Готовый перевод The Elder Brother Has Ordered / Старший Брат приказал: Глава 2 Убирайся отсюда

На этот вопрос не требовалось ответа.

Небеса знают, земля знает, он знает — и Линь Шуансюй тоже знает.

В ту ночь, когда Хэ Юньчэну исполнилось семнадцать, звёзды дрожали в чёрной глубине озера. Кто-то, опьянённый вином и собственными чувствами, потерял контроль и увёл юного генерала на лодку, что качалась среди безмолвной воды. В безлюдной тишине, где не было свидетелей, он отбросил все условности и впервые коснулся его губ.

Кто это был, кто схватил его за ворот и, задыхаясь от страсти, потребовал ответа:

«Скажи, разве я не самый дорогой тебе человек на свете?»

Тогда Хэ Юньчэн был ещё слишком юн, горяч и неловок. Перед человеком, которым он восхищался с самого детства, он и вправду не знал, что сказать. А крепкое вино обострило чувства и унесло прочь остатки разума. Линь Шуансюй, не дождавшись ответа, вспыхнул яростью, как огонь на ветру, бушевал так, что лодка под ними заходила ходуном и, казалось, вот-вот перевернётся в озёрные тёмные воды.

И только после клятвы — той самой, что Хэ Юньчэн дал под россыпью звёзд: «В этой жизни и во всех последующих лишь ты один останешься в моём сердце» — только тогда Линь Шуансюй успокоился.

Хэ Юньчэн и в самом деле хотел хранить данное слово.

Но ночь растворилась, и рассвет стёр её следы. Наутро Линь Шуансюй, казалось, ничего не помнил. Его взгляд был холоден, как лёд, слова сдержанны и ровны, будто всё случившееся было лишь сном, причудой, туманом, рассеянным утренним светом.

Хэ Юньчэн смотрел на него и не верил глазам.

Может быть, он ошибся? Может, это он сам был пьян?

Ах, Линь Шуансюй… ты так жестоко умеешь шутить.

Пламя камина вернуло его в настоящее. Поленья тихо трещали, озаряя комнату золотыми отсветами, и в этой теплоте горькие воспоминания казались ещё острее.

Кто из них первый перешёл черту? Кто первый коснулся запретного?

Хэ Юньчэн спрашивал вновь, но Линь Шуансюй упрямо молчал, не давая никакого ответа.

И в самом деле — разве нужны объяснения?

Столько лет они прожили рядом, в зыбком равновесии.

Хэ Юньчэн никогда не искал объяснений. Всё, что он хотел, — беречь то, что однажды было отдано ему, пусть даже только в ночи, под звёздами, на качающейся лодке посреди тёмного озера.

Хэ Юньчэн подошёл к печи. Тёплое пламя трепетало, и он протянул к нему окоченевшие руки, будто пытаясь согреть не только тело, но и сердце. Его голос звучал ровно, но в нём пряталась усталость:

— Ладно… это моя вина. У меня слишком длинный язык, не следовало бросать такие слова. Если шаочжу всё ещё считает наказание недостаточным, я готов и дальше стоять на коленях перед тобой. Только… не сердись.

Линь Шуансюй долго хранил молчание. Тишину нарушал лишь потрескивающий огонь, пока он наконец не заговорил снова — прямо, без обходных фраз:

— Перед смертью учитель не раз упоминал о твоём браке. Если я не выполню его просьбу, то не имею права оставаться в поместье генерала.

Эти слова звучали как приговор. Сурово. Безжалостно.

Хэ Юньчэн склонил голову, но в его глазах не было покорности. Всё внутри него отталкивало этот разговор. Ему были безразличны и отцовские заветы, и императорские приказы, и чужие ожидания. Он смотрел только на Линь Шуансюя.

— Так что? — настаивал Линь Шуансюй. — Ты согласишься на этот брак или нет?

Хэ Юньчэн устало выдохнул. Ему надоело раз за разом повторять одно и то же.

Он не был человеком мягким и покладистым. Всё его терпение он тратил исключительно на Линь Шуансюя. Ему хватало сил сносить его вспышки и насмешки, но постоянные напоминания о браке с другой женщиной вызывали в нём раздражение, словно медленно раскалённый нож.

— Ты знаешь, твою холодность я мог сносить, твои упрёки — тоже. Но каждый раз, когда ты толкаешь меня к браку… это ранит.

Он поднял глаза, и в них вспыхнуло то, что он так долго скрывал.

