Готовый перевод Guan Shan Yue / Луна над горным перевалом [❤️]: Глава 1

Пока Цэнь Елань обсуждал с генералами дела гарнизона, в зал вошёл слуга и, поклонившись, тихо доложил:

— Господин, Юань Чжэн снова покинул особняк без разрешения.

На мгновение в помещении воцарилась гробовая тишина. Даже скрип кистей по бумаге стих. Несколько старых военачальников обменялись взглядами и невольно перевели глаза на Цэнь Еланя.

Генерал не изменился в лице. Его профиль был резким, словно вырезанным из камня, а глаза — спокойны, как вода в глубоком колодце. Он медленно положил ладонь на стол и, не повышая голоса, произнёс:

— Отпустите его.

Затем, будто ничего не случилось, обвёл взглядом собравшихся:

— Давайте продолжим.

Генералы переглянулись. Каждый из них служил с Цэнь Елaнем не один год, и все понимали, что за этим спокойствием скрывается не равнодушие, а холодная, выверенная до мелочей сдержанность.

Они вздохнули про себя. Сколько бы раз ни повторялось это — каждый раз оставалось ощущение горечи.

Кто же не слышал, что за принц прибыл из столицы?

Юань Чжэн, Седьмой принц, сын покойной императрицы — единственный законный отпрыск императора. Когда-то ему предрекали великое будущее: юный феникс во дворце, жемчужина на ладони правителя. Император души в нём не чаял, готовил его к престолу, словно редчайшее сокровище, оберегаемое от невзгод.

Но, как это часто бывает, чем выше взлёт, тем глубже падение.

С годами острый ум Юань Чжэна померк под тяжестью праздности и вседозволенности. Он стал жить так, словно весь мир обязан вращаться вокруг него. Имперская цензура уже устала от его проделок — жалобы на Седьмого принца складывали в целые кипы, словно архив преступлений против здравого смысла.

А два месяца назад случилось то, что даже во дворцовых стенах произносили шёпотом.

Юань Чжэн устроил скандал в борделе — да не с кем-нибудь, а с сыном самого министра финансов. Крики, кровь, разбитые чаши, слёзы женщин — история дошла до трона быстрее, чем успело остыть вино в кувшине.

Император пришёл в ярость.

И в тот же день издал указ: отправить Седьмого принца на границу — «для военного надзора».

Никто не сомневался, что это лишь изящная форма ссылки.

Принц без власти, без опыта, без дисциплины — в суровом краю, где слова стоят жизни, а роскошь звучит как насмешка.

И к тому же… там был Цэнь Елань.

Имя, от которого даже ветра меняли направление.

Семья Цэнь владела пограничьем не по праву крови, а по праву меча. Их власть здесь была глубже императорской, их слово — весомее приказа из столицы.

Армия, укрепления, порядок — всё держалось на них, словно на каменном основании, не допускающем ни тени слабости.

И теперь в этот суровый, как зимняя сталь, мир прибыл изнеженный феникс из столицы — блестящий, но бесполезный, словно драгоценная ваза, поставленная среди мечей.

Солдаты шептались:

— Похоже, его действительно сослали.

И только Цэнь Елань, опустив взгляд на карту, хранил молчание.

Юань Чжэн не умел быть кротким даже на краю империи. Его жар молодости и привычка к роскоши не утихали, а лишь находили новые сцены. На границе он продолжал шалить и провоцировать, будто отказывался поверить, что мир вокруг не крутится ради него одного. Находчивые писцы в канцелярии уже накопали достаточно бумаги, чтобы составить на него обширное досье. Жалобы, шёпоты, насмешки — всё сыпалось на него, как мелкий град.

Цэнь Елань же был словно камень, что не обтёсывают годы и не трескается под давлением. Терпеливый, холодный, неподатливый, он стоял перед миром, как гора перед ветром — позволял касаться, но не давал себя сдвинуть.

Он наблюдал за молодым принцем без гнева и без ненависти, с безмолвной снисходительностью человека, который уже видел десятки таких — пылких, ярких, глупо прекрасных в своём своеволии. Его взгляд был подобен зимнему солнцу: не обжигает, но обнажает всё лишнее, не оставляя теней.

