Готовый перевод My husband is obedient and capable / Послушный и способный Фулан [💗]✅: Глава 17. Договор

В доме семьи Шэнь было всего две спальни, дровяной сарай был слишком мал, чтобы в нём можно было жить, а вот в кухне имелась небольшая кладовка для хранения риса, муки, зерна и масла, куда с трудом, но помещалась одна кровать и один платяной шкаф.

После ужина Яо Муэр пошёл на кухню прибраться в кладовке, а Шэнь Цзицин отправился в дровяной сарай, чтобы вытащить оттуда старый двустворчатый шкаф. Хотя он был потрёпанным, но всё ещё весьма прочным — стоило его протереть и помыть, и можно было снова использовать.

Запасной кровати в доме не было, поэтому пришлось на скорую руку сколотить лежанку из досок.

Госпожа Шэнь принесла одеяло, постелила его и, разглаживая складки, промолвила:

— Его сегодня только что просушили на солнце, оно ещё тёплое.

Не услышав в ответ ни звука от Сяо Юня, она подумала, что тот вышел, но, обернувшись, увидела, что мальчик утирает слёзы.

Госпоже Шэнь стало одновременно и смешно, и сердце сжалось от жалости. Она подошла, похлопала мальчика по спине и с добрым выражением лица сказала:

— Добрый мальчик, ты настрадался. Отныне дом этой тётушки — твой дом, живи здесь спокойно.

Яо Цинъюнь сдавленно всхлипнул, и слёзы потекли у него ещё сильнее.

Госпожа Шэнь сказала:

— Плачь, выплакивай всю обиду, что накопилась на душе, а затем хорошенько выспись.

Яо Муэр во дворе готовил отвар, услышал доносящиеся из кладовки рыдания, и у него тоже покраснели глаза.

Шэнь Цзицин, проходивший мимо с охапкой сухих дров, увидел, что у его супруга покраснели веки, и остановился.

— Я в порядке, это дым попал в глаза, — промолвил Яо Муэр, потирая глаза.

— Кажется, Сяо Хуэй (маленькой Серенькой) нечего есть.

— Пойду проверю.

— Но тут ещё есть еда, — тихо пробормотал он, глядя на большую охапку сухой травы в кроличьей клетке.

Когда он вернулся, то увидел, что муж сидит на корточках на том самом месте, где он был до этого, и в его сердце тут же всё прояснилось.

Оказывается, тот беспокоился, что его будет беспокоить дым.

Яо Муэр был тронут и улыбнулся, увидев, что отвар почти готов, зашёл на кухню за глиняной чашкой.

— Цинъюнь, пора пить лекарство.

Мальчик взял чашку, зажал нос и залпом выпил содержимое, после чего, высунув язык, принялся жаловаться:

— Какое горькое!

— Хорошее лекарство всегда горькое, — рассмеялся Яо Муэр.

— Братец, тётя и шурин — хорошие люди, в будущем я обязательно отблагодарю их, — мальчик бережно держал чашку и говорил с полной серьёзностью. — Когда я в будущем поступлю в школу, я обязательно буду усердно учиться и постараюсь сдать экзамены на звание чжуанъюаня!

Услышав это, Яо Муэр погладил брата по голове и сказал:

— О звании чжуанъюаня я и мечтать не смею. Если ты сможешь сдать экзамен на степень сюцая, я уже буду более чем доволен.

— Братец, да ты мне не веришь!

— Верю.

— Врёшь, ты просто не веришь, что я смогу получить звание чжуанъюаня!

— А, господин Яо, будущий чжуанъюань, ты уже хорошо выучил «Троесловие»?

Мальчик выпрямил грудь:

— Уже давно выучил!

— И все иероглифы уже можешь написать по памяти?

— Ещё нет…

Яо Муэр не смог сдержать смех:

— Чжуанъюань, уже поздно, помойся и ложись спать.

— Братец, ты опять смеёшься надо мной!

Смех и шутки двух братьев нарушили привычную тишину маленького дворика дома семьи Шэнь. Чутко спавшая госпожа Шэнь, услышав их, не только не считала это шумом, но напротив, почувствовала, что в доме наконец-то появилась какая-то живость. Если в будущем её сын с супругом подарят ей внука или внучку, она и во сне будет просыпаться от смеха.

***

На следующий день, в час чэнь (7-9 утра), Шэнь Цзицин позавтракал, закинул за спину лук и стрелы и вышел из дома.

Яо Муэр и госпожа Шэнь, один был занят срочной вышивкой, а вторая достала одежду, что носили в начале весны, подшивала да чинила её.

Мальчишка восстановил силы, и с самого утра не только подмел двор дочиста, но и нарубил дров. Столько дров хватит на добрых полмесяца.

