Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 46. Дионис из могилы - 4

Это был необычный день, и Альбариньо знал это с самого начала.

Это была годовщина смерти его матери, 25 июля, ясный летний день. К вечеру в доме все еще было прохладно, а сумеречные тени уже медленно поглощали его. 

— Отец. 

Тихо произнес Альбариньо, стоя в дверях и опираясь локтем о дверной косяк. Доктор Чарльз Бахус сидел у камина в кабинете. 

На столе уважаемого хирурга стояла открытая бутылка белого вина, судя по этикетке — рислинг «Трокенберенауслезе» 1990 года от винодельни Эгон Мюллер. Эту бутылку Чарльз приобрел пять лет назад на аукционе. (1)

Теперь воспоминания о тех временах казались далекими, словно из другой жизни. Тогда большинство знакомых считали их успешными людьми, выдающимися и счастливыми, и, возможно, сам Чарльз Бахус думал так же. 

Альбариньо какое-то время смотрел на стеклянную бутылку, а затем тихо спросил:

— Что-то случилось? 

Очевидно, что-то случилось: в комнате витал едкий запах дыма, и похоже, его отец окончательно отказался от попыток сохранять видимость трезвости в его присутствии. Лицо Чарльза было бледным, подбородок покрыт щетиной, под глазами залегли глубокие тени, которые в свете камина выглядели еще более зловеще. Видно было, что он давно не спал. 

Все это старило его и делало едва ли похожим на мужчину, которому еще нет и пятидесяти. 

— Ничего, — ответил доктор Чарльз Бахус, пытаясь придать голосу легкость, но все его коллеги и друзья уже давно не видели на его лице даже подобия улыбки. — Ал, оставь меня одного на пару минут. 

Все думали, что это было с горя. Просто скорбь. 

Альбариньо взглянул на отца, на мгновение показалось, что молодой человек погрузился в раздумья, а затем он ответил:

— Хорошо, но если тебе что-то понадобится... 

Он уже был у двери, когда увидел, что именно горело в камине: это были вырванные из тетради страницы, белые листы медленно пожирались пламенем, скручиваясь и покрываясь причудливым черным налетом. 

Это был дневник его матери. Письма и дневник Шаны лежали на столе отца уже два года, и никто из них не заговаривал об этом, как будто этих записей и не существовало. 

Альбариньо уже собирался закрыть дверь, как вдруг Чарльз хрипло произнес:

— Ал? 

— Папа? — остановился и тихо отозвался Альбариньо. 

— Ал, ты ведь знаешь, что бы ты не... — его отец собирался что-то сказать, но сделал неловкую паузу и лишь горько улыбнулся, покачав головой. Затем он снова заговорил: — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

Альбариньо помолчал мгновение и ответил:

— Я знаю. 

— Ступай, — мягко произнес отец. 

Он тихо закрыл дверь кабинета, услышав легкий щелчок замка. Вопреки ожиданиям отца он не уехал, чтобы погрузиться в праздную университетскую жизнь, хотя уже получил письмо о зачислении в медицинскую школу Перельмана при Пенсильванском университете. Обычно в такой период жизни молодые люди предпочитают путешествовать или проводить время с девушками, окунаясь в «реальную жизнь».

Убедившись, что дверь закрыта, Альбариньо прислонился к ней спиной и принялся ждать. 

Он досчитал до трехсот двадцати четырех. Раздался выстрел. Звук был необычным и пронзительным, совсем не похожим на те, что показывают в  телешоу. 

Он постоял у двери еще немного, а затем снова вошел в кабинет. Альбариньо увидел, как револьвер выскользнул из руки доктора Бахуса и упал на пол, кровь капала с его пальцев, медленно впитываясь в ковер у камина.

Он спокойно прошел сквозь запах пороха, взял с полки бокал для белого вина и налил себе из стоявшей на столе бутылки.

В комнате, не считая легкого звона стекла, царила мертвая тишина. 