— Я не отказываюсь от брака, — произнёс он негромко. — Но как я могу решиться, если всё это время в моём сердце живёт лишь один образ?

— Что ты имеешь в виду? — в голосе Линь Шуансюя звенело напряжение.

Хэ Юньчэн криво усмехнулся.

— Шуансюй, не прикидывайся простаком. Ты знаешь меня лучше всех. Я не подчиняюсь давлению. Чем сильнее ты меня принуждаешь, тем меньше я хочу слушать.

— Тогда чего же ты хочешь?

Хэ Юньчэн шагнул вперёд. Свет камина скользнул по его лицу, отбрасывая золотые отблески. Он наклонился, и их взгляды встретились на опасно близком расстоянии. В его глазах не было ни тени сомнения, только прямота и вызов.

Он тихо, но отчётливо произнёс:

— Я не жадный. Дай мне ещё хоть раз вкусить той сладости… и после этого требуй от меня всё, что пожелаешь.

Все эти годы они жили так, будто ничего не случилось, обманывая и себя, и друг друга. Линь Шуансюй владел этим искусством лучше всех — холодное лицо, ровный голос, привычка скрывать самые острые чувства под маской равнодушия.

Но Хэ Юньчэн устал. Ему надоело изображать молчаливое согласие. Раз уж слова были сказаны, он хотел быть честным до конца.

Заложив руки за спину, он приподнял бровь с нарочитым высокомерием и глухо спросил:

— Готов ли ты это принять?

Щёки Линь Шуансюя заметно изменили цвет: сперва побледнели, затем налились жарким румянцем — то ли от стыда, то ли от гнева.

— Как ты можешь быть таким упрямым… — пробормотал он, но голос дрогнул, выдав неуверенность.

Какие упрёки он мог бросать в его сторону? В глубине души он ясно понимал: неправ был именно он.

Хэ Юньчэн наклонил голову набок и посмотрел на него почти лениво, без спора и без оправданий.

— Если ты не можешь согласиться, — сказал он тихо, но твёрдо, — тогда больше не говори со мной о браке. Я тоже не соглашусь.

С его лица исчезла показная легкомысленность. Взгляд стал серьёзным, а голос — решительным:

— Сегодня шаочжу достаточно наказал меня. У меня есть дела в лагере. Я ухожу.

Он резко обернулся и толкнул дверь. В комнату ворвался холодный ветер, закружил снежную пыль и окутал его фигуру, словно унося вместе с ним последнее тепло.

Хэ Юньчэн сделал несколько шагов, но замедлил ход и всё же обернулся. Его взгляд невольно скользнул к Линь Шуансю.

Обычно, когда тот уходил в лагерь, Линь Шуансюй — сдержанно, без лишних слов — всё же напоминал: «Не забывай вовремя есть. Береги здоровье.» Эти мелочи были как невидимые нити, связывавшие их.

Но сегодня — ничего. Лишь холодная спина и застывшее молчание. Он стоял, нахмурившись, злой и упрямый, и в этом упрямстве было что-то невыносимо трогательное.

Что мне с тобой делать, Шуансюй…

Хэ Юньчэн тяжело вздохнул. В конце концов, он смирился, собрал остатки терпения и открыл рот:

— Ты…

Он хотел сказать что-то простое, лёгкое, чтобы разрядить обстановку, чтобы в его глазах исчезла эта обида. Но не успел.

— Убирайся. Быстро, — резко бросил Линь Шуансюй, не оборачиваясь.

— …?

Уголки губ Хэ Юньчэна дёрнулись. Он мог бы рассердиться, но только безнадёжно улыбнулся, беспомощно развёл руками и кивнул:

— Хорошо, хорошо.

И, не обращая внимания на снежный вихрь и пронизывающий ветер, он вышел из особняка генерала, словно унося с собой тепло печи и всё несказанное.

Ночью с небес тихо осыпался иней, покрывая землю тонкой серебристой пеленой. В глубине особняка, в холодном Зале предков, царила тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием фитилей лампад.

Линь Шуансюй, облачённый в белоснежные одежды, стоял на коленях перед табличкой духа учителя. Его фигура, одинокая и прямая, словно сливалась с бледным светом, что проникал сквозь щели окон.

— Учитель, — его голос звучал глухо, сдавленно, — пятнадцать лет я неправильно принимал вашу доброту. Я ошибался… и своими поступками сбил Юньчэна с пути.

Днём он заставил Хэ Юньчэна стоять на коленях два часа, строго, будто по справедливости. Но ночью сам опустился на колени — и простоял так до самого рассвета, неподвижный, как тень, словно пытаясь искупить вину перед тем, кто давно уже покоился в мире ином.

