Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Письмо издалека

Чайна-таун в Нью-Йорке расположен в Нижнем Манхэттене — это один из крупнейших китайских кварталов в Америке. Я слышала от мамы, что когда-то бабушка в одиночку переплыла океан, и всё её имущество состояло из одного кухонного ножа «Ху Шуньсин». Но она сумела закрепиться здесь благодаря своему искусству разделки и готовки. Позже, когда Япония объявила войну, на улице убили японца. Бабушка молча затащила тело в лавку. Когда пришла полиция, они обыскали всю лавку, но не нашли ни следа. После поражения Японии бабушка вымыла руки и запечатала нож, закрыла лавку и вышла замуж за дедушку, и больше никогда в жизни не прикасалась к плите.

Мама рассказывала, что дедушка тогда упорно ухаживал за бабушкой. Даже когда в делах организации была нехватка средств, он всё равно посылал братьев покупать в бабушкиной лавке жареное мясо. Когда увидел, что полиция закрывает лавку, тайком подсунул деньги и вытащил через чёрный ход целую телегу свиных колбас, которые тут же раздали прохожим. Кантонцы, в общем, охочи заморить червячка. Мама говорила об этом неторопливо, с лёгким кантонским акцентом: «Куском собачьего мяса сердце завоевал — ну, брат, и удачную же сделку провернул».

Дедушка когда-то работал в Аньлян-тан*, в своё время повидал немало бурь. У него была только одна дочь, и он хотел тщательно выбрать зятя, который в будущем унаследовал бы его дело и продолжал род. Но мама в шестнадцать лет тайком взяла бабушкин нож и настояла на том, чтобы вступить в Организацию и стать главной по наказаниям. Следующие десять с лишним лет она методично отстраняла старика от власти, и к тому времени, когда вопрос о замужестве подняли, семейное дело уже было полностью под её контролем.

*安良堂 (Ānliáng Táng) — Аньлян (On Leong), одна из крупных китайских триад в США в первой половине XX века.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мама передала мне бабушкин нож и оставила такие слова: «Сначала сделай карьеру, потом создавай семью. А лучше вообще не создавай. Но раз уж у нас большое состояние, постарайся завести ребёнка, чтобы добро не ушло на сторону. Поэтому, когда будешь выбирать мужчину, смотри в оба. Лучше всего — учитель, или бедный студент. Голова работает, тело не слабое, ни власти, ни влияния — и отшить легко».

Вдохновившись, я перебрала всех бывших маминых домашних учителей и красивых одноклассников и, вздохнув от обилия вариантов, поняла, что искать своего отца — всё равно что иголку в стоге сена, и оставила эту затею.

Имея перед глазами такой пример, я довольно придирчиво выбирала. Красивых парней в Чайна-тауне было много, но большинство не имели стержня, так что и пробовать не стоило. Позже, когда окрестные тётушки узнали, что я ищу парня, они, словно ужаленные, бросились предлагать кандидатуры. Каждый день мне рекомендовали несколько человек. Маджонговые столы превратились в смотрины, всю улицу перебрали по косточкам, пока наконец тётушка Бай из аптеки не сказала, что у неё есть отличный вариант, лучше не сыщешь.

— Говорят, он учился за границей. По одежде и манерам видно, что семья небедная. Ещё и в народной медицине разбирается, наверное, семейное дело. Кажется, собирается в Москву, так что в Америке надолго не задержится.

— А, знаю, о ком ты! — вмешалась и тётушка из ломбарда. — Очень красивый, но молчаливый. С виду — надёжный и скромный!

Тётушка сказала, что он, видимо, не нуждается в деньгах. Студенты-иностранцы обычно приходят в ломбард, чтобы заложить вещи, а он — чтобы купить старьё, и почти никогда не торгуется. Недавно я узнала, что он ищет одну ручку Parker, с вакуумным механизмом набора чернил, такие были модные в тридцатые годы.

Я вспомнила, что у мамы есть такая ручка, инкрустированная зелёным нефритом и жемчугом. В тот же вечер я взяла её из кабинета и несколько дней подряд, притворяясь, что ищу что-то в ломбарде, ждала того самого студента.