Он переступил через лужу крови, постепенно собиравшейся на полу, и сел в кресло у камина напротив отца. Кровь стекала с каштановых волос, тяжелый металлический запах наполнил комнату. 

“Это неправильно”, — неспешно подумал он, — “Такой сладкий рислинг нужно сочетать с голубым сыром и карамельными десертами”. Его отец должен был это понимать. 

Прежде чем поднести бокал к губам, Альбариньо тихо вздохнул. 

В числе прочих лежал тут под жгучими лучами солнца и череп ваятеля; много, много было их тут, но никто не знал, кому они принадлежали, не знали и его имени. И вот однажды при свете солнца в глазных впадинах черепа мелькнуло что-то живое. Что это было? В пустой череп пробралась пестрая ящерица и шмыгала взад и вперед через открытые глазные впадины. Итак, в голове опять была жизнь, в той самой голове, где некогда бродили великие мысли, сияли мечты, любовь к искусству, ко всему прекрасному, откуда катились жгучие слезы, где жила надежда на бессмертие! Ящерица выпрыгнула и пропала; череп истлел; стал прахом во прахе. (прим. пер. “Психея” Г.Х. Андерсен)

На вершине беломраморной лестницы были два тела. 

Это была инсценировка кровавого убийства: младший был подперт неким каркасом, его кожа была бледной, тело обернуто в греческую голубую тунику, шелк скрывал следы разложения и зеленоватые пятна на коже. Из-под голубой ткани виднелись бледно-голубые шафраны и гортензии, создавая ощущение, что он стоит в бирюзовых волнах или среди причудливых голубых обломков. 

Его горло было аккуратно перерезано, разрез явно был сделан после смерти, а широкая открытая рана был заполнена голубыми гортензиями, лепестки которых вырывались наружу будто слова из горла. 

Другой мертвец был менее презентабелен, и с первого взгляда даже трудно было определить его пол: плоть с верхней части тела почти полностью исчезла, белый череп и ребра сверкали в утреннем свете, лишь ноги и спина сохранили немного мышц, а кожа была полностью содрана, и разлагающаяся плоть источала тошнотворный запах, струившийся по белым ступеням.

Места, где оставшаяся плоть переходила в обнаженные кости, были украшены цветами, бледно-розовые гибискусы и тюльпаны заполняли брюшную полость и грудную клетку, а ярко-красные маки вырывались из пустых глазниц черепа, и их цвет были настолько ярким, что казался даже зловещим. 

Этот мертвец был уложен на землю в позе, где его рука, состоящая из костей и остатков мышц, тянулась вверх, бледные фаланги пальцев были закреплены проволокой, указывая в небо. 

Младший стоял рядом с этим полускелетом, одной рукой будто крепко сжимая его череп, а другая рука покоилась на его шее: голубые цветы были сплетены в его руке в форме меча, лезвие которого обвивалось вокруг шейных позвонков черепа, а затем распускалось маленькими бело-голубыми соцветиями гортензий. С шеи скелета красные маки кровавыми пятнами стекали по каменным ступеням.  

Последний красный цветок лежал прямо у носка туфли Ольги Молотовой, которая стояла у подножия ступеней и, скрестив руки на груди, беззаботным тоном прокомментировала:

— Он воссоздал «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» Артемизии Джентилески (2). 

— Да что б его… — искренне произнес Барт Харди. 

— На что именно ты жалуешься? — решила подшутить Ольга. — На то, что Садовник решил второй раз отойти от своего правила и убить сразу двоих, или ты имеешь что-то против художников эпохи барокко? 

— Да мне плевать на барокко! — в отчаянии воскликнул Харди, это был голос человека, который разочаровался во всем белом свете. — Меня волнует только одно: как, черт возьми, он умудрился притащить два трупа ко входу в здание суда?! 

