Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Выдержанная алая весна

После ночи фонарей Золотой Стражи Чай Шусинь наконец получил давно разыскиваемый «белый нефрит, застрявший в глотке». Юношеское отчаяние рассеялось, с плеч словно свалилась тысяча цзиней тяжкого снега. К тому же хозяин Обители Гинкго устроил так, что он поселился у него на некоторое время.

Это привело Му Гэшэна в полный восторг. После того дела со свадьбой дочери Князя Преисподней он выстроил хитрую цепь замыслов, от которой пострадали все братья: Второго каждый день ставили на колени в наказание, Третьему приходилось отсиживать долгие уроки в переднем зале, некому было с ним носиться. А тут — молодой лекарь: молчаливый, денег куры не клюют, стеснительный, а поддразнишь — взрывается, как порох. Забавнее, чем слушать сказителя на сцене в «Гуань Шаньюэ», и притом бесплатно — ну чистое благословение небес!

Первым шагом в розыгрыше Чай Шусиня было «подставить» за компанию и Сун Вэньтуна. Му Гэшэн перерыл всю комнату Мо-цзы вверх дном, нашёл целую стопку узоров для румян и, словно драгоценность, выложил перед Чай Шусинем:

— Саньцзютянь!

На столе высилась гора разноцветной бумаги, из-за которой торчали только весёлые глаза юноши.

— Это всё мои любимые! Выбирай!

Чай Шусинь только въехал, комната ещё не была прибрана, а Му Гэшэн уже устроил в ней кавардак. Он посмотрел на бумаги:

— Что это?

— Я же вчера, когда к тебе домой заходил, говорил: Второй брат в духах да пудрах большой знаток. — Му Гэшэн приложил один лист к своему лицу. — Это узоры для румян, Второй брат собственноручно нарисовал.

В этот момент он держал перед собой «счастье, долголетие и радость». На белой бумаге киноварью был выведен узор, похожий на цветок, что приклеивают девы меж бровей. Чай Шусинь открыл рот, не в силах подобрать слова, как вдруг Му Гэшэн выдал:

— Эй, сними перчатки. Вчера я смотрел на твои ногти — цвет слишком старомодный. Выбери, какой нравится, я сейчас же покрашу!

Чай Шусинь чуть не поперхнулся. Он опустил голову, собрал бумаги и вернул их обратно в целости:

— Мне не нужно.

— Да брось, Саньцзютянь, у тебя такие красивые руки, а ты их красишь в какой-то тёткин цвет! Это же преступление!

— Это цвет «выдержанной киновари». Лепестки махровой зимней сливы трижды пропаривают, трижды сушат, потом толкут в пасту и запечатывают. Окончательно выдерживают под снегом трёх зим. — Чай Шусинь попытался объяснить ему серьёзно. — В защитных рецептах семьи Яо главное — эффективность. Внешняя красота не важна.

Но когда Му Гэшэн входил в раж, такие аргументы уже не действовали:

— Ну так улучшим! У тебя ногти слишком тёмно-красные. Я покрашу в оттенок посветлее, добавлю золотой ободок, растушую, что «зрачки нарисую» — всего пара штрихов!

— Добавление золота в пигмент повлияет на эффективность. — Чай Шусинь снова отказался. — Нельзя.

Му Гэшэн надул губы. Увидев это, Чай Шусинь тут же вцепился в перчатки и отступил на шаг:

— Не смей насильно!

— Саньцзютянь, ты уже угадываешь, что я сделаю? — Му Гэшэн приподнял бровь. — Видно, не зря мы вчера бок о бок прошли огонь и воду.

С этими словами он, как хулиган, подался вперёд. Стол опрокинулся, в комнате поднялся грохот и треск. Борьба за перчатки со стороны выглядела, будто насильное раздевание. Великий господин Чай всё ещё недостаточно хорошо знал Му Гэшэна. Будь на его месте У Цзысюй, он, наверное, сбежал бы ещё в тот момент, когда Му Гэшэн достал свои узоры.

Когда У Цзысюй после большой лекции пришёл из переднего двора, Му Гэшэн уже несколько кругов навернул за Чай Шусинем по галерее. По пути они миновали зал благовоний, где стоял на коленях в наказание Сун Вэньтун. Мо-цзы давно уже подслушал всё, что происходило, и теперь смотрел представление и орал из окна:

— Четвёртый! Бей его по ногам! Дурак, не уклоняйся, вали на него! Давай! Что ж ты, когда со мной дрался, таким хлипким не был?!

Му Гэшэн только что успешно стянул с Чай Шусиня одну перчатку и в ответ швырнул её в окно, прямо в лицо Сун Вэньтуну:

— Кто, блядь, сам говорил, мол, свергать императора — дело десятое, а вот избить лекаря — себе дороже? Раз такой умный, сам иди!

Сун Вэньтун взбесился:

— Вот кончу стоять на коленях — отлуплю вас обоих!

— А вот и не факт! Наставник сказал, Шихун запечатан на полгода. Может, это мы с Саньцзютянем ещё тебя отлупим!

— Есть у тебя яйца — заходи сейчас же, я и на коленях с тобой справлюсь!

— Второй, ну что за дешёвый трюк с «полезай в мой кувшин»?

У Цзысюй, слушая их перепалку, покачал головой и оттащил в сторону Чай Шусиня, которого они уже оставили за бортом. Как только Му Гэшэн начинал переругиваться с Сун Вэньтуном, его уже было не остановить — все силы уходили на словесные баталии.

— Брат Чай, — тихо сказал У Цзысюй, — давай лучше пойдём, пока целы.

Чай Шусинь показал на голову Сун Вэньтуна:

— Му Гэшэн стащил мои перчатки.

—Пойдём, пойдëм. — У Цзысюй вздохнул. — Когда Второй и Четвёртый сцепятся, легко попасть под раздачу. Если ты ещё постоишь, они, чего доброго, начнут тебя в сыновья или отцы записывать.

Чай Шусинь:

— В сыновья или отцы?

