Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 31. Леда и лебедь – 2 ♥

Рука Эрсталя все еще крепко сжимала ворот рубашки Альбариньо, и ему почудилось, будто бурлящая в его пальцах кровь, воспламенилась. В то же время он ощущал, как эти пальцы медленно выжимают кровь Альбариньо из тонкой ткани.

А тот просто продолжал смотреть на него с дурманящей растерянностью во взгляде. Альбариньо заморгал, и на его лице появилось слабое подобие улыбки. Он медленно облизал кровь с губ и тихо зашипел, задев рассеченную кожу.

Капля крови просочилась с края раны, красная, словно зерно граната Аида, и сорвалась в пустоту.

А в следующую секунду каким-то образом губы Эрсталя уже впились в рот Альбариньо, его зубы сжали теплую плоть, высасывая кровь из открытой раны.

Альбариньо издал тихий стон со смесью искреннего удивления и притворной усмешки. Его пальцы, обхватывающие запястье Эрсталя, разжались и вместо этого вцепились в одежду на его плече.

Разделить постель с одним из самых опасных известных тебе людей — явно не лучшая идея. Лишь немногим лучше идеи разделить ее с самим офицером Бартом Харди.

В общем, когда Эрсталь прижал Альбариньо к стене и слизал кровь с его губ, он почувствовал, что этот психопат Бахус уже успел возбудиться, и твердая выпуклость уперлась в его бедро.

— Как скучно ставить меня на место твоих предыдущих жертв, особенно когда ты признал, что мы разные, — прошептал Альбариньо в губы Эрсталя. Его тон колебался где-то между абсолютным спокойствием и полным безумием. — Но раз так, разбери меня на части, собери заново, заклейми и выставь перед ними, и, может, тогда ты…

Его голос оборвался.

Хотя Альбариньо и не пытался сопротивляться, Эрсталь одной рукой сжал его шею, приложив больше силы, чем требовалось, тщательно контролируя количество вдыхаемого воздуха и неизбежно оставляя синяки на коже.

От прикушенной губы он перешел к испачканному кровью уголку рта, но тут на его подбородке внезапно оказалась ладонь Альбариньо.

Ранее Альбариньо безуспешно пытался вытереть этой рукой кровь со своей щеки, и теперь его пальцы оставили темно-красные следы на коже Эрсталя. Когда он заговорил, Эрсталь ощутил вибрацию его голосовых связок под своей ладонью.

 — Эй, — прохрипел Альбариньо с пьянящей улыбкой на лице. — Осторожнее, не оставляй следы ДНК.

Эрсталь уставился на него.

В глазах Альбариньо вспыхнули искорки, и в отблесках пламени на его лице все еще играла странная улыбка:

— Иначе, когда ты разделаешь меня на куски и покажешь полиции, они найдут тебя.

И клювом проникал в нее самозабвенно, наслаждаясь девой,

Прижав к груди своей могучей красоту земную, влагой истекая,

Он перси юные искал собой и клювом, и нашел, нащупал плеву,

И обессилев от эмоций нежных, стал ласкать все прелести ее и рая.

С глухим ударом затылка о деревянную поверхность Альбариньо оказался прижат к полу. Его волосы были влажными от еще не спекшейся крови, а пульсирующая боль свидетельствовала о том, что кожа головы где-то рассечена.

Он прошипел, задыхаясь от смеха:

— Ты же не хочешь довести жертву до сотрясения мозга, а потом медленно убивать ее, пока она будет без конца блевать. Это не достойно Пианиста.

 — Похоже, тебе не составило труда поставить себя на место жертвы, — заметил Эрсталь, запустив ладонь под рубашку Альбариньо и коснувшись его живота. Тот слегка вздрогнул от холода его пальцев.

В общем-то Альбариньо лежал хоть и неудобно, но спокойно: половина его тела была освещена пламенем еще не совсем угасшего камина, а другая находилась в тени, время от времени освещаемая вспышками молний за окном.

Дождь все не прекращался, и если бы Эллиот Эванс не был мертв, Эрсталь, скорее всего, стал бы трупом после этого дождя.

— Почему бы и нет? Мне правда интересно, как ты поступишь, — спокойно ответил Альбариньо. — Когда ты сталкиваешься с ситуацией, совершенно отличной от прежних, часто проявляется совершенно новый уровень силы, и в такие моменты… — Он слегка понизил голос. — Я начинаю думать, что твоя жизнь важнее, чем просто украсить твое тело дельфиниумом.