Именно так все и было: они стояли у входа в окружной суд на широкой площади, огороженной лентой, а дальше все было забито машинами журналистов. На таком открытом месте полиция даже не надеялась укрыть содеянное от камер репортеров. 

Просто замечательно, Харди уже представлял, как через двадцать минут фотографии трупов без цензуры разлетятся по интернету. 

Два тела располагались на верхней ступени перед зданием суда, красные маки водопадом стекали по ступеням, смешиваясь с кровавыми останками и вызывая физическое отвращение. 

— Криминалисты говорят, все ночные записи с камер наблюдения были стерты, на охранника, находящегося в комнате охраны, напали сзади, и сейчас он находится в больнице с сотрясением мозга, — сказала Ольга, хотя знала, что для Харди это был лишь крик отчаяния, а не вопрос. 

Тот тяжело вздохнул:

— Но я не понимаю, почему Садовник выбрал это место? Раньше он всегда предпочитал открытые леса или парки с водоемами. Здания суда? Серьезно? Это ведь опасно и…. 

— И эффектно, — негромко усмехнулась Ольга. 

Харди посмотрел на нее с укором. 

В этот момент к ним подошел офицер с ксерокопиями документов, но прежде чем он успел передать их Харди, Ольга перехватила их. Она ловко вытащила листы из рук офицера и заулыбалась. 

— Жертву, у которой сохранилось лицо, зовут Уильям Браун, для друзей просто «Билли», — прочитала Ольга, на листах были информация о социальном страховании и других данных убитого. — О, так он ранее был вовлечен в судебный процесс: подал в суд на учителя своей школы-интерната за попытку изнасилования и за то, что тот укусил его в лицо, пока он пытался сопротивляться. 

Харди невольно взглянул на лицо юной жертвы, на котором были отчетливо видны светлые шрамы. Трупы таких молодых людей всегда вызывали у него неприятное чувство, вероятно, потому что у него самого был ребенок. 

Он с горечью спросил:

— Какое это имеет значение? 

— Огромное, Барт! — громко заявила Ольга, размахивая листами в руке. 

Она выдержала многозначительную паузу, а затем указала на два тела:

— Взгляни на них, почему этого юного Уильяма Брауна так бережно украсили шелком и голубыми цветами, а с другого содрали кожу и лишили половины плоти? К тому же, Садовник устроил их в позе «Юдифи, обезглавливающей Олоферна», где прекрасная дева Юдифь убивает вражеского полководца, чтобы защитить свой дом... А мы все знаем, что после изнасилования другим художником Артемизия неоднократно использовала этот библейский сюжет в своих работах. Барт, хотя раньше Садовник не был склонен к подобному, думаю, в этот раз жертвы и тема не случайны, и он хотел что-то этим сказать. 

Офицеру Харди очень хотелось пошутить над фразой «А мы все знаем», но он оказался совершенно потрясен тем, на что Ольга намекала в своих словах, и запнулся:

— Ты имеешь в виду…? 

— Да, — сухо ответила Ольга, бросив листы обратно в руки молодого полицейского, который поспешно поймал их. 

Затем она сказала ему:

— Будьте добры, приведите вон того судмедэксперта, — машина Бюро только что прибыла на место, и судмедэксперт отчаянно, но безуспешно пытался прорваться через толпу журналистов к ленте ограждения. — Нужно взять для анализа ДНК второй жертвы, у меня есть основания подозревать, что это тот самый… 

Ольга сделала паузу, затем снова взглянула на документы в руках офицера, пытаясь вспомнить прочитанное ранее имя, и в итоге нашла. — …Энтони Шарп. 

— Ты серьезно? Не слишком ли поспешный вывод? — не удержался Харди. Установление личности неизвестной жертвы таким способом можно было увидеть только в глупых детективных сериалах. 

— Нисколько, — покачала головой Ольга, быстро поднялась по ступеням, а затем неожиданно опустилась на колени рядом с лежащим телом. Она склонилась, приблизив свое лицо к черепу, заполненному маками. Харди в ужасе уставился на нее.

