Готовый перевод Mint Candy Love / Любовь к мятным конфетам [❤️]: Глава 1

Ки Ёнхан, двадцать три года от роду. Выпускник престижной школы иностранных языков, образцово-«с отличием» отслуживший в Военно-воздушных силах, ныне — студент второго курса факультета политологии и дипломатии Корейского университета. Средний балл — 4,37 из 4,5, два прошлых романа (оба закончились катастрофой, но ведь статистика — тоже наука), идеального типа не имеет, характер… сложный, если выразиться деликатно.

– Ну что, Ки Ён Хан, ты во всех отношениях молодец, но ты же знаешь…

Это была уже четвёртая консультация за всё время его четырёхлетней студенческой жизни. Профессор сидел напротив, облокотившись на стол, словно мудрец, решивший наставить на путь истинный неразумного ученика. Он неоднократно спрашивал ворчливым тоном, не собирается ли тот поступать в аспирантуру, но, не добившись желаемого ответа, предпочёл придираться.

Ки Ён Хан, как и подобает воспитанному человеку, сохранял на лице маску бесстрастия, хотя внутренне уже мысленно отправил собеседника на заслуженную пенсию с почётной грамотой и корзиной женьшеня.

– Вам не хватает навыков общения, — с тяжёлым вздохом произнёс профессор, будто сообщал диагноз неизлечимой болезни.

«Старый брюзга, — подумал Ки Ён Хан. — Просто уходи на пенсию — не мешай миру наслаждаться тишиной».

Он молча выругался про себя, не ответив.

«Особые приметы: полный придурок и редкостный зануда».

– Со сколькими однокурсниками вы поддерживаете связь? — продолжал допрос профессор.

– Чон Чонъуи, Пак Ынхён и Ли Юнхак.

– Ну вот, — оживился старик, — но ведь ты знаешь, насколько важны связи! Твои старшие и младшие — это же как артерии кафедры! Связь между старшими и младшими на факультете политологии и дипломатии чрезвычайно важна. Твои однокурсники замечательные. Они тепло тебя примут, Ки Ён Хан. Держись ближе к людям, и мир ответит тебе теплом.

– Какая чушь, — беззвучно выдохнул Ки Ён Хан, едва заметно шевеля губами.

Профессор между тем вещал дальше, как древний мудрец, решивший подарить человечеству ещё одну грань бессмертной истины. И, к счастью, не услышал ни лёгкого цоканья языка, ни тихих ругательств ни грубых оскорблений, что рассыпались под сдержанным дыханием студента.

Ки Ён Хан сидел с тем самым выражением лица, что бывает у людей, слушающих лекцию о важности социальных связей — в то время как они просто мечтают об одиночестве и чашке кофе.

Профессор, словно старый певец, по сто раз исполняющий свой единственный хит, снова пустился в воспевание великих сынов факультета политологии и дипломатии. Он перечислял имена — каждое с интонацией, будто говорил о героях национального эпоса. Затем, как водится, завершил всё увертюрой о себе — о том, как он вдохновлял, наставлял и воспитывал эти светила.

С тусклыми глазами за толстыми линзами, с островками седины, цепляющимися за голову, как листья на осеннем дереве, профессор был последним, но упрямым хранителем пыльной кафедры. До пенсии оставалось каких-то пять лет, и теперь он, как дежурный призрак университета, отчаянно ухватился за Ки Ён Хана обеими руками, пытаясь расширить своё влияние, будто тот — его последняя надежда на бессмертие.

К несчастью для профессора, объект его вдохновения не спешил разделять его пыл.

– Последние два года, знаете ли, мой бывший студент преподавал в качестве доцента, и реакция была просто феноменальная. Это, ну...

«Вот оно снова. «Ну».

Ки Ён Хан внутренне скривился. Черт возьми, это бесконечное «ну». Казалось, профессор не мог связать ни слова, не сказав «ну». Если бы у Ки Ён Хана был в руках счётчик слов-паразитов, то он давно бы превысил лимит, и устройство запищало бы, как аварийная сирена. Ещё одно «ну» — и он, клянусь, швырнёт этот чёртов стул в окно и с радостью последует за ним.

