Готовый перевод Zhao Qin Mu Chu / Утром - с Цинь, вечером - с Чу: Глава 6

Мэн Ханьи ушел сам.

Как только тело старого Маркиза предали земле, он исчез. Обитатели поместья знали лишь, что перед этим он искал встречи с Чу Юем. Они провели вдвоем в комнате целый час, после чего Мэн Ханьи покинул дом навсегда.

Цинь Чжэн, обезумев от горя, перевернул весь Пекин вверх дном, готовый «разрыть землю на три чи вглубь»(1). Но поиски были тщетны; стража у ворот лишь подтвердила: человек, похожий по описанию, покинул город.

Уход Мэн Ханьи стал той самой последней соломинкой, что переломила хребет верблюду. Цинь Чжэн окончательно сорвался в бездну, откуда нет возврата(2).

Он пускал в ход любые средства, даже приставлял меч к горлу Чу Юя, требуя ответа: почему Мэн Ханьи ушел?

Чу Юй, не моргнув глазом, бросал в ответ с легким пренебрежением:

 — И для чего Маркиз хотел его оставить? Сделать наложницей? А почему он ушел — неужели в глубине души Маркиз сам этого не понимает?

Слова Чу Юя всегда обладали этим свойством: они в пыль растирали последние крохи самообмана, вытаскивали на свет божий самую потаенную тьму и малодушные надежды, не оставляя человеку места, где можно было бы укрыться(3).

Цинь Чжэн понимал: в тот миг, когда он согласился на брак с Чу Юем, он утратил право обладать Мэн Ханьи.

Мэн Ханьи был подобен хрупкому бамбуку — изящному, но гордому(4). Он болезненно воспринимал свое низкое происхождение и каждый шаг рядом с Цинь Чжэном делал с трепетом, в постоянном страхе... Тонкий лед под его ногами окончательно треснул с приходом Чу Юя. Его уход был последним актом сохранения достоинства для всех троих.

Но Цинь Чжэн не желал принимать этот исход. Он не желал мириться с судьбой. Все эти пять лет он бунтовал. Притоны и «кварталы красных фонарей», кутежи и распутство — это был его немой протест, брошенный в лицо судьбе, этой «паршивой девке».

Цинь Чжэн мог позволить себе разврат. Чу Юй — нет. Клятвы, данные перед умирающим генералом, Чу Юй не забывал ни на миг.

*

Погрузившись в воспоминания, Чу Юй прикрыл глаза и глубоко вздохнул, подавляя внутреннюю борьбу. Едва он собрался пойти к Цинь Чжэну, чтобы забрать дочь, как прибежал слуга:

 — Второй господин! В Западном павильоне беда, старой госпоже нездоровится!

Чу Юй выпрямился, его голос звучал привычно-устало:

 — Что на этот раз? — Старая госпожа... бросила приборы посреди обеда, рыдает и кричит, что жизнь ей не мила. Требует три чи белого шелка...(5) — слуга замялся, страшась гнева.

Чу Юй тяжело выдохнул и холодно распорядился:

 — Ступай в сокровищницу. Отмерь десять чи лучшего белого атласа и доставь в Западный павильон.

Старая госпожа Сунь была матерью Цинь Чжэна и Цинь Яо, законной супругой покойного Маркиза. Когда-то, когда старый Маркиз воевал на северо-западе, он попал в окружение и чудом вырвался, истекая кровью. Он потерял сознание возле крохотной деревушки, где его и нашла Сунь — тогда еще простая деревенская девушка.

Как вспоминал старый Маркиз, когда он пришел в себя, Сунь вовсю скандалила с родней. Семья не хотела оставлять в доме подозрительного чужака, но девушка, в которой проснулась истинная деревенская ярость, встала в дверях, подбоченившись:

 — Слушайте меня, братья и невестки! Пока у меня есть хоть корка хлеба, я его не обижу. Кого спасла — того обратно в канаву не выкину!

Свет из дверного проема словно озолотил её невысокую фигурку. В глазах израненного генерала её грубый платок казался прекраснее драгоценной парчи... Генерал женился на деревенской женщине и за всю жизнь не завел ни одной наложницы. Даже умирая, он больше всего беспокоился об этой острой на язык, не знающей этикета, но преданной женщине...