— Ольга? — спросил он таким тоном, будто она окончательно сошла с ума. Хотя, в глазах Лукаса Маккарда она, вероятно, уже была близка к этому. 

— Смотри, — тихо сказала Ольга, проследив за «взглядом» и рукой скелета, указывающими прямо на высокую статую на площади перед судом. 

Женщина с завязанными глазами стояла на золотом пьедестале, держа в одной руке меч, а в другой — весы. Эта статуя была самым заметным сооружением на площади перед судом, ее можно было увидеть даже издалека. 

— Он указывает на Фемиду, — с усмешкой тихо сказала Ольга. — Забавная ирония, не так ли?

Альбариньо сонно заморгал. 

От недосыпа голова болела и кружилась, а рука, на которой он лежал, полностью затекла. По правде говоря, удивляться нечему, если до этого напряженно работать более двадцати четырех часов. Он простонал, попытался пошевелиться, зашипел от онемения пальцев, и, попытавшись поднять голову, тут же приложился обо что-то лбом. Этим чем-то оказалось плечо Вестерлендского пианиста. 

Жизнь человека полна различных выборов, но «проснуться утром и увидеть, как Вестерлендский пианист смотрит на тебя с выражением «а не придушить ли мне тебя?» как правило, не входит в планы большинства людей. 

Альбариньо какое-то время смотрел на него, а затем вполне логично спросил:

— ... Почему я в твоей постели? 

Эрсталь вздохнул так, словно опять вернулся домой с работы и обнаружил, что собака изодрала диван. 

— Что ты помнишь о прошлой ночи? — раздраженно спросил он. 

— До или после того, как я установил Билли и его приятеля? — голос Альбариньо звучал все еще сонно и мягко, но с легкой ноткой веселья. — Я отлично помню, что было до этого, но на обратной пути я, кажется, потерял сознание.

Прошлой ночью все было так: ближе к полуночи Альбариньо наконец завершил свою работу в роли Садовника, после чего отправился в город вместе со своим незавершенным произведением искусства и Эрсталем, который весь день бездельничал, наблюдая за его творческим процессом. 

Альбариньо высадил его рядом с его юридической фирмой, а затем уехал с двумя телами в неизвестном направлении. Он не собирался брать Эрсталя с собой на место преступления, а тот даже не заикнулся об этом. 

По их обоюдному признанию, это было слишком интимно, особенно когда дело доходило до демонстрации результатов работы Садовника. 

Затем Эрсталь поехал к себе домой. Его машина последние несколько дней стояла в арендованном на длительный срок гараже рядом с офисом, без камер и квитанций за парковку, и это был хороший выбор. Он никогда не ходил домой пешком, и было бы странно, если бы камеры рядом с домом зафиксировали бы его пришедшим домой за полночь. 

Он искренне надеялся, что подобная паранойя излишня, но, когда ты серийный убийца, невозможно быть чересчур осторожным. 

Эрсталь решил, что на этом все и закончится: он вернулся к себе, а Альбариньо, скорее всего, после оформления сцены отправится в свою съемную квартиру отсыпаться. Как и в прошлый раз, они сделали все во время короткой встречи, а затем снова разошлись, каждый по своим делам. Но теперь все явно пошло не так, как он ожидал, потому что около четырех утра в его доме объявился незваный гость. 

Альбариньо Бахус стоял у его кровати, шатаясь, словно призрак. Позже Эрсталь убедился, что этот человек после суток без сна все еще смог найти его дом, взломал входной замок, при этом каким-то чудом избежав срабатывания сигнализации, пробормотал что-то невнятное, а затем плюхнулся в его кровать. 

Он заснул так быстро, будто умер. 

В общем, Альбариньо не приехал к дому Эрсталя на внедорожнике с поддельными номерами, не вошел в дом в той одежде, в которой работал с телами, и не принес с собой никаких подозрительных инструментов. Именно этот акт заботы в какой-то мере спас ему жизнь, удержав Пианиста от того, чтобы придушить его ночью или вышвырнуть из постели. 

