Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 64. Жертвоприношение Исаака - 6

Джон Гарсия прибыл на место вместе с группой спецназа. 

Он вынужден был признать, что на самом деле перед поступлением в академию ФБР насмотрелся фильмов и сериалов, полных романтизированных клише, от «Мыслить как преступник», где специалисты по поведенческому анализу с оружием в руках лично арестовывают подозреваемых, до «Молчания ягнят», где еще не окончивший обучение стажер раскрывает сложнейшие дела. 

Подобные телешоу создают у зрителей ложное впечатление, будто сотрудники ФБР — это такие ребята, которые без тени эмоций на лице способны осматривать трехметровые тотемные столбы из трупов, внезапно появляющиеся на пляжах из ниоткуда. 

Но реальность иная. 

А точнее сказать так: дела вроде «Джека Потрошителя», «Черного георгина» или «Зодиака» стали известны главным образом потому, что были жестокими и загадочными нераскрытыми преступлениями. А «жестокие и загадочные» в данном случае означало лишь то, что преступники вырезали женские органы, расчленяли жертв, разрезали им рты до ушей или писали полиции зашифрованные письма. 

Большую часть своей жизни профайлер проводит, занимаясь банальными случаями похищений, сериями жестоких убийств во время ночных ограблений или маньяками-насильниками. Большинство преступников действуют под влиянием примитивных желаний. Даже «Живодер» с его методами — уже большая редкость. И если логику Вестерлендского пианиста еще можно понять, то вероятность появления такого убийцы, как Воскресный садовник, сравнима с шансом падения астероида на Землю. 

Несомненно, Вестерленд — город, избранный астероидом. 

Именно поэтому Гарсия с трудом сдерживал возбуждение по пути к месту, где видели Ориона Хантера: некоторые его коллеги за всю карьеру ни разу не участвовали в задержании серийного убийцы такого уровня, не говоря уже о том, что именно он вычислил Хантера по видеозаписям. 

Он беспокойно ерзал на заднем сиденье, как вдруг на пересечении с 15-й авеню раздался оглушительный взрыв. Впереди, над одним из домов, поднимался столб черного дыма, в разгар солнечного дня бросая мрачную тень на улицу.  

Машине потребовалось несколько минут, чтобы пробиться сквозь охваченную паникой толпу. И неудивительно, ведь тень событий 11 сентября до сих пор витала над страной. Но Гарсия не мог отделаться от мысли, что это не могло быть простым совпадением: едва они получили сообщение о Хантере, и тут же взрыв? С другой стороны, «Живодер» ранее не использовал взрывчатку... 

Он был в замешательстве, и едва машина остановилась, его взгляд упал на дом с почерневшими от копоти стенами. Неподалеку уже собралась толпа зевак, издалека доносились пожарные сирены. В этот момент дверь дома распахнулась, и наружу вывалились сразу несколько человек. 

Среди них были знакомые лица: подозреваемый Орион Хантер, Альбариньо Бахус (тот самый, что мелькал в газетах во время громкого дела Боба Лэндона и впоследствии был изнасилован Пианистом — полиция никогда не раскрывала личность потерпевшего, но это не помешало СМИ опубликовать фото Бахуса), а также незнакомый мужчина с ребенком на руках. 

Следует еще раз подчеркнуть, что эти окровавленные люди выбежали из дома, где только что прогремел взрыв, а один из них был подозреваемым по делу «Живодера». Поэтому вполне объяснимо, почему спецназ немедленно окружил их.  

— Не двигаться! На колени! Руки за голову!  

Судя по всему, троица не до конца осознала, что их приняли за террористов. Орион Хантер, ругаясь, опустился на колени, хотя его больная нога явно доставляла неудобства, и бойцы тут же скрутили его. 

У доктора Бахуса на плече расплывалось кровавое пятно, но даже сейчас он нашел в себе силы лениво крикнуть:  

— Нам нужна скорая!  

Незнакомец бережно опустил девочку на землю, затем повернулся к Хантеру и ледяным тоном спросил:  

— Это ты положил замороженный горошек на мою машину?  

Несколько минут назад. 

Альбариньо задумался, не слишком ли часто он оказывается заперт в комнатах с маньяками. 

В ушах еще звенело, но он начал различать слова, в частности истеричные вопли Джерома МакАдама, который, как и большинство самоуверенных серийных убийц, не мог смириться, что перед ним не Барт Харди.  

— Итак, — перебил его Альбариньо. В конце концов, он не видел смысла тратить время на пустую болтовню типа «Кто вы такие, и почему мой идеальный план похерился?». Были способы получше потянуть время.  — Почему ты выбрал офицера Харди?