Проказы Юаня Чжэна не вызывали в нём ни смеха, ни раздражения — лишь усталое равнодушие, как треск сухой ветки под сапогом. Мелкий шум жизни, не стоящий внимания. Но всё имеет меру. Даже море не терпит слишком дерзких волн, и даже старый клён знает, что если буря слишком заиграется — пора вспомнить, насколько у него глубокие корни.

Несколько дней назад принц, собрав своих приятелей, устроил азартные игры прямо на тренировочной площадке — там, где должны были звенеть клинки, теперь раздавался звон монет и смех. Плотный порядок плаца распался, дисциплина дала трещину, и солдаты, которые рождены слушаться, начали роптать. Это было оскорблением не только для устава, но и для самой идеи порядка на границе.

Когда Цэнь Елань ступил на площадку, шум мгновенно стих, будто сама земля задержала дыхание. Ветер, всегда болтливый, на этот раз пролетел мимо молча, осторожно обогнув поле, где столкнулись власть и дисциплина.

Генерал остановился у края, а его шаги — ровные, уверенные, как удар гонга, прозвучали громче криков и свиста стрел. Он посмотрел на Седьмого принца взглядом, острым и чистым, как меч, выковавший истину.

С мрачным видом он приказал своим людям связать Юань Чжэна.

Восемнадцатилетний Юань Чжэн, словно позолоченный идол, сидел среди своих людей — ленивый, красивый, самодовольный. Его роскошная одежда мерцала, а глаза излучали ту особую дерзость, которую может позволить себе только тот, кто никогда не слышал слова «нет».

Вокруг него стояли соученики и приближённые из столицы, еще не привыкшие к местным грубым нравам. Их смех, звонкий и пустой, как хрусталь, звучал здесь неуместно.

— Как ты смеешь? — слова вырвались из груди принца как команда, которой привыкли подчиняться. Он вскинул подбородок, словно надевая корону из собственного высокомерия. — Интересно посмотреть, кто осмелится пошевелиться.

Он говорил уверенно, но где-то под шелковыми слоями, под этой отточенной дерзостью, пробежала первая искра сомнения — такая малая, что едва ли он сам её заметил.

Цэнь Елань ответил не криком и не угрозой, а действием, ровным и естественным, как смена дня и ночи. Его голос был тих, но каждая его фраза ложилась тяжёлым металлом:

– Свяжите его и поступите с ним по военному закону.

Как могли столичные юнцы, привыкшие к шёлковым халатам и винным пиршествам, тягаться с суровыми пограничными воинами, чьи ладони шершавы от мечей, а дыхание пахнет порохом и пылью?

Стычка длилась меньше минуты. Всё обернулось хаосом — звон оружия, короткие крики, пыль взвилась облаком. И вот уже люди принца валяются на земле, поверженные и ошеломлённые, прижатые к деревянным ступеням плаца. Их нарядные пояса перепачканы грязью, а от прежней горделивости не осталось и следа.

Юань Чжэн не верил своим глазам.

— Цэнь Елань! Как ты смеешь?! — взорвался он, и гнев прорвался из него, как огонь из раскалённого тигля. Лицо порозовело, взгляд сверкал — но тот, на кого был направлен этот гнев, стоял, будто высеченный из холодной скалы.

Цэнь Елань не моргнул.

— Если даже сам император нарушит закон, он должен быть наказан как обычный человек, — произнёс он спокойно, с безмятежным достоинством.— Все равны перед законом.

Молчание сгустилось.

Даже ветер утих, будто боялся потревожить этот миг.

Юань Чжэн стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты… Ты выступаешь против вышестоящего! — голос дрожал от ярости. — Это преступление, караемое смертью! Если ты посмеешь поднять на меня руку — это будет измена!

Но Цэнь Елань не шелохнулся.

В его взгляде не было ни вызова, ни страха — только холодная решимость человека, для которого закон выше титулов.

В воздухе чувствовалось сильное напряжение.

Юань Чжэн ещё пытался удержать власть взглядом и своим именем, — но перед лицом Цэнь Еланя всё это звучало жалко, как детская угроза взрослому миру.

— Возьмите его, — наконец сказал генерал.

Цэнь Елань стоял неподвижно, словно изваяние. Его чёрная форма поглощала свет, подчёркивая резкие линии фигуры — строгие и точные. На поясе покачивался кнут – императорский дар, символ доверия и власти.

