Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 36. Змий – 4 ♥

Выражение лица Альбариньо казалось немного удивленным, хотя непонятно, было ли это искренне. Он задумался на несколько секунд, а потом вдруг рассмеялся.

— Не ты ли не так давно обвинял меня в том, что я «усложняю текущую ситуацию»? По-моему, по сравнению с минетом, сейчас все гораздо сложнее. 

Он произносил это, лениво развалившись на диване, положив голову на подлокотник и бесстрашно глядя на Эрсталя, который нависал над ним. В каком-то смысле эта поза говорила о многом: разве хищники подставляют живот равному себе сопернику?

— Думаю, это потому, что нам обоим уже поздно отступать, — спокойно ответил Эрсталь.

— После того, как Вестерлендский пианист напал на главного судмедэксперта? — весело спросил Альбариньо.

— Все ты прекрасно понимаешь, — невозмутимо ответил Эрсталь. 

— Конечно, понимаю, потому что это именно то, чего я добивался, — откровенно признался Альбариньо, намеренно выделяя слова «именно то», чтобы подчеркнуть свою мысль. — Я готов стать двигателем преобразования наших отношений, и мне бы хотелось этого. Мне любопытно, насколько ты готов открыть свою душу перед себе подобным. А что насчет тебя? Как я понимаю, изначально это не входило в твои планы, но теперь, похоже, тебе это тоже нравится.

Они оба понимали, о чем говорил Альбариньо: когда Эрсталь решил навестить его тем дождливым вечером, он точно не планировал превращать дом Альбариньо в место преступления Пианиста. 

Теперь, вспоминая произошедшее, Альбариньо подумал, что, возможно, Эрсталь, просто хотел слегка поиздеваться над ним, двинуть по роже пару раз, может, сказать что-то вроде «все кончено, я больше не играю в твои игры», ведь история с Джонни-убийцей действительно разозлила Эрсталя.

Но в итоге они устроили слишком громкое дело об изнасиловании, которое не только свело с ума всех в Бюро судмедэкспертизы и в полиции, но и кардинально нарушило привычную схему преступлений Пианиста, еще больше усложнив задачу профайлерам.

Как выразился Эрсталь, «ловушка» была полностью спланирована Альбариньо, направлявшем события в нужное ему русло. Грубо говоря, в этом деле об изнасиловании Пианиста просто использовали.

Такой помешанный на контроле тип как Эрсталь, казалось бы, должен был просто проломить башку тому, кто устроил весь этот бардак. Но он этого не сделал. Вместо этого он прижал зачинщика к дивану и на полном серьезе потребовал: “Я хочу снова тебя трахнуть.”

Это явно можно было счесть «пищей для размышлений». 

— Боюсь, если я признаю, что мне это и правда нравится, ты лопнешь от самомнения, — ответил Эрсталь тихим и опасным тоном. Альбариньо заметил, как его зрачки расширились, сжав голубую радужку в тонкое кольцо, отчего его взгляд казался почти нечеловеческим.

— И то правда, — улыбнулся Альбариньо, — сложно сохранять хладнокровие, когда наслаждаешься победой. 

Эрсталь уперся рукой в диван рядом с головой Альбариньо, медленно опускаясь вниз. Несколько аккуратно уложенных гелем светлых прядей упали с его лба. Альбариньо едва не рассмеялся: он представил себе, как этот человек с каменным лицом ходит по своему офису, терпя взгляды сочувствия от тех немногих, кто знал, что он «несчастная жертва Джонни-убийцы».

Эти люди даже не подозревали, какое чудовище скрывается под этой изысканной человеческой оболочкой, и какие грехи он совершил.

Но даже грех можно счесть красотой, ведь как сказал Фридрих Шлегель: «Уродство — это заноза в душе, но также и источник очарования». * 

Эрсталь не знал, о чем думает Альбариньо. Он просто продолжал смотреть на него, пытаясь сдерживать тяжелое дыхание, и спросил:

— А ты все так же хочешь высадить живокость на моем трупе?

— Ты даже не представляешь, как сильно, — тихо ответил Альбариньо, чувствуя, как его голос стал хриплым. — Желание уничтожить тебя столь же огромно, как и желание обладать тобой.