Эрсталь замер, прекратив расстегивать пуговицы на рубашке Альбариньо. Продолжая сидеть на его ногах, он достал из кармана пару латексных перчаток и принялся медленно их надевать. В этот момент ярость в его голосе, казалось, поутихла, сменившись холодной уверенностью:

 — Значит, ты нашел Джонни-убийцу только для того, чтобы посмотреть, как я его убью?

 — Вынужден признать, — улыбнулся Альбариньо, — процесс совершения тобой убийства гораздо прекраснее, чем те скучные экспонаты, которые ты создаешь. Забирая чью-то жизнь, ты выглядишь поистине восхитительно.

Эрсталь надел латексные перчатки, а затем достал из кармана моток стальной проволоки. Он прижал руки Альбариньо у него над головой и туго связал запястья.

 — Фортепианная струна? Ты серьезно? — с интересом спросил Альбариньо.

 — Я не собираюсь тебя подвешивать, если ты об этом, — ответил Эрсталь. Какая-то часть его сознания понимала, что Альбариньо даже не собирался сопротивляться. Но, с одной стороны, он не хотел рисковать, а с другой — каждый этап должен быть выполнен с точностью.

 — Если ты так свяжешь человека, рано или поздно это приведет к некрозу конечностей, поверь мне, я доктор, — предупредил Альбариньо.

Эрсталь усмехнулся:

— Почему-то ты не вспомнил об этом, когда увидел, как Джонни-убийца связывает людей.

Альбариньо что-то невнятно пробормотал, вероятно, посетовав на его злопамятность. Однако он быстро заткнулся, когда Эрсталь вытащил из-за пояса нож. Лезвие блеснуло в темноте холодным светом, и отблеск на мгновение отразился в глазах лежавшего мужчины.

На мгновение Альбариньо затаил дыхание. Даже если он и был психопатом, это было вполне естественной реакцией. В его глазах все еще светился интерес, как у студента, решающего сложную задачу, но его тело инстинктивно напряглось, и это было самой явным проявлением эмоций, которое Эрсталь когда-либо видел у него.

Когда Пианист держал нож в левой руке, как сейчас, его движения были более ловкими. Альбариньо вдруг осознал, какой потерей для зрителей было то, что в подвале Эллиота он убил того человека, держа нож в правой руке. Ловким движением кончика ножа Эрсталь срезал верхнюю пуговицу на рубашке Альбариньо.

Металлическая пуговица со звоном укатилась в темноту, и Эрсталь тихо произнес:

 — Ты восхищаешься моими убийствами, даже если цель — это ты.

— Даже если цель — это я, — голос Альбариньо был слегка прерывистым, поскольку Эрсталь все еще удерживал руку на его шее. — Хотя я сомневаюсь, что ты в самом деле сделаешь это. Твои жертвы заканчивают так, потому что, по твоему мнению, они не заслуживают твоего уважения.

Последние слова растянулись в тихий стон боли, когда Эрсталь отпустил шею Альбариньо и правой рукой надавил ему на грудь. Острие ножа двинулось вниз от места, где была срезана пуговица, легко рассекло ткань рубашки и слегка вонзилось в кожу, оставляя длинный порез.

Начиная от самой груди и до линии ребер порез был поверхностным, лишь тонкая царапина, но по мере движения лезвия рана углублялась, и там, где нож был извлечен из плоти, глубина составляла уже около сантиметра.

Такой разрез затрагивал лишь кожу, жировой слой и капилляры, рана была не смертельной, но множественные нервные окончания уже исправно передавали мозгу болевые импульсы.

Эрсталь чувствовал, как мягкая кожа на животе Альбариньо судорожно дрожит под его пальцами, а кровь уже начала просачиваться из-под ткани, словно пролитая краска.

Кончиком ножа он поддел намокшую и отяжелевшую от крови надрезанную ткань, и она, скомкавшись, распалась по обе стороны, издав хлюпающий звук. Теперь Эрсталь мог видеть порез, протянувшийся по озаренной теплым оранжевым свечением камина коже. Края пореза уже начали краснеть и опухать, а кровь, непрерывно сочащаяся из-под кожи, в свете пламени казалась почти черной, насыщенной и густой.