Но профессор, словно почувствовав угрозу, неожиданно взял себя в руки и закончил фразу без привычного словесного тика:

– Есть курс под названием «Производительность и коммуникация». Вы слышали о таком?

Ки Ён Хан на мгновение даже растерялся. Вот это поворот. Без «ну» — будто лягушка вдруг заговорила человеческим голосом.

Он откинулся в кресле, приподнял уголок рта в ленивой ухмылке. Если уж речь зашла о коммуникации, профессор мог бы хотя бы догадаться, что его студент в данный момент всем своим видом воплощает протест против разговора.

С безмятежной холодностью Ки Ён Хан произнёс:

– Нет, не слышал.

И в эту секунду его тон был настолько вежливо равнодушным, что даже воздух в кабинете показался тише — будто и он понял: никакая «коммуникация» тут не поможет.

– Этот курс считается лучшим среди всех свободных Корейского университета. Восторженные отзывы, блестящие результаты… — профессор говорил с той интонацией, какой обычно объявляют лауреатов Нобелевской премии. — Мой бывший студент, получивший у меня и степень магистра, и доктора… Вы, вероятно, узнали бы его, если бы я назвал имя. Преподаватель Ли Хан У.

– Никогда о нём не слышал. Ни разу.

Ки Ён Хан кивнул с каменным лицом, будто это имя должно было пробудить в нём глубокие академические чувства. На деле же он мысленно пролистывал расписание и прикидывал, можно ли успеть перекусить, если выйти из кабинета прямо сейчас.

Планирование учебных курсов для него всегда было делом искусства — искусства выживания. Сначала он забивал график обязательными предметами, а потом в свободные окошки, словно в игру «тетрис», вставлял заинтересовавшие его дисциплины, хотя бы немного соответствующие его расписанию, хотя — чем проще и короче, тем лучше. Верный духу студента XXI века, он стремился проводить как можно меньше времени в кампусе и заканчивать занятия как можно быстрее.

И вот теперь этот профессор с сединой, которая держалась на голове лишь силой академического упрямства, пытался убедить его, что какой-то «курс по коммуникации» изменит его жизнь.

– В любом случае, для таких студентов, как ты, Ки Ён Хан, которые немного… неловки в межличностном общении, этот курс будет…

Профессор не успел закончить. Ки Ён Хан уже ослепительно улыбался — той самой улыбкой, которая могла бы пройти по учебникам дипломатии под заголовком «Вежливое бегство».

– Профессор, извините, но у меня как раз начинается занятие по гуманитарным наукам, — произнёс он с безупречной вежливостью, подхватил сумку и, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

Дверь за ним закрылась с едва слышным щелчком — словно точка вежливого саботажа. Выйдя из затхлого, пропитанного странными запахами, кабинета профессора в коридор, он глубоко вдохнул свежий воздух и пробормотал себе под нос, уже без улыбки:

– Какая чушь. Серьёзно.

Выйдя из здания факультета, Ки Ён Хан направился туда, где студенты находили спасение от философии и холода — в курилку за кампусом. С виду это место напоминало уголок цивилизации, где жизнь уже сдалась: серый бетон, груды окурков, смятые бумажные стаканчики и невнятный запах дешёвого табака. Для престижного университета — весьма символично.

Он не обратил внимания на весь этот академический пейзаж. Щёлк — пламя вспыхнуло, дрожа от ветра. Затяжка, глубокий вдох, дым плавно скользнул вниз по горлу и растворился в холодном воздухе.

Холод был таким, что казалось, будто сам воздух скрипит от мороза. Зубы Ки Ён Хана клацали в такт его недовольству, и он ворчал на пронизывающий ветер, как старик на правительство. Сигарета прилипла к губам, руки он спрятал в карманы, и всё его существование свелось к одному бесконечному циклу — вдох, выдох, дым. Золотая рыбка в аквариуме, только вместо пузырьков — никотин.

Как раз когда Ки Ён Хан почти достиг дзена одиночества, дверь факультета хлопнула, и из неё высыпала стайка студентов, громкая и раздражённая, как воробьи после дождя, и направилась в сторону курительной зоны.