— Смотря до чего доспорятся. «Сын» и «папа» — это ещё цветочки. — У Цзысюй продолжал вздыхать. — Однажды они так разошлись, что заставили меня выбрать, за кого из них замуж идти.

Они вышли из галереи — один за другим. Чай Шусинь помолчал и, сам не зная зачем, спросил:

— И как же Учан-цзы выбрал?

— А это называется «спрос превышает предложение», иллюзия выбора, — У Цзысюй, говоря это, уже достал счёты и начал подсчитывать убытки от сегодняшних безобразий Му Гэшэна. — Я им чистую математику разложил: по их котировкам, самое большее — мне сойдут во вторые и третьи наложницы.

Чай Шусинь: «…………»

Хоть это и была шутка, но не совсем бахвальство. Через несколько дней Чай Шусинь понял, что среди учеников Обители Гинкго старший брат Линь Цзюаньшэн почти всё время в разъездах. На первый взгляд казалось, что Сун Вэньтун главенствует за счёт возраста, Му Гэшэн — за счёт наглости, а Чжу Иньсяо — за счёт юности. И только У Цзысюй оказывался меж двух огней, не зная, куда приткнуться. Но на самом деле всё было наоборот. Те двое, Сун и Му, при всей своей внешней шумности, тоже умели уступать и идти на поклон.

Взять хотя бы еду. Едва Сун Вэньтун закончил стоять на коленях, он тут же отправился спасать Чжу Иньсяо, которого Му Гэшэн донимал уже несколько дней. Пёстрый цыплёнок был на грани. Когда Сун Вэньтун вошёл на кухню, Чай Шусинь как раз мыл овощи.

— Хорошо, что ты есть, — с облегчением сказал Сун Вэньтун. — А то за эти дни Четвёртый точно бы взорвал печь.

Суп из красных фиников, лука и карпа кои Чай Шусинь уже успел оценить. Он отставил глиняный горшок, освобождая место у очага:

— Хотите подкормить Синсю-цзы? Он только что завершил трансформацию, внутренности Чжуцюэ отличаются от обычных. Не стоит рисковать с внезапным усиленным питанием…

Остаток фразы утонул в грохоте, с которым Сун Вэньтун подбросил сковороду над большим огнём. Чай Шусинь разобрал только обрывок:

— …Это не для Пятого!

Готовка у Мо-цзы была делом столь же грандиозным, сколь и устрашающим. Он накрыл полный стол. Чай Шусинь, сколько ни смотрел, не представлял, кто это может съесть, кроме Синсю-цзы. В следующую минуту ворвался Му Гэшэн:

— О, Второй, уже отстоял своё? Я с порога запах учуял…

Чай Шусинь ожидал, что сейчас начнётся битва за еду. Но стоило Сун Вэньтуну сказать одну фразу, как Му Гэшэн отдёрнул руку:

— Третий сегодня в Фэнду, аренду собирает.

— Ах, бедняга, наверное, умаялся, — Му Гэшэн тут же отложил палочки. — Давай, давай, накрывай стол, печь топи, чтобы наш Третий, как вернётся, сразу на горяченькое налетел.

В тёплой беседке накрыли стол. Зимней ночью шёл снег, затопили подземный обогрев. Чай Шусинь, прижимая к себе Чжу Иньсяо, сидел на циновке и смотрел, как Му Гэшэн, забравшись на перила, вешает фонари. Сун Вэньтун куда-то отлучился, а потом вернулся с целой стопкой винных кувшинов.

— Что пьём вечером? — донёсся сверху голос Му Гэшэна. — Чего-нибудь покрепче. Тот грушевый «Белый цветок» слишком сладкий. Есть сорговое?

高粱 (gāoliang) — говорится сорговое вино (байцзю из сорго), а по сути водка. Мы уже это проходили.

Чай Шусинь хотел было возразить, что крепкое вино вредит здоровью, особенно ночью, но это была не усадьба Чай, и здесь действовало правило: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Сун Вэньтун, словно прочитав его мысли, поставил кувшины и достал маленькую белую фарфоровую бутылочку:

— Это тебе и Пятому.

Чжу Иньсяо любил сладкое, предпочитал нежные вкусы. В бутылке оказалась рисовая брага, почти без алкоголя. Чай Шусинь уже собрался поблагодарить, как вдруг Сун Вэньтун снова выдал:

— Может, вам отдельную печь поставить, заведëм столик для малышни.

— Эй, ты своих не трожь, — Му Гэшэн свесился вниз головой с крыши. — Наш лекарь злопамятный, как бы он тебе слабительное не подсыпал.

Сун Вэньтун:

— А опыт-то у него уже есть.

Му Гэшэн вспомнил:

— А, точно. Второй, ты как-то говорил, когда только к учителю попал, расколошматил стол старшего брата на дрова и с Саньцзютянем подрался. — Он оживился. — Ну и как, кто победил?

Чай Шусинь и Сун Вэньтун ответили хором:

— Я.

Му Гэшэн чуть не свалился от смеха.

Так они и заговорили о старых делах. Юнцам было немного лет от роду, прожили они не так много, но за счёт богатого наследия Семи Школ любая мелочь, выплывшая на свет, оказывалась для мира людей невероятной новостью. Императоры и полководцы, взлёты и падения династий — всё это юноши обсуждали за вином, проглатывая с хохотом века и бросая их в снег. Лишь улыбка на губах — и всё.

Пили они до полуночи. Кувшины громоздились горами, а еда оставалась нетронутой. У Цзысюй вернулся глубокой ночью, толкнул дверь, увидел двор, залитый светом, и почувствовал удивительно густой винный дух.

— Третий, ты вернулся! — Му Гэшэн, изрядно захмелев, шатаясь, вышел ему навстречу, но сцапал ловко и затащил в беседку. — Прошу, прошу, — он пропел, словно опьяневшая наложница, — император, садитесь на почётное место…

Сун Вэньтун тут же снял крышку с самого большого горшка. Только тогда Чай Шусинь заметил, что на печи грелся суп.