Вероятно, Эрсталь не был удивлен этим ответом, он оскалился в широкой мрачной улыбке и склонился, чтобы поцеловать его.

Впрочем, это был не совсем поцелуй. Эрсталь немилосердно терзал его едва зажившие губы. А когда снова пошла кровь, принялся медленно слизывать ее. Он словно поедал его в замедленной съемке. Альбариньо поморщился от боли, но его пальцы по-прежнему впивались в плечи Эрсталя так сильно, что завтра наверняка появятся синяки.

Альбариньо так и хотелось съязвить: «Как человек, учившийся в медицинском, должен сказать тебе, что это негигиенично», или что-то в этом роде. Но в итоге все его слова были пережеваны и проглочены Эрсталем.

Тот прижал Альбариньо к дивану с такой силой, что весь его вес обрушился на него, не скрывая поднимающегося в теле жара. Альбариньо, задыхаясь, что-то фыркнул между губами Эрсталя, а когда тот наконец немного отстранился, рассмеялся. 

— Ты не представляешь, кажется, я только что доказал, что мой коллега ошибся, — прошептал Альбариньо, ощущая, как его губы стали горячими и скользкими от смеси слюны и крови. — Однажды Томми готов был поспорить, что у Пианиста эректильная дисфункция, и что он возбуждается только когда потрошит внутренности своих жертв.

Эрсталь глянул на Альбариньо так, словно пожалел, что не убил его раньше. Альбариньо продолжал смеяться, пока Эрсталь снова не заткнул его губами, чувствуя, как грудная клетка мужчины все еще вибрирует от смеха.

Он раздраженно просунул руку под рубашку Альбариньо, надавив ему на живот, пока смех не сменился болезненным вдохом. А затем принялся расстегивать пуговицы его рубашки, которая, в отличие от той, что была уничтожена Пианистом дождливой ночью, дожила до лучшего конца, пока вся грудь Альбариньо не оказалась нараспашку.

Кожа действительно вся была исполосована шрамами и струпьями, как и представлял себе Эрсталь. Более мелкие уже высохли, став похожими на нити темных коричневатых бусин, а более глубокие порезы все еще были опухшими и неприглядными, грубо сшитыми нитками, сквозь которые проступала кровь. 

Когда Эрсталь склонился, чтобы провести зубами по этим нитям, Альбариньо вцепился пальцами ему в волосы.

Он не сопротивлялся, даже когда тот затем впился зубами ему в горло. Эрсталь застыл, закусив кожу над пульсирующей веной и чувствуя, как кровь бурлит под его губами. Альбариньо беззаботно подставил шею, медленно лаская пальцами волосы Эрсталя, и с легкой улыбкой тихо пообещал:

— В следующий раз я буду трахать тебя.

Тот не ответил и лишь расстегнул его ремень: пряжка звякнула об пол, а он уже ловко справился с пуговицами на брюках и засунул руку внутрь.

Самый длинный порез, оставленный им, тянулся до паха и теперь был покрыт бинтами, скрывавшими большую часть кожи. Эрсталь, продолжая посасывать шею под кадыком Альбариньо, нащупал его уже напрягшийся член и услышал, как тот тихо вдохнул.

В каком-то смысле, это было впервые, ведь во время нападения Пианиста Альбариньо потерял столько крови, что даже не мог возбудиться, не говоря уже о том, что в прошлый раз Эрсталь даже не расстегнул ни одной пуговицы. Теперь же движения Альбариньо, который под ним извивался и терся, приносили совершенно новые ощущения. Эрсталь касался пальцами его мошонки и нежной кожи бедер, чувствуя у себя над ухом тихое дыхание Альбариньо, который продолжал одной рукой цепляться за его уложенные гелем волосы.

— Мне правда немного любопытно, — хрипло произнес Альбариньо. — Ты из-за личного опыта не хочешь, чтобы кто-то оказался сверху? Или до меня у тебя вообще никого не было?

Эрсталю захотелось заткнуть его, и это желание вылилось в укус на его шее. Альбариньо издал мягкий звук, похожий на вибрацию струны. Но все же продолжал болтать, даже когда помогал Эрсталю стянуть с себя брюки. 