Выслушав краткое описание событий прошлой ночи, Альбариньо задумчиво пробормотал:

— Я уверен, что вчера избежал всех камер, которые могли бы заснять меня рядом с твоим домом. Хотя у тебя дорогостоящее жилье, все еще есть много слепых зон, и поскольку я наблюдал за твоей квартирой, уверен, что смог бы пробраться сюда даже во сне. 

Эрсталь благоразумно не стал уточнять, что означало это «наблюдал», предполагая, что ему не понравится ответ. 

Затем он спросил:

— Так зачем ты пришел ко мне, рискуя быть пойманным на камеру? Еще и улегся в мою кровать. Разве так поступает убийца-психопат? 

Альбариньо удивленно посмотрел на него, а затем прыснул со смеху. 

— Может, потому что я и правда сделал это неосознанно; или потому что никогда не спал с тобой, и от этого мне немного обидно; или, может, это было проявлением слабости, ведь люди верят, что партнер наиболее открыт и уязвим именно в их постели, и это помогает чувствовать себя спокойнее? — негромко сказал Альбариньо. — Выбери, что тебе больше нравится. 

— Я не могу чувствовать себя спокойно, пока ты болтаешь подобное, — ответил Эрсталь. 

— Но разве ты сам не рассматривал такую возможность? Это на тебя не похоже, — с легкостью парировал Альбариньо. — К тому же, несмотря ни на что, ты все равно спал рядом со мной. 

— А ты думал, я потащу тебя в гостиную или сам уйду спать туда? — язвительно ответил Эрсталь. — Не думаю, что это хорошая идея. 

Альбариньо сонно прикрыл глаза, в постели было так тепло, что ему совсем не хотелось шевелиться. Но он все же задействовал свои медленно работающие мозговые клетки и спросил:

— А что, по-твоему, хорошая идея?

Эрсталь смотрел на него какое-то время, а затем на его лице появилась ухмылка. 

— Вот это. 

Альбариньо проследил за его взглядом и увидел, что запястье его руки, лежавшей под головой, оказалось приковано настоящими металлическими наручниками к изголовью кровати. 

— Думаю, это хорошая идея, она помогает мне чувствовать себя спокойнее, — медленно произнес Эрсталь. 

— Черт.

— Итак, у нас два трупа, насильник и жертва: Энтони Шарп и Уильям Браун, — сказал Бэйтс, глядя на тела и поморщившись.

Полицейские сделали достаточно фотографий, чтобы зафиксировать место преступления, предварительный осмотр тел также был проведен, и теперь криминалисты извлекали цветы из брюшной полости жертвы в надежде найти какие-то зацепки. 

Но, к сожалению, как розу ни назови, ее аромат остается неизменным: сколько бы они ни пытались, на лепестках невозможно было найти отпечатки пальцев Садовника. 

— Конечно, пока мы не получим результаты анализа ДНК, Барт не даст подтверждения, но я уверена, второй покойник — определенно Шарп, — размышляла Ольга.

Барт сейчас со своей группой осматривал прилегающую территорию, Бэйтс посмотрел в его сторону и спросил:

— Но почему? Зачем убивать преступника и жертву вместе? Я думал, убийство преступников — это работа Вестерлендского пианиста. 

Действительно, Воскресного садовника никогда не заботила личность и история его жертв, он убивал всех подряд, от мала до велика, однажды он даже убил шестнадцатилетнюю девушку, прилетевшую из Лос-Анджелеса навестить родственников в Вестерленде. Она пропала менее чем через три часа после прилета, и этому не было никакого логического объяснения, просто ей не повезло столкнуться с ним. 

Но сотворение сцены, основанной на опыте жертвы? Садовник еще никогда не делал ничего подобного. 