Мо-цзы любил острое, Синсю-цзы — сладкое, Му Гэшэн был непривередлив. Этот же суп, очень густой, видимо, приготовлен специально для У Цзысюя. Чай Шусинь раньше беспокоился, что еда, долго стоящая на огне, потеряет вкус, но суп — другое дело: чем дольше томится, тем вкуснее. Идеально для того, кто возвращается домой в снежную ночь.

У Цзысюй, казалось, привык к такому приёму. Он не стал отказываться и с лёгкой усмешкой сел, приняв из рук Сун Вэньтуна миску с супом:

— Вельможи, благодарствую за труды.

Потом прижал рукой Му Гэшэна:

— Всё, наложница, хватит кокетничать. Сегодня зелёную табличку не поднимаем.

Позже Чай Шусинь узнал, что означала эта «зелёная табличка»: её поднимали раз в месяц, и называлась она «гроссбух».

— Есть! — Му Гэшэн сразу оживился. — Я же говорил, Третий устал в дороге. К чему вспоминать то, что аппетит портит? Давайте есть, есть!

Молодёжь лопала за обе щеки, и «суп перед сном» изничтожила быстро. Чай Шусинь ел медленно и внимательно наблюдал. С точки зрения клана Яо, эта еда, долго томившаяся на медленном огне, была неброской, но очень питательной. Овощной суп готовился так же, как основа для «Вершины озера», но Сун Вэньтун при варке бульона использовал воду, настоянную на листьях шелковицы и сушёной хризантеме.

На кухне, помимо чая из гинкго, всегда хранилась банка с отваром из кизила и кассии. Рецепт много лет назад попросил у него Сун Вэньтун. Чай Шусинь сначала не придал этому значения, но потом, когда поселился в обители, обнаружил, что этот чай пьёт только У Цзысюй.

Листья шелковицы, хризантема, кизил и кассия — всё это очищает печень и улучшает зрение.

Он вспомнил ещё, что единственное сносное блюдо, которое умел готовить Му Гэшэн (и которое даже было не совсем ядовитым), — это паста из чёрного кунжута для У Цзысюя, специально под предлогом предотвращения облысения. Отвратительная гадость на вкус.

Чай Шусинь опьянел. Глядя на танцующие тени ламп, он смутно думал: хотя У Цзысюй в обители казался самым занятым и утомлённым, но он был главой школы Инь-Ян, Нефритоволиким Учаном. В конце концов, он не мог вечно с ними няньчиться.

贵妃醉酒 (guìfēi zuìjiǔ) — «Опьяневшая наложница», название знаменитой пекинской оперы о наложнице Ян Гуйфэй.

绿头牌 (lǜ tóu pái) — «зелёная табличка», которую император выбирал, чтобы указать, с какой наложницей провести ночь.

鼎湖上索 (Dǐnghú shàng suǒ) — «Вершина озера», название блюда кантонской кухни, очень насыщенного овощного бульона.

Затем Му Гэшэн снова сцепился с Сун Вэньтуном неизвестно из-за чего. В воздухе просвистела чарка, зацепила посторонних и окатила У Цзысюя с ног до головы. У Цзысюй чихнул, разбудив Чжу Иньсяо, который дремал на голове у Сун Вэньтуна. Тот, хлопая крыльями, заметался, ударил Чай Шусиня крылом по лицу. Чай Шусинь, впервые познав мощь крыла Чжуцюэ после трансформации, с размаху ткнулся головой в супницу.

В конце концов У Цзысюй принёс полотенце. Одной рукой он прижимал к себе Пятого, другой начал убирать разгром на столе. Му Гэшэн и Сун Вэньтун давно уже выкатились в снег и через минуту скрылись из виду.

…Ну и ладно. Чай Шусинь вытирал лицо и думал: «Ну точно, нянькина доля».

Когда они с У Цзысюем прибрали остатки еды, Му Гэшэн откуда-то прикатился обратно. Весь в снегу, он едва не врезался в Чай Шусиня:

— Саньцзютянь! Третий! Пошли в город!

— В город? — У Цзысюй опешил. — Наставник уже спит?

Обычно, чтобы выйти за пределы обители, нужно было отпроситься у Мо Цинбэя.

— Не знаю. А какая разница? — Му Гэшэн подышал на ладони, ему всё ещё было холодно, поэтому он взял кувшин и вылил остатки вина на руки, быстро растирая их. — Наставник уже почти святой, если захочет, узнает. Но он сейчас не встаёт и не ругается — значит, ему всё равно.

Чай Шусинь:

— Нельзя.

У Цзысюй:

— Пошли.

Му Гэшэн фыркнул, тут же приобнял Чай Шусиня за плечо:

— Слушай, Саньцзютянь, вы оба главы семей. Посмотри, какой Третий свободный. Здесь все свои, хватит ломаться. Ночка пригожая, пошли, дорогой мой…

Чай Шусинь не мог его переспорить, и его потащили.

— Му Гэшэн, отпусти! — Он пытался вырваться. — Это не свобода! Это кто приближается к туши — чернеет!

— Возле туши чернеешь? — Му Гэшэн, толкая его перед собой, весело крикнул: — Но Пятый же краснющий, что та киноварь, а я с ним каждый день, и ты меня ни разу добрым словом не помянул, не сказал, мол, возле красного становишься прекрасным! Так что неправильная эта твоя поговорка.

Они были слишком близко. От Му Гэшэна пахло вином и снегом — и холодом, и жаром одновременно. Чай Шусинь не привык ходить по горным тропам ночью и бежал, задыхаясь:

— …А как тогда?

Му Гэшэн, громко смеясь, слепил снежок и сунул его за шиворот Чай Шусиню, громко объявив:

— По-моему, правильно так: кто с весной — тот снег, кто с вином — тот бессмертный!

Чай Шусинь вздрогнул от холода. Но тело согрелось от быстрого бега. Он увидел в конце горной лестницы, усеянной огнями города, Сун Вэньтуна, который уже ждал их там, а рядом — У Цзысюя с беспомощной улыбкой. Эти двое, должно быть, использовали какой-то свой тайный метод, сокращающий путь на тысячу ли, — им, конечно, не нужно было тащиться по этой длинной тропе.