Как и большинство злодеев, этот тоже с энтузиазмом принялся объяснять свой коварный замысел. Серьезно, они что, не смотрят боевики? Болтливые негодяи всегда плохо кончают.  

— Я поселился в мотеле напротив школы, выбирая подходящую жертву, — прошипел МакАдам, его глаза налились кровью. — Я проник туда под видом сантехника и увидел выставку детских рисунков... 

Альбариньо понял. Барт Харди был из тех родителей, что фотографируют каждую каракулю дочери и хвастаются всем вокруг. Клара нарисовала что-то вроде «Мама, папа, я – дружная семья», получила приз, но кто бы мог подумать, что обычный детский рисунок приведет к такому? Вот она, непредсказуемость судьбы. 

Эрсталь прижимал к себе Клару, его плечи были напряжены. Нож он выронил из рук при взрыве. А Альбариньо, прячась за ним, пытался достать пистолет из кобуры, не задевая при этом рану, но получалось плохо.  

Хуже того, монолог МакАдама подходил к концу, и ствол его пистолета уперся в лоб Эрсталя. Тот инстинктивно отпрянул, спиной задев поврежденную руку Альбариньо.  

— Это не входило в мои планы, — объявил МакАдам, — но вам все равно не уйти живыми….  

Его слова оборвались.  

Из груди убийцы торчало лезвие, с которого стекала алая кровь. В тот же миг Альбариньо рванулся вперед и схватил МакАдама за руку, сдерживая крик боли от раны в плече. Пистолет с грохотом упал на пол, покрытый черной копотью.

Лезвие исчезло. МакАдам, словно не чувствуя боли, потрогал рану на груди, увидел кровь и медленно рухнул на колени. За ним стоял Орион Хантер с торчащим из его трости тонким лезвием.  

— Впервые вижу, чтобы кто-то прятал клинок в трости, — искренне удивился Альбариньо. — Вы что, из викторианской эпохи? 

— Этот маленький театр спас тебе жизнь, парень, — огрызнулся Хантер, а затем бросил неуверенный взгляд на корчившегося на полу МакАдама и обратился к Эрсталю. — Эм… адвокат, это же считается самообороной? 

Эрсталь явно не хотел с ними обоими разговаривать. 

На 15-й авеню царил хаос: пожарные машины, вооруженный до зубов спецназ, толпа зевак. Одна скорая увезла МакАдама, другая — Клару. Перед этим Альбариньо под прицелами спецназа уложил девочку на бок и приложил ко лбу пакет с замороженным горошком: для уменьшения отека мозга, как он пояснил. 

К счастью, недоразумение разрешилось. Молодой агент ФБР, краснея, звонил начальству, а Хантер расхаживал рядом, словно распустивший хвост павлин. Альбариньо наконец усадили в последнюю скорую, где врач обработала его плечо.  

— Вам повезло, ожог неглубокий, — сказала она. У женщины были до странного сильные руки, и она совершенно не обращала внимания на гримасы боли пациента, промывая рану прохладной водой. — Наложим повязку, сделаем укол от столбняка, и все будет отлично.  

Но до «отлично» было далеко. 

С одной стороны, они не знали, как дела у Харди и Уоллис — звонки Эрсталя оставались без ответа, и им пришлось отправить смс о спасении Клары. А с другой, Эрсталь смотрел на Альбариньо так, будто этот взгляд был способен сдирать кожу. 

Врач скорой помощи закончила перевязку, сделала укол и ушла осматривать соседского ребенка, порезавшегося осколками стекла во время взрыва. Альбариньо проводил ее взглядом, пока та не скрылась в толпе, а затем перевел по-прежнему ленный взгляд на Эрсталя. 

Его голос звучал ровно, когда он сказал:  

— Спрашивай.  

От человека, обожающего ходить вокруг да около, такая прямолинейность была неожиданной. Эрсталь изучал легкую улыбку в уголках его губ. Альбариньо сидел без рубашки, с перевязанным плечом, его грудь и живот покрывали тонкие шрамы, которые уже начали бледнеть и от этого приобрели неприятный розоватый оттенок.  

На пальцах Эрсталя все еще медленно засыхала кровь Альбариньо. 

— Почему ты это сделал? — наконец прямо спросил он.  

— Помнится, я тебе уже отвечал сегодня, — Альбариньо подмигнул ему. — Разве этого недостаточно?  

— Ты имеешь в виду фразу «Офицер Харди — достойный противник»? Может, и так, но рисковать жизнью ради его ребенка? Ты ведь не думаешь, что я в это поверю, — резко ответил Эрсталь. 

Альбариньо смотрел на него несколько секунд, а затем вздохнул.  