Он действительно был красив — скорее, даже очень красив. По идее, у такого молодого человека должна быть какая-то женственная, неопределённая красота. Но я, долго разглядывая его из-за прилавка, вдруг почувствовала смутную тревогу. Я вспомнила, как однажды, когда в делах организации был кризис, мама уехала, и дедушка снова взял бразды правления в свои руки. Он тогда был в длинном халате, зажёг благовоние перед алтарём и сказал мне: «Три раза встать на колени и девять раз поклониться — это не ради защиты. А ради того, чтобы идти в бой и не оглядываться».

Этот студент выглядел молодо, но в глазах у него было много прожитых лет. Я почти увидела в нём тень дедушки — зажёг благовония, значит, идёт убивать.

«Ладно», — решила я.

Сразу отбросила посторонние мысли. Этот человек явно не из тех, кто будет спокойно стоять у плиты, варить суп. Что-то в нём было от вдовца. После смерти бабушки дедушка всё время ходил с кислой миной — вот точно такой же вид.

Но я кое-что приметила. Я разузнала, какую именно модель ручки он ищет. Такой человек, наверное, обладает немалой силой, и если сделать ему небольшое одолжение, это будет выгодная сделка.

На рынке продаётся много подержанных ручек Parker. Некоторые из них — настоящие произведения искусства, и стоят они дорого. Но его интересовала не дорогая модель, а та, на которой было выгравировано имя. Я спросила, какое. Он написал мне на бумаге.

Почерк был чётким, строгим. Всего три знака.

Му Гэшэн.

Я не стала расспрашивать дальше. Тихонько, через свои связи, я разузнала, в каком ломбарде можно найти записи об этой ручке. Лавку скоро собирались закрывать. Хозяин был потомком иммигрантов в третьем поколении. Говорил, что в последнее время на родине дела пошли намного лучше, и он наконец собирается вернуться домой.

Он вытащил стопку старых амбарных книг — таких старых, что некоторые страницы поела моль. Нашёл нужную страницу и указал на столбец с сучжоускими цифрами. Рядом была строчка.

— Ну, это тот, кого ты ищешь, — сказал хозяин, надевая очки, и медленно прочитал: — «Двадцать восьмой день второго месяца. Сдана ручка Parker. Один позолоченный значок…»

Похоже, этот человек был частым клиентом: сдавал, выкупал, снова сдавал — очень похоже на беспечного юношу-разгильдяя. Подпись была размашистой, на конце загибалась в улыбку.

— Если бы ты искала кого-то другого, я бы вряд ли вспомнил, — сказал хозяин. — А этого молодого господина Му я помню. Тогда ещё мой дед был хозяином. Я иногда играл у входа и часто его видел. Красивый, говорил приятно, а главное — умел петь куньшаньскую оперу. Дед мой южанин, очень это любил. Иногда оставлял его поесть пельменей, они выпивали и вместе пели. А потом дед плакал.

Я посмотрела на последнюю запись — 1935 год.

Сорок пять лет назад.

Хозяин сказал, что в лавку забрались воры, и ручку найти не удалось. Подумав, я выкупила всю лавку вместе со всеми амбарными книгами. Долго в них рылась, выбрала все страницы, где расписывался этот молодой господин Му, сброшюровала их в одну тетрадь и отдала тому студенту.

Он смотрел на эту тетрадь очень долго. Потом медленно открыл, взглянул — и сразу закрыл. Так быстро, словно внутри сидел призрак, который мог выскочить и поцеловать его. Он был почти взволнован. Потом спросил меня очень серьёзно:

— Сколько стоит?

Я назвала примерную цену — справедливую. Он поблагодарил и достал визитку с адресом.

— Госпожа, если когда-нибудь понадобится помощь, можете писать по этому адресу.

Он понял: я не просто так старалась, и у меня к нему есть дело. Поэтому я окончательно убедилась, что он не просто студент. Подумав, я спросила:

— А как вас величать, уважаемый?