— Но я все равно сделаю это, — прошептал он, пока губы Эрсталя уже скользили вниз вдоль шрамов, уделив особое внимание его соскам. Это заставило Альбариньо на мгновение замолчать. — …Я вскрою тебя пальцами, а потом выебу так глубоко, что ты вспомнишь, как вспарывал тела всех своих жертв, и поймешь, что секс и смерть не так уж сильно отличаются.

Он болезненно зашипел, когда Эрсталь без смазки вошел в него пальцами. 

Ноги Альбариньо задрожали, губы плотно сжались, и Эрсталь вспомнил, какие еще повреждения он нанес ему несколько дней назад. И все же, он жестко произнес:

— Может, заткнешься?

— И не мечтай, Эрсталь, — медленно ответил Альбариньо. Ему явно было больно, но все же в голосе сквозил намек удовольствия. — Тебе придется как следует оттрахать меня, чтобы я заткнулся.

Большая часть этой ночи напоминала нечто горячее и расплавленное, растянутое в нечеткие очертания.

Эрсталь помнил, как его дорогой костюм упал на пол поверх странной одежды Альбариньо, смешавшись в одну кучу; помнил, как Альбариньо вытащил из своего огромного рюкзака, стоявшего у дивана, тюбик смазки, и как насмешливо улыбался, пока жидкость, цветом и текстурой напоминавшая кровь, потекла по его ногам. Помнил эти зеленые, нечеловеческие глаза, с бездонными расширенными зрачками, готовыми поглотить все, словно две черные дыры. Он помнил, как Альбариньо грациозно запрокидывал голову, и пот стекал по его шее, собираясь в углублениях ключиц, словно два волшебных источника из сказок. 

Он издавал тихие вскрики, когда раны на его животе растягивались, его губы покраснели от укусов, а в уголках рта были следы размазанной крови. И все же этот мужчина продолжал улыбаться, даже в моменты между безумием и экстазом, даже перед лицом боли и смерти. Пока Эрсталь крепко держал его за волосы, Альбариньо распутно обвивал его талию ногами, так естественно, словно между их пальцами не таились грех и смерть, словно им удалось скрыть свое желание уничтожить друг друга. 

Альбариньо не стеснялся исторгать из себя горячие стоны и слишком похабные слова, его пальцы оставляли царапины и синяки на плечах Пианиста. А его собственное тело было опутано шрамами, словно испорченный художником холст, на котором длинные поджившие нити переплетались с совсем свежими струпьями.

Чтобы не дать его ранам снова открыться, Эрсталь большую часть времени удерживал его за талию, наблюдая, как мышцы его живота и бедер дрожат от напряжения, но не позволяя ему выгибаться и дергаться. Он прижал его к дивану с такой силой, что Альбариньо некуда было деться, и все же, почему-то он не ощущал себя хозяином в этой любовной игре…

Возможно, из-за ухмылки, все еще таившейся в этих зеленых глазах.

У Эрсталя был некоторый опыт мимолетных связей, но не более того. В конце концов, его сексуальные отклонения не доходили до того, что ему нужно было обязательно убивать, чтобы возбудиться, так что иногда он поддавался своим желаниям. И у него были партнеры — чаще женщины, чем мужчины, дорогие проститутки, случайные знакомые из делового мира. Эрсталь был не из тех, кто флиртует в барах — он выбирал тихих, вежливых, знающих меру.

Так что подобного опыта у него никогда не было. Потому что Альбариньо Бахус был другим, он не был похож на любую другую мягкую кожу и губы, дарующие нежный секс.

Секс с Альбариньо никак нельзя было назвать «нежным». Он был взрывной смесью провокаций, гнева и огня, он дарил Эрсталю ощущения, близкие к моменту убийства и разрушения; он заставлял его чувствовать, как лава течет в костях, пробуждая безумное, мощное желание.

С одной стороны, ему очень хотелось убить и расчленить его, и в момент кульминации он снова хотел было схватить Альбариньо за горло, однако последняя капля здравомыслия остановила его, поскольку скоро Альбариньо встретится с Харди, и ему не следовало оставлять на его шее еще больше следов.