— Джером МакАдам любил заставлять жертв выбирать между ребенком и супругом, ставя их перед моральной дилеммой. Но после выбора он все равно убивал всех, от чего сам выбор становился бессмысленным, — тихо сказал он. — Я не сомневаюсь, что у таких убийц есть комплекс Бога. Ты ведь слышал историю о жертвоприношении Исаака? 

Эрсталь молча смотрел на него. Альбариньо знал, что тот не мог не слышать о ней, учитывая сколько времени он провел в церкви. 

— Бог велел Аврааму принести в жертву своего сына, и тот, несмотря на душевные страдания, подчинился. В последний момент Бог остановил его. С богословской точки зрения это было испытанием веры Авраама: он верил, что Бог всеведущ и всемогущ, а человеческий разум не способен постичь Его волю. Поэтому, даже столкнувшись с моральным парадоксом, не понимая, зачем Бог требует смерти сына, он подчинился, не ради обещанных благ, а потому что Бог достоин подчинения сам по себе. Как сказал Кьеркегор: «Воля Божья должна быть конечной целью жизни каждого».*  

— Альбариньо... — нахмурился Эрсталь.  

— Ладно, — он осклабился, — если я скажу, что не знаю, зачем это сделал, но действовал по велению моей музы, ты ударишь меня?  

...Эрсталь пару секунд помолчал, а затем его кулак врезался Альбариньо в живот. 

Тот преувеличенно охнул, согнувшись креветкой, и уперся лбом в плечо Эрсталя. Подавив желание достать нож и воткнуть Альбариньо в спину, адвокат протянул руку и коснулся каштановых кудрей. 

Немного поиграв с прядями волос, он решил, что оставлять Альбариньо полуголым на февральском ветру — это уже перебор, и накинул ему на плечи оранжевое больничное одеяло. 

— ...Ты больше не злишься? — угрюмо спросил Альбариньо.  

Он выбрал невинный тон восьмилетнего ребенка, отчего Эрсталю захотелось либо снова двинуть ему, либо оставить в картонной коробке у дверей приюта. 

— Вовсе нет, — фальшиво улыбнулся он.  

Альбариньо помолчал, а затем продолжил:  

— Судьба Клары для меня ничего не значит. А Барт, как бы ни любил свою семью, никогда не бросит работу даже после такого удара. Он будет страдать, но справится. А я сделал это, потому что знаю: что бы ты ни изображал снаружи, в глубине души ты любишь это состояние счастливой, полной семьи. 

Эрсталь некоторое время настороженно смотрел на него, а затем спросил: 

— Ты действительно так думаешь или говоришь то, что считаешь, мне будет приятно слышать?  

— Какая версия кажется тебе более опасной? — улыбнулся Альбариньо.  

— Без разницы, — с усмешкой ответил он. 

Альбариньо хмыкнул и радостно предложил:

— Тогда иди сюда и поцелуй меня. Это верный способ решить этот вопрос раз и навсегда: сблизиться с источником опасности.  

В больнице в любое время суток многолюдно, и приемное отделение всегда заполнено встревоженными родственниками. Работая патологоанатомом в больнице, Альбариньо видел такое слишком часто, но никогда не думал, что однажды окажется одним из них. Барт Харди с тревогой на лице стоял перед дверью операционной, одной рукой крепко обнимая Уоллис за плечи. Та была бледна, но держалась стойко. Сейчас их дочь проходила лечение: отравление угарным газом вызвало некоторые неприятные, но обратимые последствия, и через месяц гипербарической терапии в кислородной камере и курса лекарств она поправится без осложнений. 

Но кое-кому повезло меньше. 

Стоявший в дверях хирург сохранял профессиональное спокойствие. Он явно привык к ситуациям жизни и смерти, и такая незначительная сцена вряд ли могла бы тронуть его.

— При падении она ударилась о металлические конструкции строительных лесов, — объяснил он присутствующим. — С одной стороны, это смягчило удар, с другой — нанесло серьезный ущерб костям. Ей повезло, что пострадали только ноги, удар в позвоночник привел бы к полному параличу. Но сейчас у нее сложные переломы обеих ног, особенно левой, кости раздроблены настолько, что пластины и штифты не помогут. В одном из открытых переломов уже имеются признаки инфекции. 

— ...И что это значит? — с трудом сглотнул Харди.  

— Необходима ампутация левой ноги ниже колена. Переломы бедра еще можно попытаться срастить, но голень уже нет. Это также предотвратит распространение инфекции, — врач взглянул на планшет. — Правая нога тоже не в лучшем состоянии. Если состояние ухудшится, ее тоже придется ампутировать, но сейчас операцию на обеих ногах она может не выдержать.

Уоллис дрожала. Альбариньо посмотрел на Эрсталя, тот плотно сжал губы, и его лицо стало ледяным. 