— Сяо Юнь, иди сюда, передохни, — госпожа Шэнь вышла из комнаты с чашкой сладкой воды и подозвала его.

— Ай.

Яо Цинъюнь увидел, что это была вода с коричневым сахаром, и его глаза тут же загорелись.

— Спасибо, тётя!

Госпожа Шэнь улыбнулась:

— За что благодарить? Я и так собиралась отдать её тебе, чтобы ты поправил здоровье.

Яо Муэр видел, как свекровь любит его младшего брата, и его сердце наконец успокоилось.

В то же время, в доме старшего брата Яо царила совершенно иная картина.

Шэнь Цзицин, с луком и стрелами, забрызганными кровью, сидел с бесстрастным лицом в главной комнате.

Семья Яо Синфу — он, его жена и дочь — чуяли разливавшийся в воздухе запах крови и боялись даже громко дышать.

— Мама, я вернулся!

Со двора донёсся голос сына, Яо Баоцая. Услышав его, Яо Гуйчжи внезапно запаниковала.

— Беда, твой брат вернулся! — Тайком она дёрнула за рукав дочь, давая знак Яо Юйчжу выйти и задержать его.

Но было уже поздно. Яо Баоцай распахнул дверь в главную комнату, увидел незнакомого мужчину в доме, поднял подбородок и с высокомерием произнёс:

— Ты кто? Зачем пришёл в наш дом?

Увидев уродливый длинный шрам на переносице мужчины, избалованный Яо Баоцай насмешливо проговорил:

— А, понял. Ты и есть тот несчастный муж Яо Муэра? Я ещё в школе слышал, что Яо Муэра выдали замуж за уродливого мужика. Смотрю — и вправду уродливый. Впрочем, Яо Муэр, этот несчастливый урод, тоже дурён, так что вы с ним подходите друг другу.

— Баоцай, как ты разговариваешь со своим шурином?! — Яо Гуйчжи была в ужасе. Увидев, что Шэнь Цзицин даже глазом не повёл, она уже собралась выдохнуть с облегчением, но тут же увидела, как он натянул лук и нацелил стрелу в голову её сына.

— Как ты смеешь! Это деревня Яо! Посмей только ранить нашего Баоцая — старейшина рода тебя не помилует!

Шэнь Цзицин проигнорировал угрозы Яо Гуйчжи и ледяным тоном обратился к Яо Баоцаю:

— Раз уж вы не можете как следует воспитать собственного сына, я помогу вам как следует его проучить.

На наконечнике стрелы была кровь — неизвестно, человечья или звериная, — Яо Баоцай от страха тут же обмочил штаны, а как подул северный ветер, его будто бес обуял, и он затрясся всем телом.

— Баоцай! — Яо Гуйчжи тут же бросилась к нему, прикрывая сына собой, и заголосила:

— Господи, грози! Если с моим сыном что-то случится, я с тобой жизнь порву!

Потом она обрушилась на Яо Синфу:

— Яо Синфу, ты, тряпка! Смотришь, как чужак обижает твоих жену и сына, и пикнуть не смеешь! Ты вообще мужик?!

Лицо Яо Синфу побелело, потом почернело. Помолчав немного, он наконец сказал:

— Парень из семьи Шэнь, не переходи границы. Если будешь продолжать так наглеть, не обессудь, позову старейшину рода.

Едва он договорил, как стрела из рук Шэнь Цзицина со свитом пролетела вплотную мимо Яо Гуйчжи и её сына и вонзилась в деревянную дверь позади них.

— Ай!

Всё произошло слишком быстро. Яо Гуйчжи и её сын просто не успели среагировать. Яо Синфу онемел от ужаса. Лишь одна Яо Юйчжу, прикрыв рот рукой, вскрикнула от испуга.

— Хозяин, он ведь хочет меня с Баоцаем жизни лишить! — Очнувшись, Яо Гуйчжи, обнимая дрожащего Яо Баоцая, промолвила, не находя себе места от страха.

Шэнь Цзицин убрал лук и стрелы и сказал ровным тоном:

— Рука дрогнула, вот и всё.

— Какой ещё… — начала было Яо Гуйчжи, но, увидев, что он пошевелил правой рукой, и подумав, что он снова в неё целится, вжала голову в плечи и проглотила готовое сорваться с языка ругательство.

— Четвёртый дедушка пришёл! — громко крикнул кто-то снаружи.

В сердце Яо Гуйчжи вспыхнула радость, она поспешила бегом открывать дверь и пригласила людей во двор.

Хорошо, что она проявила смекалку: завидев издали этого злого духа, она попросила тётку Цянь, с которой вместе ходила менять тофу, позвать старейшину рода.