И лишь холодный иней, что ложился на землю за стенами зала, был свидетелем его молчаливого раскаяния.

***

Военный лагерь за городской стеной тонул в белизне. Снег здесь ложился особенно густо, и только топот сапог да звон оружия нарушали тишину.

С самого детства они были рядом, и никто не знал Линь Шуансюя так, как Хэ Юньчэн.

Когда они впервые встретились, Шуансюю было всего двенадцать или тринадцать лет. Но даже тогда мальчик держался так, будто на его плечах уже лежала ответственность целого рода. Серьёзный, строгий, с бескомпромиссным взглядом. Всё у него было по правилам — каждое слово, каждый шаг.

Ошибки он не прощал — ни себе, ни другим. Поэтому Хэ Юньчэн никогда не осмеливался провоцировать его: ни в детстве, ни позже.

Этот раз стал исключением. На сей раз он действительно довёл его до гнева.

И Хэ Юньчэн знал: с характером Шуансюя тот не остынет ни за десять дней, ни за полмесяца.

Потому он и не спешил возвращаться в особняк. После того разговора он оставался в лагере, скрываясь за делами и строевыми занятиями.

Несколько дней кряду шёл снег, но сегодня небо сжалилось и впервые показало бледное зимнее солнце. На плацу свистел ледяной ветер, солдаты громко выкрикивали команды, стальные клинки отражали солнечные лучи.

Хэ Юньчэн стоял на помосте, его фигура возвышалась над плацем. Величественный облик генерала должен был вселять уверенность в войско, но на его лице лежала тень — едва уловимая, словно тучи, застывшие за горизонтом.

— Генерал, — негромко напомнил советник, приблизившись, — срок почти истёк. Дворец ждёт вашего ответа.

Говоривший был Го Яо — старый военный советник, верный слуга семьи Хэ, ещё со времён его отца.

И именно этот вопрос не давал Хэ Юньчэну покоя.

Год назад варвары на северной границе подняли мятеж. Хэ Юньчэн сам возглавил войско, и три долгих месяца земля сотрясалась от непрерывных сражений. Наконец, он одержал победу и вернулся с триумфом. Двор щедро наградил его, даровав почести и имя генерала, усмирившего врагов.

Но слава редко бывает безмятежной. Не прошло и полугода, как во дворце поднялись недобрые голоса: слишком велика военная сила в руках одного человека, слишком много солдат под его командованием.

Император был молод, робок, и, едва взойдя на престол, попал в сети придворных интриг. Его власть держалась на тонкой нити, которую вертел в руках главный евнух Управления церемоний — Ли Юйлян. Именно он месяц назад отправил в военный лагерь семьи Хэ указ, прикрытый красивыми словами о «заботе о народе».

В документе говорилось: поскольку война окончена, надобности в столь большом войске больше нет. Следует распустить половину армии — пятьдесят тысяч солдат — по домам, вернуть их в земледельческие реестры и призвать вновь лишь тогда, когда возникнет новая угроза.

Чистейшая нелепица.

Военная мощь — это основа государства. Как можно разрушить её одним росчерком пера?

Варвары Янь и Чжао хоть и отступили, но их жадные взгляды по-прежнему устремлены к границе. Стоит им оправиться от поражения — и они снова двинутся на юг. Если же гарнизон окажется слабым, первые удары примут на себя приграничные города. Они будут сожжены и разграблены — за ошибки евнухов расплатятся простые люди.

Даже в эпоху мира и изобилия соединение солдата и крестьянина было отчаянной мерой слабой державы. На бумаге это выглядело разумно: пахать в мирное время, брать в руки оружие во время войны. Но что сделает такой «ополченец» против железной кавалерии варваров? История знает ответ: хаос, поражения, кровь. Если бы эти люди читали летописи, они вспомнили бы катастрофу при прежней династии и не решились бы повторить её.

Но Ли Юйляна заботили не летописи и не судьба страны. Его интересовала лишь власть.

Однажды он даже попытался склонить Хэ Юньчэна на свою сторону. Но генерал не удостоил его и взгляда. С тех пор евнух затаил злобу — и теперь решил бить в самое сердце: лишить его силы, распылить армию, унизить.

Посмотрим, — будто говорил он между строк, — чем ты останешься, когда у тебя отнимут солдат. На что тогда ты осмелишься рассчитывать, гордый генерал?

http://bllate.org/book/14875/1322779