Голос Альбариньо был низким и слегка дрожал:

 — Эрсталь…

 — Потрясающе, — тихо произнес тот.

Сердце Альбариньо билось под его пальцами сильно и ровно, несмотря на боль и угрожающий ему нож, и этому можно было позавидовать. Эрсталь чувствовал, как в этой груди рождается низкий, похожий на смешок, звук, который тут же превратился в прерывистый вдох от очередного движения ножа.

Именно так Эрсталь разрезал одежду Альбариньо на куски, снимая ее с него полоска за полоской, и в то же время тонкие порезы, словно паутина, покрывали его кожу. Большинство из них были поверхностными, лишь тонкие нити крови, выступающие по краям, напоминали коралловые ожерелья, и в последствии они даже не потребуют наложения швов.

Но эти алые линии обвивали его тонкой сетью, оставляя на коже постепенно набухающие красные полосы, легкое жжение и острую, колющую боль.

Эрсталь чувствовал, как тело под его контролем извивается и слабо сопротивляется, а раны кровоточат при каждом движении Альбариньо. Когда рука Эрсталя скользнула по его груди, кровь размазалась по коже смесью охры и темно-красного на холсте художника.

Альбариньо лежал под ним, связанный и обнаженный, и выглядел почти покорным. В каком-то смысле эта сцена была полна иронии: его кожа была испещрена порезами, и залита свежей, полузасохшей кровью, его член уже обмяк от боли, но в его слегка затуманенных зеленых глазах все плясали огоньки, которые говорили, что именно с его дозволения все так случилось.

Это был сияющий взгляд победителя.

Несмотря на боль, которую причинял ему Эрсталь прикосновениями к порезам, Садовник даже умудрился предусмотрительно заметить:

— Коробка с презервативами в шкафу у стены.

Его голос прозвучал почти нежно даже сквозь прерывистое болезненное дыхание, будто бы Эрсталь прямо сейчас не выжимал кровь из глубокой раны на его боку.

И именно по пути к этой коробке Эрсталь по-настоящему ощутил вкус иронии от того, что Альбариньо все еще продолжал воплощать стратегию «не оставлять никаких следов ДНК». Дурная привычка Воскресного садовника пытаться растянуть игру до бесконечности.

Эрсталь осторожно открыл ящик, стараясь не оставить кровавых следов от перчаток. Последнее, что нужно увидеть криминалистам на месте преступления — это как Вестерлендский пианист оставил кровавый след на коробке с презервативами.

Коробка была уже вскрыта, но ее содержимое осталось нетронутым, что, по правде говоря, было неудивительно. Эрсталь не мог представить, чтобы Альбариньо приводил кого-то из своих случайных партнеров в этот дом. Он без сомнения был тем, кто оставался на ночь у других. Это можно было понять даже по убранству его дома: это была территория Альбариньо, и ему очень не нравилось, когда на нее забредают незваные койоты.

Тем не менее, само по себе появление этой коробки здесь уже было парадоксальным.

Эрсталь не хотел слишком глубоко задумываться над этим, по крайней мере, не сегодня. Вернувшись, он увидел Альбариньо, лежащего на полу и окутанного сумраком дождливой ночи за окном. Его грудь тяжело вздымалась, а тело было залито кровью.

Огонь в камине почти погас, лишь несколько оранжевых искр тлели среди черных углей. Без этого света кожа Альбариньо казалась мертвенно бледной, а ночное зрение Эрсталя было достаточно острым, чтобы разглядеть опухшие, изгибающиеся порезы, покрывавшие его кожу черной сетью.

Наконец Эрсталь опустился на колени рядом с ним, приподнял его ногу, согнув в колене, обмакнул пальцы в стекающую кровь и проник в его промежность. Нога Альбариньо судорожно задрожала, его голос дрогнул от внезапной боли, но все же не стал от этого менее дерзким.

— Я думал, ты сочтешь ношение перчаток недостаточно интимным, — с трудом произнес он.

— Когда все вокруг в крови, надеть перчатки — неплохая идея, — возразил Эрсталь.

 — В самом деле? Я уверен, что ты не надевал перчатки, когда потрошил внутренности своих жертв. Иначе какой смысл, если под слоем латекса невозможно ощутить их телесный жар? — Альбариньо фыркнул, и в его тоне смешались возбуждение и боль.