Старейшине рода Яо было семьдесят три года — в деревне редко кто доживал до преклонных лет, и Яо Цзиньцай, которого звали Четвёртым дедушкой, был одним из таких. Не только возраст у него был почтенный, но и поколение старшее, и в деревне он пользовался большим уважением.

Вместе с ним пришли двое его младших родственников — оба были те, чьё слово в роду имело вес. Услышав от тётки Цянь, что какой-то пришлый из другой деревни в деревне Яо ведёт себя как хозяин, они тоже пришли.

— Четвёртый дядя, не торопитесь.

Яо Цзиньцай, опираясь на посох и поддерживаемый младшими родственниками, вошёл во двор.

Косо глянув на воткнутую в дверное полотно стрелу, он даже бровью не повёл.

— Четвёртый дедушка, вы же заступитесь за нас, — не дав людям даже присесть, Яо Гуйчжи, указывая на Шэнь Цзицина, поспешила, как часто бывает, что виноватый первым жалуется, заявила:

— Мой сын, Баоцай, всего-то пару слов не подумав сказал, а этот чуть не убил его стрелой насмерть!

— Я в курсе дела. Сначала ты отведи Баоцая в комнату переодеться в сухую одежду. Погода сегодня такая холодная, как бы ещё не простудился и хвори не подхватил, — Яо Цзиньцай был человеком трезвым и не стал брать сторону Яо Гуйчжи. Отослав её прочь, он взглянул на высокого мужчину в доме с луком и стрелами за спиной:

— Братец Минкунь в последнее время как, здоров?

Шэнь Минкунь был старейшиной рода в Деревне Шэней. Старейшины десятка деревень в районе города Линшуй все были знакомы друг с другом. То, что Яо Цзиньцай сейчас об этом вспомнил, внешне было просто вежливым вопросом, а на деле — демонстрацией власти, напоминанием Шэнь Цзицину не разжигать конфликт между двумя деревнями.

Шэнь Цзицин понял намерение старейшины рода Яо, но он ведь пришёл сюда искать неприятностей — правда, не для деревни Яо, а специально для семьи Яо Синфу.

— Вполне, — безразлично ответил он.

— Ну и славно.

После обмена любезностями Яо Цзиньцай, поглаживая бороду, спросил о стреле, воткнутой в деревянную дверь.

— Рука дрогнула, — с невозмутимым видом нёс чушь Шэнь Цзицин. В семье Яо, кроме отсутствовавшей тогда Яо Гуйчжи, никто не смел ему перечить, и на этом дело и решили считать закрытым.

— Парень из семьи Шэнь, зачем пришёл-то сегодня?

— Долг требовать, — ответил Шэнь Цзицин.

Яо Гуйчжи вышла из спальни и, услышав эти слова, пронзительно вскричала:

— Это мне нужно требовать долг! Баоцай от твоего испуга душу потерял! Сегодня не выплатишь деньги на лечение моего сына — не выйдешь за ворота дома Яо!

Шэнь Цзицин с притворным непониманием спросил:

— Я же только что объяснил — рука всего лишь дрогнула. Твой сын труслив как мышь, испугался до полусмерти, при чём тут я?

— Ты! — Яо Гуйчжи с грохотом повалилась на колени:

— Четвёртый дедушка, вступитесь же за нашего Баоцая!

Яо Цзиньцай промолвил:

— Раз это было ненамеренно, считайте дело закрытым.

Младшая госпожа Яо и в обычные дни была мастерицей устраивать сцены, так что пусть уж воспользуется этим случаем, чтобы характер свой обтесать.

— Четвёртый дедушка!

— Что, слова старейшины рода тоже уже не имеют веса? — постучал посохом Яо Цзиньцай.

Раз старейшина рода изрёк, Яо Гуйчжи, естественно, не смела буянить и могла лишь проглотить обиду, словно проглотив выбитый зуб.

— Парень из семьи Шэнь, рассказывай, что же семья Яо должна твоей семье? — спросил Яо Цзиньцай.

Шэнь Цзицин сказал:

— Деньги на лечение Яо Цинъюня. Домашних денег не хватило, на лекарства не хватает ещё несколько лянов. Раз он родной отец Яо Цинъюня, разве не должен он дать деньги на лечение сына?

— Денег нет! Это вы сами захотели забрать его, вот и платить за лечение должны вы! Семья Яо растила его больше десяти лет, хорошо ещё, что мы с него не потребовали плату за рождение и воспитание! — Деньги были сокровенным для Яо Гуйчжи, выцарапать у неё из рук монетку — просто не бывать такому!

Яо Цзиньцай гневно нахмурил брови:

— Жена Синфу, что за слова! Разве деньги могут быть важнее жизни?