С другой стороны, он хотел сорвать с него эту плотно прилегающую маску и размышлял, удастся ли ему увидеть, как Альбариньо сломается или заплачет. Казалось, эта битва будет бесконечно долгой: у него был скипетр и корона, а его пальцы сжимались вокруг теплой плоти живого Грааля.** Когда он кончил внутри него, послышалось хриплое дыхание Альбариньо, прерывисто срывающееся с его губ.

Эрсталь упал на него, чувствуя, как его кожа еще подрагивает от нахлынувшей страсти, Альбариньо под ним пошевелился и что-то пробормотал. Даже не глядя, Эрсталь мог представить себе эту улыбку.

Слишком уставшие, они продолжали лежать в этой липкой влаге. Прошло много времени, прежде чем Эрсталь перевернулся на спину и соскользнул на последний свободный кусок дивана, закинув одну ногу на Альбариньо.

И в этот момент Пианист посмотрел на него. 

Волосы мужчины были мокрыми от пота, кудрявые, потемневшие от влаги пряди прилипли ко лбу. Его кожа была покрыта еще не исчезнувшими синяками, шею словно сковали ужасные кандалы, а по краям ран расплывались красноватые пятна.

Но нагота не делала его уязвимым. Именно в такие моменты, когда он с такой легкостью обнажал свое тело, можно было разглядеть под его искусной маской нечто по-настоящему жесткое и сильное. Эрсталь вспомнил, как Альбариньо вошел в подвал Эллиота Эванса, его зеленые глаза в тот момент странно поблескивали, напоминая красивые, но бездушные камни.

Даже в этот момент, когда они, казалось бы, так близко лежали на одном диване, Эрсталь ясно осознавал, что рядом с ним лежало нечеловеческое существо. Альбариньо либо никогда не считал других людей себе подобными, либо никогда не видел себя человеком. И что бы из этого ни было истиной, это было очень, очень опасно.

Конечно, он с самого начала должен был понять и осознать это. 

Альбариньо удовлетворенно посмотрел на него и спросил:

 — О чем думаешь?

Эрсталь сделал медленный вдох и выдох, воздух был наполнен послевкусием секса, и он не видел причин лгать.

— Я думаю… — медленно произнес он, и они оба знали, что, когда Эрсталь говорил «я думаю», это почти всегда означало «я уверен». — Если я не убью тебя сейчас, то однажды влюблюсь в тебя. 

На пару секунд повисло молчание, рука Альбариньо беззаботно обвила его талию и теплые пальцы заскользили по влажной от пота коже. Он усмехнулся. 

— Какое опасное озарение, — тихо сказал он все еще хриплым и протяжным голосом, напоминавшим песок, медленно уходящий из-под ног под напором волн. — Так ты собираешься убить меня? Потому что не уверен, что я ищу того же, что и ты, или что я смогу дать тебе то, что ты хочешь?

Эрсталь искоса посмотрел на него: на изгиб его кадыка, на тонкий белый шрам на шее, почти скрытый темно-фиолетовым синяком. Это был шрам, оставленный ножом Эрсталя в ночь, когда он убил Боба Лэндона: шрам был настолько тонким и мелким, что его можно было и не заметить.

И в ту ночь Альбариньо сказал: «Я много чего хочу… Если я начну рассказывать о своих запутанных и нудных мыслях, боюсь, ты заскучаешь.» 

В этом и была проблема: Альбариньо так и не решил, где должно быть место Эрсталя Армалайта. Сблизиться с Вестерлендским пианистом было просто его прихотью, он даже не решил, хочет ли он убить его, сотрудничать с ним или довести его до безумия. Он даже не стеснялся признать, что «желание уничтожить тебя так же велико, как желание обладать тобой».

Страсть Воскресного садовника была такой внезапной, пылкой, способной сжечь все на своем пути, но никто из них не знал, когда этот огонь погаснет, и какой конец их ждет, когда это случится.

Он не воспринимал других как себе подобных, а может, даже не хотел быть подобным кому-либо. Может ли психопат испытывать «чувства»? Это уже другой вопрос.

В конечном итоге, пепел этой страсти мог привести Эрсталя к катастрофическому концу. 