— Четвёртый, капуша, как всегда! — заорал Сун Вэньтун. — Что за дурь в тебя вселилась среди ночи — обязательно пешком топать?

— Объелся, надо растрясти, — усмехнулся У Цзысюй.

— У нас, во Вратах Небесного Исчисления, ничего нет, монеты Горного Духа даже потратить не на что. Не чета тем, кто может трубку раскурить и паланкин вызвать, — ответил Му Гэшэн и подтолкнул Чай Шусиня. — Правда ведь, Саньцзютянь?

Чай Шусинь:

— …Что?

— Ладно, хватит прибедняться. — У Цзысюй, который уже отчаялся с ним сладить, вздохнул. — Я только что аренду собрал, денег хватит.

Му Гэшэн просиял:

— Пошли, пошли! Сейчас в «Гуань Шаньюэ» самое веселье, послушаем оперу!

Они обнялись и пошли. Чай Шусинь оказался зажат в середине. Он думал то о том, что Му Гэшэн сказал про «кто с вином — тот бессмертный», то о том, сколько старейшин помрут от злости, узнав об их сегодняшней выходке. Сегодня он выпил слишком много, горло жгло. И ещё он подумал: Учан-цзы в Обители Гинкго — не нянька и не главный управляющий. А кто же тогда?

Му Гэшэн, неизвестно чему смеясь, затянул «Западный флигель» — дико, не попадая в тон. Видимо, совсем перебрал. Чем дальше, тем веселее ему становилось, под конец он хохотал так, что петь уже не мог, повис на шее у Сун Вэньтуна. Сун Вэньтун чуть не задохнулся:

— Четвёртый, отпусти, мать твою!

Му Гэшэн, не в силах остановиться, прокричал сквозь смех:

— …Не будь таким мелочным, мы же братья. Подставь плечо.

— Тебе-то плечо? Ты бы ещё Пятого сварил и вместо еды мне подсунул!

— А, ты об этом? Я, между прочим, так и собирался…

Снова гам и ругань. Чай Шусинь слушал их перепалки и смех, и ему показалось, что он уловил что-то.

А что же это?

…Братство.

«Кто с весной — тот снег, кто с вином — тот бессмертный». В эту ночь Чай Шусинь сполна познал, что значит «кто с вином — тот бессмертный». Когда он вошёл в «Гуань Шаньюэ», он уже смертельно устал. Кажется, кто-то отнёс его наверх. Потом, наверное, было ещё много чарок, и вся эта неразбериха с Инъин и Чжан Шэном, пока его окончательно не поглотил сон. И в голове всё ещё звучало: «Кто с весной — тот снег».

Что же значит «кто с весной — тот снег»?

На следующее утро, когда Чай Шусинь очнулся, он немного растерялся. В комнате царил кавардак, все вперемешку спали на полу. Он сел, голова болела. Похмелье только начинало проходить, и он никак не мог вспомнить, что же они делали ночью.

Потом он увидел, что на него накинуто пальто Му Гэшэна.

«Кто с весной — тот снег». Чай Шусинь не помнил всего того безобразия, что творилось в «Гуань Шаньюэ» после его прихода, но он помнил, что ему приснился сон.

Во сне юноша шёл за ним следом. В уголках его губ таилась весна. Он пел, растягивая слова в той глубокой, страстной манере, что бывает в тансыне, тихо и протяжно:

«Лицом холоден, но сердце горячее, красив, как алая слива в мороз».

«Потому и зовут — Саньцзютянь».

Сун Вэньтун проснулся первым. Он вошёл и увидел, что Чай Шусинь сидит в оцепенении. Он подошёл и щёлкнул пальцами у него перед носом.

— Ну и слабый же у тебя желудок. Очнулся? Сколько пальцев? Имя своё помнишь?

Чай Шусинь:

—Саньцзютянь.

Сун Вэньтун:

— А?

— Я говорю, на третью девятку — снег идёт, — медленно проговорил Чай Шусинь. — Я — Саньцзютянь.

— Ну понятно. — Сун Вэньтун закатил глаза. — Не очнулся ещё.

Чай Шусинь и правда ещё не протрезвел. Он взял у Сун Вэньтуна похмельный отвар. Мо-цзы готовил всегда с душой — хлебнул, и перец с имбирём ударили в нос. Чай Шусинь закашлялся, чуть не выронил миску, на глаза навернулись слёзы.

Он вспомнил, как Му Гэшэн говорил, что Сун Вэньтун даже овощи Шихуном нарезает, и налëт с лезвия, пряный, кровавый, привкус плоти и крови — это его особая приправа.

«Ходить по острию, слизывать кровь с клинка». В этот миг он действительно ощутил вкус этого меча. Любовь, желание, безумие — всё это ворвалось в его внутренности, взметнулось огненным вихрем, перевернув всю его прежнюю запретную тоску.

Чай Шусинь резко поставил миску, схватил кувшин с остатками вина и бросился к двери. Сун Вэньтун так и замер с открытым ртом.

— Твою мать, ты куда?!

Он вылетел из комнаты, помчался по коридору, на ходу заливая в себя вино из кувшина, и наконец выскочил наружу, споткнулся и грохнулся прямо на землю, разбив кувшин вдребезги. В голове всё кружилось, а в ушах снова и снова звучал тот напев из сна: «Лицом холоден, но сердце горячее, красив, как алая слива в мороз». Саньцзютянь, Саньцзютянь… «Кто с весной — тот снег, кто с вином — тот бессмертный».

Тот, кто пел, всё ещё звучал у него в ушах: «Саньцзютянь, ты…»

Чай Шусинь лежал на земле, протянул руку и сжал горсть свежего снега.

Медленно поднёс ко рту.

Неизвестно, сколько прошло времени. Наконец Чай Шусинь открыл глаза. Он поднялся, взгляд его прояснился. Словно бессмертный, спустившийся на землю, словно очнувшийся от долгого сна. Он подошёл к дереву неподалёку от «Гуань Шаньюэ» и его вырвало.