— Моя фамилия Чай, — впервые он назвал не английское имя, а свою настоящую фамилию. Он провёл пальцем по тетради и добавил: — Чай. Это дерево. Дрова.*

此木柴 (cǐ mù chái) — «это — дерево, дрова». А дерево это Му, как у Гэшэна.

И в этот миг весь его образ как будто смягчился.

Тогда я поняла, почему тётушка из ломбарда хотела меня с ним свести. В Чайна-тауне те, кто содержит лавку, — народ тёртый, многое повидал. Тётушка не могла не понимать, что этот студент не прост. Но в его глазах было что-то — и житейская мудрость, и чистота одновременно. Это снова напомнило мне алтарь. Только теперь он пришёл в храм не убивать, а с истинным милосердием в сердце и благородством в душе. Я вспомнила бабушкин нож: до того как его окропила кровь, он тоже приготовил бесчисленное множество вкусных блюд. А он? Что привело его сюда, на эту грешную землю?

Я очнулась от своих мыслей не сразу. Он снова позвал меня:

— Госпожа?

— А? Что-то ещё?

Он показал на уголок моего рта и очень терпеливо сказал:

— Вытрите.

Только тогда я поняла, что смотрю на него, раскрыв рот.

Я подумала: «Вот стыдоба-то». В Чайна-тауне всякий народ шляется, надо быть осторожнее, не давать повода для пересудов. Я ещё не приняла мамино дело, сейчас нужно быть осмотрительной. Но вместо страха я чувствовала какую-то радость. Словно весенним днём идёшь по улице и вдруг видишь юношу, который спешит на свидание с цветами в руках, и тебе до смерти хочется его поддразнить. Я вытерла рот и, набравшись наглости, спросила:

— Этот молодой господин Му, наверное, ваш старый знакомый?

Он посмотрел на меня, ничего не сказал. Я поняла, что спросила лишнее, и тут же приняла скромный, застенчивый вид, приличествующий барышне.

— Счастливого пути, господин.

С тех пор я больше никогда не видела этого господина Чая. Тогда я была ещё молода, и у меня впереди было много прекрасных дней, поэтому я быстро забыла об этой встрече. Много лет спустя, когда семья купила новый дом, я нашла эту визитку среди старых бумаг. Благословение предков: дело в Организации передалось от деда мне, и за все годы не случилось серьёзных промахов. Со временем я забыла о том, что когда-то оказала услугу. Глядя на пожелтевшую бумагу, я вдруг снова почувствовала себя молодой и решила сделать нечто бессмысленное — отправила письмо по тому адресу. Я написала: «Я хочу ещё раз увидеть маму».

Мама умерла несколько лет назад. Перед смертью она попросила, чтобы её похоронили вместе с дедом и бабушкой на родине. Я везла её гроб в Китай и купила участок на юге. Отправляя письмо, я чувствовала себя так, будто снова вернулась в отрочество. Есть вещи, которые действительно могут сделать человека молодым. У меня даже возникла безумная мысль: у того господина Чая был такой взгляд, что, возможно, он сам давно уже был бессмертным, но какие-то вещи удерживали его в этом мире.

Я никак не ожидала, что обещание, данное много лет назад, может получить ответ.

Правда, способ оказался довольно странным. К счастью, в Чайна-тауне полно знахарей и шаманов, поэтому когда в ночь поминовения предков я увидела на перекрёстке бумажную фигуру с фонарём, я сохранила спокойствие.

— Ты чей посланец? — спросила я.

У Организации слишком много врагов, и я уже была благодарна, что дожила до этого дня без больших потрясений. Чтобы отправить нечеловеческого посланника, нужно заплатить немалую цену. В любом случае, старая я бы не прогадала. Я как раз размышляла, понимает ли эта штука человеческую речь, как вдруг бумажная фигура заговорила:

— Несколько месяцев назад госпожа отправила письмо, адресат — господин Чай.

Чёрт возьми.

Бумажная фигура шла впереди, освещая путь фонарём, и говорила:

— В Китае и за его пределами разное время и разные земные жилы. Ваша просьба сложная, её можно исполнить только в третий день первого месяца. Не обессудьте.