Ольга покачала головой:

— Самое странное в этом деле не это, а вот что…

Она протянула руку и указала на горло юноши по имени Билли, из которого уже были извлечены гортензии, и теперь рана пугающе зияла. Проволочный каркас с его тела сняли, шелк убрали, и теперь он лежал обнаженный на земле, ожидая, когда его упакуют в мешок для трупов. 

— Его горло? —спросил сбитый с толку Бэйтс. 

— Да, обычно Садовник просто перерезает горло жертвам и никогда не мучает их, — Ольга пристально смотрела на бледное тело. — На теле жертвы нет других повреждений, так что, скорее всего, он тоже умер от перерезанного горла, но на этот раз Садовник разворотил надрез, а затем украсил его цветами. Раньше он никогда не пытался скрыть подобные раны, и оставлял их напоказ…

— Может, у него просто появилось новое вдохновение? — неуверенно предположил Бэйтс. 

— Возможно, — тихо сказала Ольга, нахмурившись. — Надеюсь, судмедэксперты дадут более подробное заключение об этой ране, и тогда мы сможем понять, почему Садовник сделал это...  

Ее голос внезапно прервался, поскольку Харди стремительно шагал в их сторону. Они слишком хорошо его знали, и, судя по выражению его лица, он что-то обнаружил.

— Ольга, я вдруг кое-что понял! — громко заявил он. — В этом деле есть прорыв! 

— Что? — первым спросил Бэйтс. 

— Уильяму Брауну не было и семнадцати, когда он едва не подвергся сексуальному насилию, и для защиты его конфиденциальности материалы дела были засекречены, обычные люди вообще не могли знать о его отношениях с Шарпом, — торопливо выпалил Харди почти без передышки. — Получается, Садовник знал, что Уильям Браун чуть не стал жертвой насилия со стороны Шарпа, и поэтому устроил место преступления таким образом? Тогда круг подозреваемых значительно сужается…

— Полицейские, участвовавшие в расследовании, некоторые учителя из школы, а также судья, прокурор и присяжные? — предположил Бэйтс, следуя его логике. Неужели дело могло касаться прокурора и присяжных? 

— А также члены группы анонимной поддержки жертв сексуального насилия, — громко сказал Харди. — Мой подчиненный опросил друзей Брауна, оказалось, тот недавно посещал встречи этой группы. Но я думаю, маловероятно, что убийца является членом группы, ведь она анонимная, и Браун не стал бы называть свое настоящее имя, а тем более имя Шарпа. Но для перестраховки я отправлю людей проверить всех членов группы, хотя бы чтобы исключить…

Брови Ольги внезапно нахмурились, она резко повысила голос:

— Группа поддержки? 

Харди с недоумением кивнул:

— Да, встречи проходят каждое воскресенье в маленьком театре… 

И тут они увидели редкое для Ольги проявление эмоций. Она резко выдохнула. 

— Я поняла, — с трудом произнесла она. — Я знаю про эту группу, я рекомендовала ее Алу и Эрсталю. 

— Что?! – воскликнул первый.

— Что ты поняла?! — в унисон выпалил другой, заставив работающих неподалеку криминалистов обернуться.

— Это дело связано с Эрсталем, — сквозь зубы процедила Ольга. — Вот почему одна из жертв оказалась преступником, а мы все знаем, что убийство преступников — это не стиль Садовника, ему на них плевать.

— Может, их участие в группе поддержки просто совпадение? — неуверенно предположил Бэйтс, хотя, судя по его голосу, он и сам в это не верил. — Получается, они оба теперь тоже подозреваемые, но, как сказал Барт, Браун не стал называть бы своего настоящего имени в группе, так что… 

— Нет, говорю вам, это точно связано с Эрсталем, — ответила Ольга, нервно проведя рукой по волосам и откинув их назад, чем напомнила разъяренного льва. — А, может, и с Алом тоже. Сами подумайте, Садовник уже оставлял череп с цветами на столе Эрсталя! А дело Ала и Пианиста наделало много шума. 