Вся муть вышла наружу.

С этого момента он родился заново.

Вскоре наступил Новый год. Му Гэшэн неожиданно получил письмо из дома — от отца, с которым давно не общался. Юноша прочитал письмо, никак не отреагировал, и только вечером за ужином объявил:

— Я хочу кое-что сказать.

Сун Вэньтун и У Цзысюй тут же отложили палочки.

Чай Шусинь не понял, что происходит. У Цзысюй объяснил ему шёпотом:

— Если Четвёртый за ужином принимает такую позу, значит, случилось что-то серьёзное. — И добавил с видом человека, у которого нет сил жить: — Четвёртый, может, в следующий раз дашь нам сначала поесть? После того, как я за тобой разгребаю, у меня потом дня три несварение.

Чай Шусинь понял, что Му Гэшэн, видимо, собирается сообщить нечто действительно важное.

Сун Вэньтун:

— Ты что, Яньло-вана побил?

— Пошёл ты, не мог обо мне что-то хорошее подумать? — Му Гэшэн тут же вступил в перепалку, но Сун Вэньтун тут же парировал:

— Побить Яньло-вана — это же здорово!

— Конечно, здорово! Но у Третьего опять волосы полезут!

— Ну и пусть лезут, мы что, бабы, что ли, лысины бояться?

— Это же Третий! Третий! Ты что, хочешь, чтобы Третий с такой-то рожей лысым ходил? Это как если Линь Дайюй монашкой станет!

林黛玉 (Lín Dàiyù) — Линь Дайюй, главная героиня романа «Сон в красном тереме», известная своей красотой, хрупкостью и болезненностью.

— Ты что, думаешь, моё ремесло Мо-цзы даром пропадает? Парик я, что ли, сделать не могу?

— Это ремесло семьи Яо! Да и потом, ты предлагаешь Третьему парик носить? Тогда он вообще замуж не выйдет!

— Не выйдет — пусть сам рожает!

— Это тоже ремесло семьи Яо!

Не успел Чай Шусинь опомниться, как тема разговора ускакала в дальние дали. В конце концов Му Гэшэн и Сун Вэньтун не смогли договориться и одновременно повернулись к Чай Шусиню:

— Саньцзютянь, скажи ты. Твоё ремесло может сделать так, чтобы Третий родил?

Чай Шусинь:

— …Думаю, нет.

Посмотрев на У Цзысюя, Чай Шусинь заметил, что пока Му Гэшэн и Сун Вэньтун обменивались словесными ударами, тот уже успел быстро набить желудок, вытащил из ушей два шарика ваты и, кивнув Му Гэшэну, сказал:

— Всё, я наелся. Что ты там хотел сказать?

Му Гэшэн:

— А ты сам можешь родить?

У Цзысюй:

— …Что-что?

В итоге они ещё пол-ночи спорили о том, кто из Семи Школ обладает способностью заставить мужчину забеременеть. Разошлись уже далеко за полночь. Му Гэшэн уходил последним…

Перед тем как уйти, он зевнул и, словно вспомнив что-то, сказал:

— А, кстати, отец написал, чтобы я ехал учиться за границу.

У Цзысюй, изнемогая от сонливости и переваривая в голове всю эту неразбериху о том, как мужчины рожают, машинально ответил:

— Ну и поезжай. Днём будешь учиться, а к вечеру возвращайся ужинать…

Он вдруг опомнился, голос его резко изменился:

— Четвёртый, что ты сказал?! За границу?!

Сун Вэньтун на мгновение замер, потом спросил:

— Ну и куда?

— Сначала во Францию, потом, наверное, по Европе, может, и в Америку, не знаю точно. — Му Гэшэн задумался. — А в конце — в Москву.

— Франция, — повторил Сун Вэньтун. — Завтра брюссельскую капусту будем есть?

Му Гэшэн:

— Думаю, да.

*вообще там игра слов что в слове Франция такой же иероглиф как и в брокколи, означающий запад. Передать это абсолютно невозможно, но я нашла проблеск мысли в варианте с капустой.

— Нет, Второй, почему ты так спокоен? — У Цзысюя опять проснулась «нянькина» натура. — Это же заграница! Там искусство школы Инь-Ян может не сработать!

— Не сработает — и не надо. Школа Мо сработает. — Сун Вэньтун посмотрел на Чай Шусиня. — И ваша школа сработает.

Чай Шусинь помолчал, потом сказал:

— Му Гэшэн из семьи Му.

— Вот! Саньцзютянь меня знает! — Му Гэшэн расхохотался, хлопнул каждого по плечу. — Не бойтесь, луна везде круглая. Я не на веки вечные, скоро вернусь.

Он редко становился так серьёзен. Юноша в эту ночь не пил, но глаза его были словно омыты вином — острый, ясный блеск.

— Люди из Обители Гинкго везде могут стоять прямо, с высоко поднятой головой. Чистые, честные, с ясным сердцем.

风光霁月，清白坦荡 (fēngguāng jì yuè, qīngbái tǎndàng) — ясная луна, как после дождя, чистая и белая» — описание благородного, открытого, честного человека, который не имеет тайных помыслов.

Как бы то ни было, стоило людям из Обители Гинкго спуститься с горы, как они, наверное, держали спину прямо, но на горе это было не всегда. «Чистый, честный, с ясным сердцем» маленький командующий Му проснулся среди ночи, не смог заснуть, секунду поколебался и тут же решил пойти в храм у Белой воды и украсть курицу — зажарить и съесть.

Только открыл дверь — и увидел Чай Шусиня.

Тот держал руку на весу, собравшись постучать. Му Гэшэн опешил:

— Саньцзютянь?

Чай Шусинь, казалось, ожидал, что он встанет посреди ночи.

— За ужином ты только вино пил.

Когда У Цзысюй ему объяснял, Чай Шусинь заметил, что Му Гэшэн в тот вечер почти не притронулся к еде. А этот человек, если дать ему волю, уминал и ужин, и ночной перекус — так, что Сун Вэньтун бросал половник и крыл его на чём свет стоит. Значит, среди ночи он обязательно проснётся.