За перекрëстком пейзаж уже сменился на незнакомый. Вокруг стоял туман. Бумажная фигура поднесла фонарь к моему лицу и сказала:

— Госпожа, закройте, пожалуйста, глаза.

Я закрыла глаза и почувствовала, как она задула свечу, а потом зажгла снова.

И раздался голос — на этот раз молодой, смеющийся:

— С дороги, устали? Простите, барышня, что напугал.

Я открыла глаза и увидела перед собой молодого человека с курительной трубкой в руках. Он улыбался, лицо его было подобно яшме. Он поклонился мне и сказал:

— Я старый знакомый господина Чай, по его просьбе пришёл поблагодарить барышню за ту давнюю услугу.

Он выглядел намного моложе меня, но называл меня «барышней». Я махнула рукой — не стала расспрашивать. Решила, что это просто галлюцинация. Может, я перебрала на поминальном ужине и теперь вижу густой, сладкий сон. Сквозь дремоту мне почудился запах пионов. Когда я везла гроб в Китай, я вернулась не в Гуандун, а на родину бабушки. Мама велела мне непременно съездить на Тонкое Западное озеро. В жарком июне на берегу цвели огромные, пышные бутоны, и их аромат, смешиваясь с рыбным запахом воды, был таким, что, казалось, им можно насытиться.

Молодой человек своей трубкой раздвинул клубы дыма, словно приподнял занавес. Пейзаж вокруг мгновенно изменился. Я словно оказалась в огромном городе, вдалеке виднелись зелёные огни, струилась вода, мелькали тени.

— Хорошо, что вы всё время поминали предков, и на алтаре в Фэнду ещё есть записи, — сказал он, улыбнулся и показал на мост неподалёку. — Та, кого вы хотите видеть, у моста. Переходить мост не надо.

Я пропустила мимо ушей это странное название — «Фэнду». В Чайна-тауне сохранилось много древних легенд: о Владыке горы Тайшань, о Великом императоре Востока. У каждой веры есть своё пристанище. Дед когда-то не просил защиты у Будды, но среди всего сонма небожителей наверняка найдётся тот, кто ответит ему.

Я запомнила, что переходить мост не надо, и уже собралась идти к нему, как вдруг кто-то запел. Вокруг собралась толпа. Я уже заметила очень знакомую фигуру. Но перед уходом я обернулась и спросила:

— Можно, я скажу одну фразу? Передадите тому господину Чаю?

Он удивился, потом снова улыбнулся:

— Конечно. Что барышня хочет передать?

Я глубоко вздохнула и громко сказала:

— Передайте ему: старый уже, а прикидывается молодым студентом — бессовестный!

Он рассмеялся, чуть не падая от смеха:

— Хорошо-хорошо, обязательно передам.

— И ещё, — добавила я. — Что у того господина Чая за отношения с молодым господином Му из амбарной книги?

— Это… мне, наверное, неудобно говорить.

— Ах, — топнула я ногой. — Даже врата преисподней прошла, чуть не жизнью поплатилась, а узнать нельзя?

Он моргнул, удивлённый и в то же время спокойный, и наконец улыбнулся — мягко, с нежностью.

— Он ждёт его, — ответил юноша.

Услышав это, я тоже улыбнулась. Словно детская загадка наконец получила ответ. Я подумала, что надо поскорее увидеть маму и рассказать ей эту старую любовную историю.

______

Долгая ночь подходила к концу. У Цзысюй проводил женщину из Фэнду. Вернувшись, увидел Чай Шусиня, стоящего у моста с фонарём в руке.

— Слышал, что та барышня сказала? — У Цзысюй подошёл к нему. — Она назвала тебя старым притворщиком.

Чай Шусинь ответил бесстрастно:

— Если бы он был здесь, наверное, сказал бы то же самое.

У Цзысюй улыбнулся:

— Наверное. У Четвёртого всегда была куча приёмчиков подшутить над кем-нибудь.

— Спасибо за хлопоты.