Статус супруги Маркиза не искоренил в ней замашек мелкого сословия. Она чувствовала себя чужой среди столичной знати и со временем перестала выходить в свет. После смерти мужа она утратила опору. Её характер стал невыносимым, вспыльчивым и капризным.

Когда Чу Юй вошел в Западный павильон, госпожа Сунь как раз вдребезги разбила вазу из жёлтого фарфора Жу.

 — Гляжу, матушка сегодня в добром здравии, — произнес Чу Юй, не глядя на осколки под ногами.

Увидев его, Сунь вытаращила глаза и бросилась на него, пытаясь вцепиться в воротник, но слуги вовремя её перехватили.

 — Проклятие! Проклятие на наш род! — вопила она, дрожа всем телом и указывая на него пальцем. — Пригрели лису-оборотня! Ты погубишь всё величие семьи Цинь!

Чу Юй велел слугам усадить её в кресло:

 — Матушка, поменьше слушайте рыночных сказителей.

 — Ты! Ты — проклятая лисица! Погубил Маркиза, свел с ума моего сына, теперь взялся за дочь... — Сунь закрыла лицо руками и зарыдала.

Чу Юй вздохнул:

 — Матушка...

Она внезапно замолкла и уставилась на него безумным взглядом:

 — Ты хочешь, чтобы род Цинь пресекся. Чтобы у нас не осталось наследников!

Чу Юй нахмурился.

 — Скажи! Ты ведь этого хочешь?! — кричала она. — У нас есть Чжэнь-эр... — тихо ответил он, поджав побледневшие губы.

 — Заткнись! — взвизгнула она. — Девчонка ничего не стоит! Такая же маленькая лисица, как и ты, пришла долги собирать!

Взгляд Чу Юя заледенел. Чжэнь-эр была его сокровищем.

 — Даже если наш дом в упадке, титул Маркиза всё еще при нас. Вам, как старой госпоже, не подобает говорить столь постыдные вещи. Не позорьте нас перед людьми. Чжэнь-эр — законная дочь Маркиза, и даже вы не смеете её оскорблять.

Сунь, неведомо откуда взяв силы, вырвалась и бросилась на Чу Юя, пытаясь вцепиться ему в горло.

 — Господин! — ахнули слуги.

Чу Юй был высок, а его молодость давала преимущество. Одним движением он оттолкнул обезумевшую женщину. Сунь рухнула на пол, но даже не подумала вставать. Вспомнив свое деревенское прошлое, она уселась прямо на ковер и принялась причитать, хлопая себя по бедрам в такт плачу:

 — Ой, небо несправедливое! Погибает славный дом! Оборотень жизни не дает! Кто ж пошлет на него погибель!

Её причитания были ритмичны и отточены годами практики. Чу Юй рассмеялся от ярости. Он велел принести тот самый белый шелк и лично протянул его женщине:

 — Вы просили три чи. Я даю десять. Пользуйтесь, не благодарите.

Управляющий похолодел. Он хотел вмешаться, но ледяной взгляд Чу Юя пригвоздил его к месту. Чу Юй был уверен: она не собирается умирать. В комнате повсюду валялись остатки еды — пустые тарелки, вылитый соус. Человек, который хочет покончить с собой, не съедает обед до последней крошки.

Как он и ожидал, Сунь запнулась, побагровев от злости. Она не знала, как продолжать спектакль. Но стоило Чу Юю повернуться к дверям, как он увидел Цинь Чжэна. Тот стоял, почернев лицом от гнева.

Цинь Чжэн слышал лишь конец сцены. В его глазах это выглядело так: Чу Юй только что терроризировал его сестру, а теперь подталкивает к самоубийству его мать. Какова же жизнь его близких, когда его нет дома?..

Ярость и жажда убийства полыхнули в глазах Маркиза. Чу Юй, чье терпение лопнуло, внезапно пнул ногой стул, отшвырнув его в сторону. Вся его напускная элегантность испарилась.

 — Да! — выкрикнул он в лицо мужу. — Я хочу извести всё ваше семейство! И что ты мне сделаешь?!

Цинь Чжэн замер. Чу Юй редко повышал голос — обычно он жалил тихим сарказмом. Но сейчас...

 — Чу Юй, ты думаешь, у меня рука не поднимется тебя убить? — Цинь Чжэн схватил его за шею. Его глаза были багровыми. Тонкая, теплая шея в его руках казалась такой хрупкой. Одно короткое, резкое движение — и всё закончится

Чу Юй улыбнулся. Ярость исчезла, вернулась маска надменного господина дома Чу.

