/book/14913/1608874