— Да что ты, — сказал У Цзысюй. — Провести живого в Фэнду — не такое уж простое дело, но и в древности, и в наши дни такое случалось. К тому же мы с тобой — один Учан, другой Ракшаса, никто ничего не скажет.

Он вздохнул и посмотрел на мост:

— Долго ещё Пятый будет петь? Он безумствует, а души сбегаются глазеть. На мосту уже не протолкнуться.

— Пусть поёт, — сказал Чай Шусинь. — Если споётся до смерти, так даже лучше.

— Ладно-ладно, — У Цзысюй засучил рукава. — Из нас всех я в этом деле меньше всех понимаю. Пятый, наверное, дальше будет петь «Головокружительную встречу». Может, подыграем ему?

— Тебе не надо, — Чай Шусинь протянул ему то, что держал в руке. — Подержи. Я сам.

— Ну конечно, вам, спевшимся вдовцам, я действительно буду мешать.

— Не вдовцам.

— А?

— Просто человек издалека ещё не вернулся. — Чай Шусинь сказал: — Он вернётся.

У Цзысюй, услышав «человек издалека ещё не вернулся», долго стоял в оцепенении. Наконец он пришёл в себя и увидел, что Чай Шусинь уже у моста, сел, ударил по струнам и запел — ту самую арию, «Головокружительную встречу».

Спустя долгое время он вздохнул и улыбнулся:

— Вот я, сторонний наблюдатель, и не понял.

Он снова посмотрел на то, что держал в руке. Чай Шусинь передал ему не только фонарь, но и письмо.

Конверт густо усеян почтовыми штампами.

Почерк на старом письме был знакомый.

«Саньцзютянь!

В письме к тебе я не буду соблюдать формальности. Знаю, что ты наверняка начнёшь меня воспитывать и с самым бескорыстным видом, достойным древнего мудреца, будешь твердить, что нельзя пренебрегать правилами, и всё в таком духе. Ах, сделай милость, на этот раз прости меня. Я только что закончил писать диплом, корректировка оформления меня чуть не убила. У великого господина Чая, благородного мужа, душа широкая, так что не придирайся к этому дурацкому виду письма. Я его никогда не понимал. И если я пропущу пару слов приветствия, ты ведь не станешь есть меньше двух мисок риса, верно?

Давай, повторяй за мной: „Верно!“

Расскажу кое-что забавное. На этот раз я всё своё нытьё вылил на Третьего. Боюсь, он после моего письма сильно облысеет, ха-ха-ха-ха. Я накопил много интересного, чтобы рассказать тебе. Народ превыше всего, а еда — ещё главнее. И первым делом, конечно, о еде. Недавно я нашёл одно место, где можно бесплатно поесть. Это та самая лавка, о которой я упоминал раньше. Хозяин — любитель оперы, его постные пельмени очень аутентичные. Кстати, Второй брат говорил, что Пятый любит сладкие. Пусть следит за зубами. В детстве, когда я жил в военном лагере, у меня испортился зуб, было очень больно, даже больнее, чем когда в животе дыра. Мой великий и могучий папа взял нитку, привязал один её конец к моему зубу, а другой — к двери. Сказал, что это метод лечения зубов, которому его научила моя прабабушка, которую я никогда не видел. После того как зуб вырвали, я три месяца шепелявил. Тогда я ещё не жил в Обители Гинкго. Жаль, что я не встретил тебя раньше. Линшу-цзы мог бы меня вылечить и подарить мне хорошие зубы.

Я отвечу за тебя. Ты сейчас, наверное, приобрёл вид старого ворчуна. Может, даже нахмуришься и скажешь: „Врач не может вылечить всё, нужно самому следить за здоровьем“… А дальше я забыл. Когда будешь писать ответ, не забудь снова повторить свою нотацию.

Я скучаю по Второму, Третьему, Пятому, старшему брату, Наставнику. Ещё по тёте Чжао, по сёстрам из „Гуань Шаньюэ“, по семье Сяо Фэнцзы, по ларьку с вонтонами в восточной части города — там начинки много и очень вкусно.