— Я должен убить тебя, — медленно произнес Эрсталь.

— Конечно, твой разум говорит это, — тихо усмехнулся Альбариньо, словно для него «я должен убить тебя» и «я могу влюбиться в тебя» не имели никакой разницы. — Но? Я чувствую, за этой фразой должно быть «но»…

Эрсталь тяжело вздохнул, а Альбариньо спокойно ждал.

— Я никогда не встречал таких, как ты, — со вздохом сказал Эрсталь.

Что же касается масок, в одном Альбариньо был прав: Эрсталь всю жизнь притворялся, скрывался в толпе, и никто не мог его понять. Разумеется, никто и не должен был знать, чем этот адвокат занимается после наступления темноты, и какие грехи он содеял.

Он не оставлял после себя никаких улик, но так легко был разоблачен одним человеком, просто потому, что поднял левую руку, когда в него стреляли. Как такое могло случиться? Иногда Эрсталю казалось, что Альбариньо, как ищейка, учуял что-то темное и зловещее, и это привело его к Пианисту.

Никто и никогда не заглядывал ему под маску, кроме Альбариньо Бахуса.

Я никогда не встречал таких, как ты.

Если я не убью тебя сейчас, то однажды влюблюсь в тебя. 

В этом и заключалась проблема.

Альбариньо хмыкнул и неуклюже попытался устроиться поудобнее. Он пару мгновений помолчал, а затем странным образом сменил тему:

— Эрсталь, смотри, хозяин квартиры наклеил на потолок флуоресцентные наклейки с созвездиями.

Этот поворот застал его врасплох, но, да: на потолке красовались выцветшие наклейки, изображающие зеленоватые светящиеся звезды, соединенные тонкими линиями.

В гостиной горел торшер, так что звезды светились тусклым светом только там, куда не доходил теплый желтый свет.

— Кажется, это звездное небо Южного полушария, — продолжил Альбариньо. — Смотри, вон тот крестик, — он указал на созвездие в самом углу потолка, — это Южный Крест, самое маленькое созвездие на небе, его не видно в большей части Северного полушария.

Разглядывание наклеек со звездами на пожелтевшем потолке казалось Эрсталю слишком странным занятием, и он нахмурился:

— Альбариньо… 

Но тот, как обычно, не собирался останавливаться, его голос был все таким же спокойным, а пальцы слегка водили по воздуху:

— Видимая часть Южного Креста состоит из четырех ярких звезд, самая яркая из них называется Гакрукс, это тринадцатая по яркости звезда на небе, португальцы называют ее «Звездой Магеллана». — Он сделал небольшую паузу. — Но на самом деле это две звезды, двойная система, которую невозможно различить из-за их близкого расположения. — Его голос звучал тихо и задумчиво. — Две звезды, вращающиеся вокруг общего центра масс. Они кажутся нам такими яркими, потому что их свет сливается воедино. 

— Альбариньо, — тихо прервал его Эрсталь, устав от этого. — Мне начинает надоедать твоя бесконечная любовь к метафорам.

Альбариньо отвел глаза от наклеек со звездами и повернулся к Эрсталю, его взгляд был спокойным, темным и непроницаемым.

— Нет, — улыбнулся он и пообещал. — Я знаю, что тебе это никогда не надоест.

От переводчика:

* Точной цитаты этой фразы найти не удалось, но Шлегель в "Атенейских фрагментах" часто говорил о противоречиях и единстве противоположностей, включая красоту и уродство. Например, он писал о том, что в искусстве даже уродство может быть преображено в нечто прекрасное, если оно выражает глубокие истины или эмоции.

** Так как автор не дает к этой метафоре никаких пояснений, здесь приведу немного моих размышлений: Священный Грааль в литературе и мифологии часто ассоциируется с чем-то недостижимым и идеальным. В данном контексте "живой Грааль" может быть метафорой души или внутреннего мира Альбариньо, который Эрсталь желает постичь или "овладеть" им. В то же время, ему кажется, что в этом противостоянии он обладает некоторыми символами власти, “скипетром и короной”. Но на самом деле, всем уже понятно, кто тут главный :)

http://bllate.org/book/14913/1372960