 — А разве есть что-то, чего Маркиз не смеет? Ну же, сожми пальцы. Встретимся в следующей жизни. Только не забудь потом перерезать глотку каждому в этом дворе, чтобы не донесли властям. Бери свою драгоценную матушку, сестру — и беги. Возьми у меня на поясе проездную грамоту, беги на север, за Яньмэньгуань(6), в глухие леса. Прячься там десять лет, пока кости твоей матери не сгниют в чужой земле, пока твоя сестра не возненавидит тебя за то, что ты лишил её роскоши... Прячься, пока не останешься один, всеми покинутый... кх...

Хватка на горле усилилась, прерывая его речь.

 — Чу Юй... неужели в прошлой жизни я был твоим должником? — голос Цинь Чжэна дрожал.

Чу Юй вцепился в его запястье и, палец за пальцем, с силой разжал его хватку. Улыбаясь, точно прекрасный демон — яньгуй, он прошептал:

 — Именно так.

Когда Чу Юй вышел на порог, солнце ослепило его. Он заставил себя не опускать высоко поднятый подбородок. Из-за того, что он с самого утра и макового зернышка не съел, перед глазами поплыли круги, а земля под ногами качнулась.

— Господин! — вскрикнул управляющий. Мир погрузился во тьму.

---

Примечания:

(1)«разрыть землю на три чи вглубь» (掘地三尺 /jué dì sān chǐ) — это классическая китайская идиома (ченъюй), описывающая предельно тщательный, фанатичный поиск.

(2) «окончательно сорвался в бездну, откуда нет возврата» (万劫不复 /Wàn jié bù fù) - буквально «не восстановиться и за десять тысяч кальп». Состояние полной духовной гибели.

(3) «не оставляя человеку места, где можно было бы укрыться» (无所遁形 /wú suǒ dùn xíng/у со дунь син) — это очень мощный и «неудобный» образ. Он часто используется в классической литературе, чтобы описать момент истины, от которой невозможно отвернуться. В китайской культуре этот термин часто ассоциируется с «Зеркалом, отражающим демонов» (Чжао яо цзин). Легенда гласит, что если оборотень посмотрит в такое магическое зеркало, его истинный облик проявится, и он «не сможет скрыть свою форму». Когда автор говорит, что слова Чу Юя заставляют людей чувствовать себя у со дунь син, он имеет в виду следующее: Чу Юй обладает пугающей проницательностью - он видит гниль, трусость и эгоизм там, где другие видят «благородные страдания». Цинь Чжэн любит играть роль «жертвы обстоятельств» и «верного влюбленного». Чу Юй же одной фразой показывает ему: «Ты не жертва, ты просто человек, который не смог защитить свою любовь и теперь отыгрывается на других». Это как внезапно включенный яркий свет в темной комнате, где кто-то пытался спрятать грязь. Человеку становится стыдно и страшно, потому что его «внутреннее уродство» теперь выставлено на всеобщее обозрение. Цинь Чжэн ненавидит Чу Юя именно за это. Чу Юй — это живое напоминание о его слабости. Цинь Чжэн хочет верить, что Мэн Ханьи ушел из-за коварства Чу Юя. Чу Юй же прямо говорит: «Он ушел, потому что ты предал его, дав клятву отцу». Чу Юй не дает ему роскоши самообмана. Он лишает его «места, где можно укрыться», заставляя Цинь Чжэна стоять лицом к лицу со своей никчемностью.

(4)Символизм бамбука (文竹 / wénzhú) – в оригинале Мэн Ханьи сравнивается с «перистым бамбуком» — растением нежным и требовательным. Это подчеркивает его нежизнеспособность в суровом мире политики, в отличие от Чу Юя, который подобен «зимнему бамбуку» под снегом.

(5)Три чи белого шелка (三尺白绫) - традиционный способ благородного самоубийства в Китае. Чу Юй, давая десять чи вместо трех, совершает акт высшего сарказма: «На, вешайся, здесь хватит на всю твою театральную труппу».

(6)Яньмэньгуань (雁门关) - знаменитая застава на Великой Стене. «Уйти за Яньмэньгуань» означало покинуть пределы цивилизованного Китая и уйти в дикие земли варваров.

http://bllate.org/book/14870/1420113