Ха-ха, я не скажу, что скучаю по тебе. Третий брат, когда скучает, может целые „Проводы у длинного павильона“ расписать. Второй хоть как-то обиняком упомянет, что Пятый во сне говорит обо мне. А ты даже не отругаешь. Это ранит братское сердце.

Кстати, Саньцзютянь, скучаешь ты по мне? Или, может, ругаешь меня во сне?

Ах, ладно. У тебя лицо благородного мужа, ты весь конфуцианских добродетелях, в „человеколюбии, справедливости, приличиях, мудрости и верности“. Даже если к горлу нож приставят, ты не скажешь. Вот вернусь в Китай, научу тебя паре ласковых выражений. А то с такой физиономией ты никогда не найдёшь жену.

Только не разорви письмо от злости! Я больше не буду!

Я отвлёкся. Да, я хотел рассказать тебе кое-что забавное. По плану моего старика, я собираюсь в Советский Союз. Уезжаю прямо сейчас. У меня нет наличных, поэтому я оставил кучу вещей в ломбарде. Мне очень нравилась та ручка Parker, но недавно я погадал и понял, что не нужно настаивать на возвращении потерянных вещей — если суждено, они сами вернутся. Умение нашей школы никогда не подводило в денежных вопросах, так что я его послушаюсь.

Когда ты получишь это письмо, я, наверное, уже буду в Санкт-Петербурге. Почтовые тарифы, чёрт возьми, такие дорогие. У Второго нет какого-нибудь продвинутого механического искусства, чтобы отправить письмо через океан? Я тут экономлю на еде и стремительно учусь вести счета. Когда вернусь, обязательно посоревнуюсь с Третьим. Или, может, в клане Инь-Ян есть какой-нибудь способ встретиться во сне? Недавно я вспомнил Наставника. На днях мне приснилось, как он повесил Второго брата в наказание на карниз. Третий брат, любитель посмотреть на чужие страдания, развёл под карнизом костёр и стал печь сладкий картофель. В итоге его повесили на другой конец.

Спросишь, где был я в это время? Друзья познаются в беде. Меня повесили на гинкго.

Жаль, тебя не было. А то бы и тебя повесили. Устроили бы дуэт „Пара птиц на ветке“. И Пятого бы добавили — „Чжуцюэ на юго-восток летит“.

Бумага в письме заканчивается. Подумаю, что ещё важно сказать. Повторю ещё раз: пусть Пятый поменьше ест сладкого, пусть Третий побольше отдыхает, поменьше волнуется, и вы ему почаще варите чёрную кунжутную кашу (пусть он больше не просит меня пить побольше горячей воды — все мои одноклассники из Франции и Америки думают, что он — моя мама!). Второй — пусть просто живёт. И пусть Наставник обратит на меня внимание, в следующий раз в письме напишет хоть пару слов — даже если будет ругать.

Да, и ещё. Передай ему, что это я тогда стащил его драгоценную кисть из шерсти зайца. Тогда точно обругает.

И наконец, для тебя, великий господин Чай. Говорят, в Санкт-Петербурге много разных диковин. Что бы ты хотел?

Давай, скажи «братишка», и получишь всё, что захочешь.

Наверное, ты сейчас от злости разорвёшь письмо. Но ха-ха! Я уже всё написал! Можешь рвать, в следующий раз я напишу ещё больше.

Но если разорвёшь, не увидишь последнюю строчку.

Саньцзютянь, я скучаю по тебе. А ты, великий господин Чай, скучаешь по мне?

Желаю тебе вкусно есть, хорошо спать и стать выше ростом!

Самый красивый китаец в Санкт-Петербурге, Му Гэшэн».

___

«Пара птиц на ветке» 树上的鸟儿成双对 (shù shàng de niǎo'ér chéng shuāng duì) — строка из оперы «Небесная свадьба» («Тяньсянь пэй»), песня влюблённых. Снова Гэшэн флиртует, шалопай.

朱雀东南飞 (zhūquè dōngnán fēi) — перефразировка строки из древней поэмы «Павлин на юго-восток летит».

http://bllate.org/book/14754/1613921