Чай Шусинь:

— Я принёс кашу.

Каши — огромный котёл, с доброй начинкой: зимние грибы, бамбук, свежая рыба. Клейкий рис во рту таял. Казалось бы, солёная, но послевкусие — сладкое. Му Гэшэн церемониться не стал, уселся на стол, обхватил котёл и умял всё подчистую с великим удовольствием. Наевшись, он, как водится, принялся дразнить своего благодетеля:

— Саньцзютянь, эту кашу я, наверное, буду вспоминать ночами, когда уеду за границу.

Чай Шусинь стоял рядом, спокойно глядя, как он ест.

— Это хорошо.

Му Гэшэн, поддразнивая, ожидал, что тот хоть немного смутится. Но Чай Шусинь принял его слова совершенно невозмутимо.

— Я серьёзно, каша очень вкусная. Может, научишь меня? А то уеду — буду в одиночестве без сна маяться.

В одиночестве без сна маяться.

孤枕难眠 (gū zhěn nán mián) — идиома: «одному на подушке трудно заснуть», тоска по любимому человеку.

Великий господин Чай на миг — всего на миг — дрогнул. Но потом отказался:

— …Нет уж, лучше поголодаешь.

Му Гэшэн грыз ложку, глядя при свете лампы на Чай Шусиня. Он вспомнил ту ночь, когда впервые увидел его в извилистой галерее — юношу с лицом из льда и яшмы. Это было мимолётное видение, от которого захватывало дух. Сейчас всё то же самое — те же брови, те же глаза. Но какое-то внутреннее чутьё подсказывало: что-то изменилось.

Что же?

Му Гэшэн объелся и к тому же хотел спать. Он не мог придумать ответа. Он никогда не мучил себя такими вопросами. Не можешь понять — и не надо. У Саньцзютяня душа глубокая, и если он, Му Гэшэн, пробьёт лёд и нырнёт, то неизвестно, когда вынырнет. Так поздно — чего себя истязать? Не собираются же двое мужиков, подобно древним поэтам, сидеть и подрезать фитиль свечи у западного окна?

共剪西窗烛 (gòng jiǎn xī chuāng zhú) — буквально: «вместе подрезать фитиль свечи у западного окна». Строка из стихотворения Ли Шанъиня (李商隐, 813–858) «Послание к супруге в дождливый день» (夜雨寄北):

君问归期未有期，巴山夜雨涨秋池。

何当共剪西窗烛，却话巴山夜雨时。

Ты спрашиваешь, когда вернусь — не знаю.

В горах Башань осенний дождь переполнил пруды.

Когда же мы вместе будем подрезать фитиль у западного окна,

Вспоминая этот вечер и дождь в горах Башань.

Если по правде, маленький командующий Му был мастером штурмовать крепости. В другое время он бы точно нырнул — плевать, что там, в глубине, огонь или вода. Он бы всё равно вытряс из этого человека всё до дна. Юноша в расцвете лет, с горячей кровью и спиной прямой, как меч, никогда не скупился на искренность.

«Хочешь моё сердце? Возьми. Я ещё и снегом его присыплю, чтобы не обожгло».

Но сейчас был особый момент.

Скоро он уедет.

Му Гэшэн подпёр голову рукой. Каша была так вкусна, что всё нутро наполнилось теплом, и ему и правда хотелось спать. Он ещё немного повалял дурака в голове, перебирая разные мысли, и наконец решил отбросить всё лишнее и просто, положившись на интуицию, сказать:

— Саньцзютянь, ты иностранные языки знаешь?

Чай Шусинь не ожидал такого поворота.

— Ты хочешь учить?

— Ну да. Старик распорядился, чтобы я катился, а больше никаких указаний не дал. Вот и приходится самому разбираться. — Му Гэшэн зевнул. — Наставник вряд ли по-басурмански заговорит. А ты, я слышал, ваша семья иностранцев лечила. Ты умеешь?

— …Немного. — Чай Шусинь помолчал. — Раз ты сначала во Францию, начнём с французского.

— Вот и славно. Буду обязан великому господину Чай. — Му Гэшэн, раскрасневшийся от сонливости, вяло повалился на кровать. — Завтра утром разбудишь меня, ладно? Это дело нельзя откладывать, надо скорее учить.

Он тут же захрапел, а Чай Шусинь той же ночью спустился с горы и, поколебавшись, направился к своей сестре.

— Шусинь? — Чай Жэньдун удивилась. — В такой поздний час? Ты разве не в обители Гинкго живёшь?

Она увидела на плечах брата снег, подумала, что случилось что-то важное, и впустила его в дом, собираясь заварить имбирный чай, как вдруг Чай Шусинь позвал:

— Старшая сестра.

Чай Жэньдун обернулась:

— Что?

Она замерла, глядя на брата при свете лампы.

— О, — она вдруг улыбнулась. — Дай-ка угадаю. Это из-за маленького господина Му?

Чай Шусинь удивился. Он покусывал губу, потом быстро и очень тихо кивнул.

— Он уезжает за границу.

— Шусинь. — Чай Жэньдун развеселилась. — Ты что, среди ночи пришёл к сестре плакаться?

— Старшая сестра!

— Ладно, ладно. — Чай Жэньдун успокоилась, уселась на мягкий диван и достала горсть семечек. — И что ты теперь собираешься делать? Хочешь, сестра поможет? Пригласить его к нам на «Ипин»?

— Я хочу учить его французскому.

— Неплохая мысль. — Чай Жэньдун весело защёлкала семечками. — Значит, ты пришёл за мамиными вещами? Кажется, у меня есть несколько ящиков с французскими книгами. Поищу потом..

Чай Шусинь смотрел на довольную физиономию сестры и не знал, что сказать.

— …Старшая сестра.

— Хватит «старшая сестра» да «старшая сестра». В этом деле старшая сестра может только помочь по мелочи, не больше. — Чай Жэньдун радостно продолжала: — Франция — хорошая страна. У мамы там было много старых связей, папа вечно из-за этого ревновал. Ты смотри, не делай как он.