— Конечно, деньги важнее! Без денег как мой Баоцай пойдёт учиться в школу? Четвёртый дедушка, вы ведь не забыли, моего Баоцая когда-то хвалил учитель, говорил, что у него талант, в будущем он в управлении округом большим чиновником станет!

Слова Яо Гуйчжи пронзили Яо Цзиньцая словно молнией. Способных учиться детей в деревне было всего несколько, и Яо Баоцай был единственным, кого хвалил учитель. В будущем, даже если не о первом месте на имперских экзаменах говорить, но даже если сдаст на цзюйжэня или сюцая, их деревня Яо тоже сможет немало от этого поиметь.

— Слышал, у Сяо Юня чахотка, эта болезнь ведь плохо поддаётся лечению.

Шэнь Цзицин увидел, что старикашка сменил тон, и в уголке его губ мелькнула насмешливая улыбка.

— Вы ещё даже не начали лечить, господин Яо, а уже решили, что не вылечить?

Яо Цзиньцай, опершись обеими руками на посох, воспользовался своим возрастом, чтобы повлиять:

— Я прожил долгую жизнь, но ещё не видел, чтобы кто-то, заболев чахоткой, в итоге вылечился.

Пользуясь поддержкой старейшины рода, Яо Гуйчжи стала наглеть. Видя, что Шэнь Цзицина «загнали в тупик», она не могла нарадоваться.

— От денег я могу отказаться, но при одном условии, — после недолгого молчания промолвил Шэнь Цзицин. — Пусть семья Яо напишет договор о продаже, передав мне Яо Цинъюня.

— Это… — Яо Гуйчжи чуяла, что тут что-то не так, но не могла понять, что именно.

Шэнь Цзицин сказал:

— Человека или деньги — что-то одно я уж должен получить. Семья Яо не хочет ни платить, ни отдавать человека, разве на свете бывают такие халявные дела?

— Чахотку ведь не вылечишь, зачем тебе дохляк?

Слова грубые, но резонные. Яо Цзиньцай лишь крякнул, не сказав ни слова упрёка.

— А если вылечится? — Шэнь Цзицин уставился на Яо Гуйчжи. — Я не хочу просто так выбросить больше десяти лянов и в итоге остаться и без человека, и без денег.

Жители деревни Яо все подумали, что Шэнь Цзицин — дурак. На что только нельзя потратить эти деньги, а он тратит их на чахоточного. Будь у него дома золотые и серебряные горы, ещё можно было бы дорогими лекарствами поддерживать в нём дыхание. Но таким, как они, деревенщинам, не то что лечить — лишь бы поскорее помер, покончил с собой, чтоб семью не обременять.

— Синфу, Сяо Юнь — твой родной сын, тебе и решать, — сказал Яо Цзиньцай.

Видя нерешительность Яо Синфу, Яо Гуйчжи подтолкнула его:

— Хозяин, да соглашайся же скорее! Этот щенок всё равно не выживет, а у тебя ещё есть Баоцай и Баошу, которые будут тебя почитать! Наш Баоцай хорошо учится, в будущем сдаст экзамены на большого чиновника, обязательно заберёт нас в управление округом, будем блаженствовать!

Яо Синфу изначально был не из твёрдых, и как подуло на ухо Яо Гуйчжи, тень Чжан Шуин тут же отлетела от него за тридевять земель, а та малая толика вины и сомнений в сердце тоже развеялась с ветром.

Среди младших родственников, пришедших с Яо Цзиньцаем, как раз оказался один грамотный, и он быстро написал договор, продав Яо Цинъюня семье Шэнь без единой монеты.

Шэнь Цзицин аккуратно сложил договор, сунул его за пазуху, затем поднял взгляд и сказал Яо Гуйчжи:

— Приданое моей матери — отдавай.

— Приданое твоей матери зачем требовать у меня, иди домой и ищи у своей ма… — Яо Гуйчжи запнулась: он имел в виду Чжан Шуин!

— Какое ещё приданое? Чжан Шуин сколько лет уже как умерла, приданое всё давно потрачено.

Лицо Шэнь Цзицина омрачилось:

— Повторяю, отдавай приданое.

Договор уже был у него в руках, незачем было больше строить из себя вежливого с семьёй Яо.

Лицо мужчины потемнело, длинный шрам на переносице стал свирепым и ужасным, чёрные глаза — точно бездонная пропасть, от них у всех похолодело внутри.

Все в главной комнате словно оказались с перехваченными глотками, в лютую зимнюю стужу их вдруг прошиб ледяной пот.

Почувствовав, что взгляд этого злого духа неотрывно на ней, Яо Гуйчжи сглотнула слюну, поползла и побежала принести золотую шпильку.

Оба дела были улажены. Шэнь Цзицин, засунув за пазуху договор и золотую шпильку, быстрыми шагами поспешил домой.

http://bllate.org/book/14803/1319541