 — Потому что потом я убирал все кровавые отпечатки с их тел, — Эрсталь грубо ввел два пальца, чувствуя, как сжимается вокруг них кольцо мышц. — Но сегодня я этого делать не собираюсь.

Альбариньо, задыхаясь, тихо рассмеялся:

— Потому что это нарушит эстетику?

Эрсталь ничего ответил, но они оба знали, что Альбариньо прав.

Затем наступила долгая тишина: легкий стук ножа, отложенного на пол, шорох ткани, тихий звук расстегивающейся молнии, хруст разрываемой пластиковой упаковки — все это неумолимо говорило о том, что вот-вот произойдет.

А затем разгоряченный орган уперся во внутреннюю часть его бедра, потираясь об отверстие, уже влажное и липкое от его собственной крови.

Альбариньо заглянул ему в глаза. Взгляд Эрсталя казался почти мучительным, словно его терзали сомнения, почему он до сих пор не вспорол этому человеку живот.

От этого Альбариньо захотелось рассмеяться, но он не был уверен, остались ли у него на это силы. Он с трудом поднял ногу, обвив ею талию Эрсталя, и каждое движение отзывалось болью во всем теле. Он уже мог себе представить ужасную картину, как медленно будут заживать эти раны.

Хотя он не был мазохистом и не мог как следует возбудиться в такой ситуации, ему все же удалось обхватить ногой талию Эрсталя и с почти развратной грацией начать двигать бедрами, прижавшись к его промежности. Это заставило того издать хриплый стон, и Альбариньо уступил инициативу, позволив Эрсталю грубо войти в него. Сложно было сказать, что причиняло больше боли: недостаточно подготовленная нижняя часть тела или кровоточащие порезы на теле. Эрсталь приподнял его ногу, почти согнув тело Альбариньо пополам, и эти движения выдавили из ран еще больше крови, стекающей на пол.

Его бедра безжалостно бились о кожу Альбариньо, а пальцы снова сомкнулись на его шее, впиваясь окровавленными кончиками в кожу. От непрекращающейся боли к горлу Альбариньо подступила тошнота, и когда он рефлекторно попытался увернуться, Эрсталь лишь сильнее сжал его шею, пригвоздив к полу и словно раскрывая раковину моллюска.

Происходящее нельзя было описать словом «хорошо», даже по меркам Воскресного садовника, но это был почти вкус победы, ибо в глазах Эрсталя Армалайта было нечто, скрывавшееся под тяжелой свинцовой маской, а теперь вытекавшее наружу сквозь неизбежные трещины.

Это была сама сущность зверя — истинная, порочная, со сладковатым привкусом металла.

Пальцы Альбариньо слабо заскребли по полу, когда Эрсталь снова нащупал рядом нож, и его хватка на рукояти казалась даже изящной.

Он резко вошел в него, и нож вонзился в кожу — глубже, чем до этого, вырвав хриплый стон из горла Альбариньо. Его сфинктер судорожно сжался от боли, заставив Эрсталя тихо выругаться. Это было похоже на то, как горячий нож вонзается в масло, а его размягченные края пузырятся и сочатся кровью.

Этот порез был сдержанным, продуманным, начинался под ребрами и уходил вниз длинной линией, с точностью остановившись в определенной точке на животе.

 — Похоже, ты в самом деле решил поставить клеймо, — прошептал Альбариньо, его речь была невнятной то ли от чрезмерной боли, то ли потери крови.

 — Верно, — ответил Эрсталь, разглядывая мокрые от пота и крови локоны его волос, прилипшие к бледному лбу.

— Тогда ”психопат" - слишком длинное слово.

Казалось, Альбариньо издал легкий смешок, но его била дрожь. Когда его грудь вздымалась, из краев ран продолжала сочиться свежая кровь.

Эрсталь знал, что эти порезы останутся с ним надолго. Боль, которую он будет испытывать каждый раз, делая слишком резкое движение, станет постоянным напоминанием об их присутствии. При должном уходе большинство из них успешно заживут, и только некоторые, самые глубокие, оставят тонкие шрамы цвета слоновой кости.

Как те, что он собирался сейчас оставить на животе Альбариньо – они станут, по его собственному выражению, «клеймом».

Поэтому Эрсталь продолжил медленно трахать его, одновременно приступив ко второму надрезу.

http://bllate.org/book/14913/1354047