Чай Шусинь: «…»

— Ладно, не буду дразнить. — Чай Жэньдун давно так от души не смеялась. Она пощекотала брата за нос и не удержалась: — Шусинь, когда я тебе книги дам, может, напудришься сначала, а потом пойдёшь?

Чай Шусинь с недоумением посмотрел на неё:

— Зачем?

— Посмотри на своё лицо. — Чай Жэньдун смеялась не переставая. — Сейчас же «третья девятка», а ты краснее, чем слива в саду.

Чай Шусинь взял сборник французских стихов и на следующий день начал учить Му Гэшэна языку. Маленький командующий Му был умён не по годам и схватывал всё на лету. Не прошло и нескольких дней, как ученик начал подтрунивать над учителем:

— Эй, Саньцзютянь, а есть у тебя стихи о любви? Я слышал, французы в романтике мастаки.

— Нет. — Чай Шусинь тут же отрезал. — Французы не романтичны.

— Правда?

— Правда. — Чай Шусинь привёл себя в пример. — У моей матери французские корни.

Му Гэшэн перепугался не на шутку. Он с воплями побежал к хозяину Обители Гинкго и, получив утвердительный ответ, всё ещё не мог прийти в себя. Подумал-подумал и заключил:

— Значит, французы, наверное, очень красивые!

Чай Шусинь:

— … Я тоже не красивый! Иди сюда, учи сегодняшние слова!

— Ну не злись ты так, — Му Гэшэн теперь смотрел на Чай Шусиня как на диковинку. Кто бы мог подумать, что в жилах юного лекаря, такого благородного, течёт иностранная кровь? Он обдумал эту мысль со всех сторон и на следующий же день отправился к Чай Жэньдун.

---

Ещё через день Чай Шусинь учил Му Гэшэна читать стихи. Тот читал-читал и вдруг выдал:

— Tu es comme une rose en hiver.

(Ты как роза зимой)

Чай Шусинь опешил, резко захлопнул книгу и недоверчиво уставился на Му Гэшэна.

Му Гэшэн чуть не помер со смеху, скатился под стол. Он накануне ходил к Чай Жэньдун, раздобыл сборник любовной лирики, вызубрил несколько стихотворений и теперь изводил Чай Шусиня:

— Je t’ai demandé si tu m’aimais bien…

(Я спросил, по нраву ль я тебе.)

Чай Шусинь сразу понял, чьих рук это дело. Ему стало и досадно, и стыдно, и много всяких разных чувств вскипело в груди. А Му Гэшэн, не чуя беды, продолжал:

— tu m’as répondu non…

(Ты ответил — нет. )

Чай Шусинь посмотрел на него, резко встал и быстрым шагом вышел, не обращая внимания на вопли за спиной:

— Эй, Саньцзютянь! Саньцзютянь, не уходи! Я с таким трудом выучил, я ещё не всё рассказал!

Му Гэшэн, которому редко попадалось такое развлечение, не мог жечь Чай Шусиня, так он принялся мучить Сун Вэньтуна. За ужином он продекламировал перед Мо-цзы несколько любовных стихотворений так бойко, что Сун Вэньтун заподозрил, что тот его оскорбляет. Он недоверчиво спросил у Чай Шусиня:

— О чём это он?

Чай Шусинь:

— …Он обзывается.

— Саньцзютянь! Нельзя же так! — взвыл Му Гэшэн и унёсся прочь, спасаясь от Сун Вэньтуна с мечом.

--

В канун Нового года Чай Шусинь впервые остался встречать праздник. Хозяин Обители Гинкго любил куньшаньскую оперу, и по заведённому порядку на Новый год всегда пели пару арий. В ту ночь У Цзысюй играл на пипе, Чай Шусинь — на сучжоуской флейте, Му Гэшэн и Сун Вэньтун разыгрывали сцены из «Западного флигеля» — пяти книг, двадцати одного акта. Пели всю ночь напролёт.

Под утро пир закончился. Юноши, утомлённые вином, повалились на столы и заснули вповалку. Чай Шусинь тоже чувствовал усталость. В полусне он почувствовал, как кто-то похлопал его по плечу.

Он открыл глаза. Это был хозяин Обители Гинкго.

Мо Цинбэй, глядя на него, усмехнулся и протянул книгу:

— Это Гэшэн позавчера у меня в кабинете забыл.

— Простите, ученик был бестактен. — Чай Шусинь мгновенно протрезвел. Он не знал, понимает ли Хозяин по-французски, а у его сестры дома были книги на любой вкус — вдруг Му Гэшэн стащил какую-нибудь непристойность?

Сердце его ёкнуло. Он взял книгу — это оказался сборник стихов Ронсара. Он облегчённо вздохнул.

Но Мо Цинбэй, словно читая его мысли, неторопливо продекламировал строку:

— «Если двум суждено любить друг друга вечно…»

— !!! — Чай Шусинь покраснел как рак. — Учитель!

— Ладно, не буду дразнить. — Мо Цинбэй рассмеялся. — Франция — хорошая страна, и письма туда доходят без лишних хлопот. Не беспокойся.

Чай Шусинь удивился:

— Наставник тоже учился за границей?

— Давно я там не был... — Мо Цинбэй похлопал его по плечу, развернул инвалидное кресло и поехал прочь, на ходу напевая строку из стихотворения:

— «И, застыдясь, отошла, к двери прислонясь,

Вернулась, глянула…»

Чай Шусинь, словно попал под это заклятие, обернулся. Му Гэшэн лежал на столе, пуская слюни.

Он тихонько вздохнул, сел рядом с ним и погладил сборник стихов.

Через минуту он открыл страницу, посмотрел на сгиб бумаги и тихо прочитал:

Je t’ai demandé si tu m’aimais bien…

Я спросил: «По нраву ль я тебе?»

tu m’as répondu non.

Ты ответил: «Нет».

Je t’ai demandé si j’étais jolie…

Я спросил: «Красив я для тебя?»

tu m’as répondu non.

Ты ответил: «Нет».