— Мне так надоели придирки этого старого зануды!

— Серьёзно, мы платим за то, чтобы он нас унижал?

–  Чёрт возьми! Ты бывал у него на лекциях?

«Вот это да, — подумал Ки Ён Хан, — всё-таки где-то на факультете есть здравомыслящие люди».

Он молча кивнул в знак солидарности со сказанным, хотя никто этого не видел.

— Эй, Еджун! — кто-то из них махнул рукой, и Ки Ён Хан машинально поднял взгляд.

Ребята в этой компании шутили между собой, и окликнули парня, который находился в центре. Ки Ён Хан, с сигаретой во рту, оглядел того с ног до головы.

Юноша, к которому обращались, выбивался из общей студенческой серости. По сравнению с остальными, кожа у которых была желтоватого оттенка, кожа этого парня была чуть темнее. Как какао, смешанное с большим количеством молока. Под глазом — родинка, как случайная пометка художника на слишком удачном портрете. В одной руке — вейп, из которого он выпускал облака дыма, будто совершал чайную церемонию.

— Все только Еджуна обожают. Это первый раз или уже второй? Да иди ты в аспирантуру! — хохотнул один из студентов.

— О чём ты вообще говоришь? — отозвался Еджун. Он улыбнулся и его глаза слегка прищурились. Он выглядел так, словно привык к подобным атакам. Облокотившись на перила лестницы, он попеременно то выдыхал, то вдыхал клубы вейпа.

Ки Ён Хан выдохнул резкую струю дыма.

Он наблюдал за студентами с ленивым интересом. Ему не нужно было участвовать в разговоре, чтобы понять — именно этот парень был тем самым типом, которого преподаватели обожают, а остальные — ненавидят из чувства академической справедливости.

– Почему профессора только меня и обожают? Мы же все их студенты, — произнёс парень с выражением искреннего недоумения, будто это было величайшей несправедливостью в истории человечества.

«Какой паинька, — усмехнулся про себя Ки Ён Хан, лениво разглядывая того, чьи глаза щурились от улыбки, словно лунные серпы, — ещё чуть-чуть, и на лбу у тебя проступит надпись: «Я хороший мальчик».

«...»

«...»

Между ними повисла короткая пауза — тишина, в которой дым и холод спорили, кто из них плотнее.

Парень повернул голову. Их взгляды встретились. На миг — ровно на вдох — всё будто замерло: серое небо, застывший воздух, даже дрожащий от ветра окурок на земле.

Ки Ён Хан не отвёл глаз.

Он вытащил сигарету изо рта, держа её между указательным и средним пальцами, а затем коротким, точным движением бросил в переполненную урну. Искра, маленькая и злая, вспыхнула в куче пепла.

Парень слегка кивнул, будто признавая факт их краткого столкновения. Потом снова отвернулся к своим.

«Вот и поговорили», — равнодушно отметил про себя Ки Ён Хан, засовывая руки в карманы.

Пора было домой.

Это был последний день второго семестра. Небо нависло низко, как потолок в дешёвой комнате, а холод пробирал до костей, словно хотел лично убедиться, что под кожей у всех одинаковая плоть.

Он направился к парковке, но остановился, будто вспомнив что-то. Обернулся. Курилка опустела — только серый мусор да тонкий след дыма, медленно тающий в воздухе.

«Почему профессора только меня и обожают? Мы – все их студенты,» — эхом прозвучала в голове чужая фраза.

Впечатление от этого парня не проходило.

Тот взгляд — прямой, без тени самозащиты — раздражал.

Он презирал таких людей. Тех, кто вёл себя как невинный человек, считая себя чем-то особенным.

Ки Ён Хан фыркнул, расправил плечи и зашагал прочь.

Вместо того, чтобы вернуться в свою студию, где стены пахли одиночеством и недопитыми чашками кофе, он решил заехать домой, где он мог, открывая пиво, подразнить своего единственного младшего брата Ки Ён Хёна — удобную мишень для вечернего раздражения.

Это было священное ритуальное действо 23-летнего Ки Ён Хана: немного брани, немного пены.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/14814/1319933