Харди сжал переносицу и неторопливо произнес:

—...Получается, это ответ Садовника на дело Пианиста? Чтобы выразить насмешку над насильником? 

— Извращенное сочувствие к жертве. Безусловно, — Ольга прямо смотрела на останки Энтони Шарпа, ее голос был мрачным. — Он сделал это с Шарпом, и готов сделать то же самое с... „другим“ насильником, таков его посыл. И он специально выбрал члена этой группы поддержки, чтобы показать эту сцену тому, кто должен ее увидеть. Тот, кто знал Уильяма Брауна, увидев репортаж в новостях, сразу поймет, что хотел сказать Садовник. 

— Но как Садовник узнал, что Уильям Браун участвовал в той же группе поддержки, что и они? — не удержался Бэйтс, его голос дрожал видимо от какой-то пришедшей ему ужасной мысли. — Он следил за ними? Все это время он был рядом? 

Трое замолчали на несколько секунд, размышляя о такой возможности, атмосфера была крайне тревожной. 

Затем офицер Харди прочистил горло и сухо сказал:

— В любом случае, нам нужно поговорить с ними обоими. Прямо сейчас. 

Примечания автора:

1. О бутылке рислинга «Трокенберенауслезе» от Эгона Мюллера. 

Действие флэшбека происходит в 2001-м году, а вино было произведено в 1990-м. Как уже упоминалось в предыдущих примечаниях, белые вина обычно не имеют потенциала для длительного хранения, но это вино — рислинг, который лучше всего подходит для выдержки среди белых вин. 

У этого вина на самом деле очень длинное полное название: 

Эгон Мюллер - Шарцхоф Шарцхофбергер Рислинг Трокенберенауслезе, Мозель, Германия.  (Egon Müller - Scharzhof Scharzhofberger Riesling Trockenbeerenauslese, Mosel, Deutschland).

Винодельня Эгона Мюллера находится в деревне Вильтинген в регионе Мозель, Германия. Там производятся одни из лучших рислингов в Германии и во всем мире. 

Шарцхоф: виноградник Шарцхоф винодельни Эгона Мюллера — один из немногих виноградников в Германии, где на этикетке указывается только название виноградника, а не деревня (то есть Вильтинген). 

Рислинг: сорт белого винограда, в основном выращиваемый в Германии. 

Трокенберенауслезе: одна из категорий качества рислинга в классификации качественного премиального вин (QmP), вина этой категории производятся из позднего сбора винограда, пораженного благородной гнилью, и они слаще, чем рислинги других категорий. Вина Трокенберенауслезе производятся в очень ограниченных количествах, примерно 200-300 бутылок в год, и виноград собирается вручную. 

Таким образом, это вино происходит из одного из лучших виноградников рислинга в мире, и это одно из самых редких вин этой винодельни... И из-за строгих условий производства, вина Трокенберенауслезе от Эгона Мюллера производятся не каждый год, на рынке, кажется, есть только 13 винтажей, и в 1996 году, когда Чарльз Бахус покупал вино, возможно, на рынке было только три винтажа (на самом деле приобрести их можно только на аукционах). 

(PS: Я проверила, текущая рыночная цена этого вина 1990 года в Китае, составляет почти 130 тысяч юаней). (прим.пер. 1,5 миллиона рублей по состоянию на 2025 год).

Так что, когда коллекционер вин открывает бутылку такого уровня, можно с уверенностью предположить, что что-то определенно пошло не так. 

2. «Юдифь, обезглавливающая Олоферна» Артемизии Джентилески: 

Картина итальянской художницы эпохи барокко Артемизии Джентилески, изображающая библейский сюжет, где Юдифь убивает ассирийского полководца Олоферна, чтобы спасти свой народ. Картина известна своим драматизмом и эмоциональной интенсивностью.

http://bllate.org/book/14913/1420246