— И еще кое-что, — продолжил врач. — Офицер, вы говорили, что при падении ее одежда зацепилась за строительные леса? 

Харди побледнел, явно не желая вспоминать эту картину. 

— Да, шарф... он почти задушил ее. Когда я добрался до нее, она уже не дышала. Я делал ей искусственное дыхание.  

— Вы все сделали правильно, — кивнул хирург. — Обычно резкое торможение веревкой при падении ломает позвоночник. Но ее спинной мозг оказался не поврежден, благодаря амортизации. Однако ткань сильно пережала сосуды и дыхательные пути.  

Альбариньо вдруг понял, к чему он клонит, и нахмурился:  

— На энцефалографии нашли отклонения?  

— Волны рассеяны, — подтвердил врач. — Хотя для точного диагноза может потребоваться несколько недель наблюдений, я обязан предупредить о худшем. Помимо плохого состояния ног... я подозреваю глубокое патологическое нарушение сознания.  

Он окинул взглядом присутствующих.  

— ...Она находится в вегетативном состоянии.  

Кофе в полицейском управлении был отвратительным, но больничный оказался не лучше.  

Лукас Маккард стоял перед автоматом, пытаясь выудить из карманов мелочь. Но то ли монеток у него не было, то ли ему не везло — он так ничего и не нашел. 

Перед ним внезапно возникла ладонь с монеткой, изображающей блестевшую голову Джорджа Вашингтона.  

Маккард был слегка ошарашен, но внешне остался невозмутим. Он поднял взгляд на улыбающегося Альбариньо Бахуса, который стоял, прислонившись к гудящему автомату. 

— Почему вы не в приемной? Или заглянули лишь на минуту? — спросил Альбариньо. 

— Сомневаюсь, что офицер Харди захочет меня видеть, — после паузы спокойно признался Маккард. — Он считает меня виновным в том, что случилось с Молотовой.  

Альбариньо приподнял бровь: 

— В самом деле?  

— Я принял неверное решение на основе неполных данных, что косвенно повлияло на ход операции и подвергло опасности его жену и дочь. В этом я признаю свою ошибку, — ровно сказал Маккард. — Но между моими действиями и падением Молотовой нет прямой причинно-следственной связи.  

— Весьма рациональное суждение, — хмыкнул Альбариньо. — И довольно бесчеловечное. Теперь я понимаю, почему вы не заходите внутрь. 

— Закон тоже таков, — безэмоционально продолжил Маккард. 

— Вы так судите обо всем? Как в старой дилемме вагонетки **: независимо от того, кто оказался на путях, нужно просто выбрать меньшее число жертв? — улыбка Альбариньо была холодной и фальшивой.  

Маккард пристально посмотрел на него:  

— Если отбросить моральные терзания, разве в этом есть что-то неверное? 

— Если все идет по плану, то нет. Но вы же знаете, агент Маккард, жизнь редко соответствует нашим ожиданиям, — спокойно ответил он. — Сколько бы людей ни должен был убить Робб, Бланка Ареола все же убила двоих невиновных.  

Маккард нахмурился:  

— Вы говорите это, потому что вам были небезразличны те двое, или просто чтобы задеть меня? 

— Думаю, на самом деле вы хотели спросить меня не об этом, —  покачал головой Альбариньо.   

— Тогда почему ты с Эрсталем Армалайтом? В прошлый раз ты утверждал, что он тебе не нравится, — прямо спросил Маккард, и было ясно, что это не праздное любопытство. — Это ты забрал у него осколок фарфора в подвале Эллиота Эванса?  

Альбариньо заморгал, и его улыбка стала еще шире.  

— Я воспользуюсь правом Пятой поправки, агент Маккард. Возможно, вам стоит вызвать свидетеля обвинения для дачи показаний? 

Тот изучающе смотрел на него, а затем коротко кивнул.  

— Ясно.  

Он протянул руку и взял монету из ладони Альбариньо.

От переводчика:

* Речь идет о Серене Кьеркегоре — датском философе, лютеранском теологе, поэте и религиозном писателе. К сожалению, точную цитату приведенной в тексте фразы я не нашла.

** Суть дилеммы:

Неуправляемая вагонетка несется по рельсам. На основном пути стоят пять человек, а на запасном (куда можно перевести стрелку) — один человек. 

Варианты:

Ничего не делать, тогда погибнут пятеро.

Перевести стрелку, тогда погибнет один, но пятеро спасутся.

В более сложных вариациях учитывается также “ценность” людей, между которыми приходится выбирать. Дилемма вагонетки — не просто логическая головоломка, а проверка границ моральных систем. Суть ее в том, можно ли оправдать выбор «меньшего зла» или сама по себе такая калькуляция аморальна?

http://bllate.org/book/14913/1429263