Однажды Даюань преподнёс ему редкого скакуна, жеребца, что мог преодолевать тысячи ли за день. Быстрый, упрямый и свирепый, конь казался воплощением силы, которую мог управлять только такой же сильный человек. Когда Цэнь Елань и Цэнь Си вернулись в столицу для отчёта, случайная встреча с посланником Даюаня превратила обычную тренировку на лошади в эпизод, который обсуждали за бокалом вина ещё несколько дней. Уверенность, грация и героизм молодого генерала — всё это делало его заметным среди равных.

Император, оценив достоинство подчинённого, лично передал ему свой хлыст. Рукоять была украшена камнями цвета чернил, золотом и нефритом, сияющими холодным, ярким светом. Контраст между драгоценной инкрустацией и тонкими пальцами генерала создавал впечатление, будто сама власть была выточена из мрамора, а человек, держащий её, мог направить её в любую сторону — и никто не посмел бы возразить.

В конце концов, Юань Чжэн был принцем.

Но Цэнь Елань лишь молча смотрел на него — спокойно, пристально, словно взвешивая не титул, а человека перед собой.

Юань Чжэн стоял гордо, подбородок поднят, глаза полны надменного блеска. В его взгляде читалась власть, к которой он привык с детства: он мог приказать — и мир склонится. Но под холодным светом дня эта власть выглядела странно беспомощной.

И вдруг Цэнь Елань улыбнулся.

То была не тёплая, человеческая улыбка, а внезапная трещина в ледяной глыбе. Словно морозная стужа уступила место цветению сливы — той самой, что распускается среди снега. На миг воздух словно ожил, и Юань Чжэн, сам не понимая почему, вспомнил древние строки: «Цветы сливы расцветают в холоде — и потому особенно прекрасны».

Он не успел опомниться, как кнут со свистом рассёк воздух. Удар пришёлся по его спине — сухо, звонко, без колебаний.

— …Цэнь Елань! — прошипел он, оборачиваясь, но второй удар уже опустился, ещё точнее, ещё тяжелее. Тело Юань Чжэна дрогнуло.

Невероятно. Генерал посмел поднять руку на принца — да ещё и на глазах у всех.

Свита Юань Чжэна оцепенела. Никто не смел вмешаться. Только Фан Цзин, молодой и горячий, сын Цзюньвана*, шагнул вперёд и закричал, побелев от ярости:

— Цэнь Елань! Ты безумец! Как смеешь?!

Прим.*Цзюньван букв. Правитель округа — принц второго ранга

Генерал медленно повернул голову, глянул на него из-под тёмных ресниц — взглядом, от которого у смельчака перехватило дыхание.

— В чём дело? — спокойно спросил Цэнь Елань, будто скучающий человек, прерванный в размышлениях.

Фан Цзин открыл рот, но слова застряли.

— Это место — граница, — сказал Цэнь Елань ровно, и в его голосе не было гнева — только холод закона. — Это Ханьчжоу. Здесь ты — не сын вельможи. Здесь… действуют военные правила.

Свет от инкрустированной рукояти хлыста скользнул по его пальцам, вспыхнул резким, ослепительным бликом — как молния перед бурей.

Юань Чжэн стоял, скованный гневом и унижением. Его взгляд метался, полный ненависти, но Цэнь Елань даже не моргнул. Хлыст безжалостно свистел в воздухе — двадцать ударов, один за другим, как непреклонный дождь на разгорячённого юношу. Каждый удар оставлял на спине принца болезненный след, расшитая одежда рвалась клочьями, и вскоре его спина обнажилась, краснея от крови.

Толпа онемела: ни один человек не осмелился вмешаться, и только лёгкий шёпот ветра скользил между деревянными перекладинами тренировочной площадки.

Наконец, Цэнь Елань остановился. Его лицо оставалось спокойным, холодным, без тени жалости. Он взглянул на смущённого и молчаливого принца, словно оценивая. Затем повернулся к Чэньчжао, военному врачу:

— Отправить Его Высочество Седьмого принца на лечение и держать под домашним арестом полмесяца.

Он сделал паузу, глядя на других юнцов:

— Остальные получат по шестидесяти ударов военной дубинки.

Юань Чжэн побледнел. Его глаза обвели тренировочную площадку, где царившие до этой минуты смех и веселье уступили место тишине и страху. Он хрипло произнёс:

— Цэнь Елань… мы ещё не закончили.

Но Цэнь Елань остался неподвижен и ничего не сказал в ответ.

http://bllate.org/book/14867/1322767