Je t’ai demandé si j’étais dans ton cœur…

Я спросил: «Живу ль я в твоём сердце?»

tu m’as répondu non.

Ты ответил: «Нет».

Je t’ai demandé si tu pleurais si je partais loin.

И я спросил: «Прольëшь ли слëзы, если разлучимся мы?»

tu m’as répondu non.

И ты ответил: «Нет».

Puis tu m’as rattrapé par la main puis tu m’as dit:

И за руку меня схватил, остановил, сказал:

Je ne t’aime pas bien, je t’aime

«Не нравишься ты мне, ведь я тебя люблю»

tu n’es pas jolie, tu es magnifique

«Ты не красив, сама ты красота»

tu n’es pas dans mon cœur, tu es mon cœur

«И в сердце нет тебя, ведь сердце ты и есть»

et je ne pleurerai pas si tu pars,

«И коль уедешь ты, я слëз не пророню —

je mourrai.

умру».

_____

龙萨 (Lóng Sà) — Пьер де Ронсар (1524–1585), французский поэт эпохи Возрождения. Ему это стихотворение приписывают в интернетах, как Моцарту саундтрек к Реквиему по мечте. Короче, есть подозрение, что пиздят.

两情若是久长时 (liǎng qíng ruò shì jiǔ cháng shí) — строка из стихотворения Цинь Гуаня «Лянь Цзюэ Сянь» («Небожители, сплетённые воедино»): «Если двум суждено любить друг друга вечно, то что им дни и ночи?»

和羞走,倚门回首,却把青梅嗅 (hé xiū zǒu, yǐ mén huí shǒu, què bǎ qīngméi xiù) — строки из стихотворения Ли Цинчжао «Точка из алой помады» («Дянь цзян чунь»). Описывают застенчивую девушку, которая, сделав вид, что нюхает зелёную сливу, украдкой оглядывается на понравившегося ей юношу.

_____

Много лет спустя, когда снова наступила весна, Чжу Иньсяо приехал в храм городского бога встречать Новый год и потащил младших на Ярмарку духов отрываться. На следующее утро Му Гэшэн, проснувшись, от скуки начал копать ямы во дворе, пытаясь отыскать несколько кувшинов вина, которые он когда-то, тыщу лет назад, закопал неизвестно где. И под деревом гинкго он откопал керамический кувшин киноварного цвета.

Му Гэшэн посмотрел, посмотрел, понял, что это не он закапывал, и заорал:

— Саньцзютянь!

Чай Шусинь вышел из кухни:

— Что случилось?

— Что это? — Му Гэшэн показал на кувшин. — Мне открыть?

Чай Шусинь на мгновение опешил, словно тоже забыл об этой вещи.

— Это я закопал много лет назад.

Му Гэшэн сбил печать, но внутри оказалось не вино. Глинистая масса киноварного цвета источала аромат лекарств.

— …Я, кажется, видел это раньше?

Чай Шусинь молчал, только смотрел на него. Му Гэшэн подумал-подумал, да хлопнул себя по бедру:

— Знаю! Это та штука, которой ты ногти красишь, ну… как её там… Поросячья?

Чай Шусинь терпеливо поправил его:

— «Цвет выдержанной киновари».

В оригинале Му Гэшэн говорит: 叫什么猪？ («как её там, зовётся как-то со словом „свинья“?»). Он путает 朱 (zhū) — «алый», «киноварь», и 猪 (zhū) — «свинья».

Му Гэшэн макнул палец в кувшин — весь палец окрасился алым. Он поцокал языком от удивления, потом вдруг повернулся к Чай Шусиню и хитро ухмыльнулся:

— Саньцзютянь?

Чай Шусинь знал, что он собирается делать. Много лет назад тот же юноша в обители показывал ему разрисованные узоры и весело кричал: «Я тебе ногти покрашу!»

Чай Шусинь вымыл руки. Они сели под навесом. Му Гэшэн, держа мягкую кисточку, тщательно наносил красную пасту ему на ногти, потом оборачивал каждый белой марлей и завязывал маленькие узелки.

Чай Шусинь покраснел как рак, но не отвёл взгляда. Он смотрел на Му Гэшэна — того самого человека, который когда-то давно ворвался в его жизнь, перевернул её вверх дном, а потом исчез, оставив после себя лишь воспоминания и смутную надежду.

Му Гэшэн между тем усердно трудился, покрывая ногти Чай Шусиня тонким слоем киноварной пасты. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой когда-то составлял гексаграммы, — словно от каждого движения кисточки зависела чья-то судьба.

— Саньцзютянь, — вдруг сказал он, не поднимая глаз. — А ведь я тебя тогда обманул.

— В чём?

— Сказал, что покрашу в более светлый оттенок, с золотом. — Му Гэшэн усмехнулся. — А сам ничего не изменил. Тот же самый цвет, что и был... Тот же самый....

Чай Шусинь молчал. Он смотрел на свои руки, на аккуратные узелки марли, и вдруг почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

— Ты не изменился, — тихо сказал он.

— А ты? — Му Гэшэн наконец поднял голову и встретился с ним взглядом. — Ты изменился, Саньцзютянь?

Чай Шусинь не ответил. Вместо этого он протянул руку и взял Му Гэшэна за запястье.

— Ты мне так и не дочитал тогда стихотворение, — сказал он.

Му Гэшэн на мгновение опешил, а потом рассмеялся:

— А ты помнишь?

— Помню.

— Тогда слушай. — Му Гэшэн набрал полную грудь воздуха и продекламировал, чуть картавя на французском:

Et je ne pleurerai pas si tu pars,

je mourrai.

«И коль уедешь ты, я слëз не пророню, — перевёл он. — Умру».

Он замолчал, глядя на Чай Шусиня, и добавил уже по-китайски:

— Но ты не уехал. Ты остался. И я тоже.

Чай Шусинь медленно кивнул.

Они сидели под деревом гинкго, и жёлтые листья медленно кружились в воздухе, падая им на плечи. Вдалеке слышались голоса вернувшихся с прогулки младших — Чай Яньянь что-то весело щебетала, У Бию огрызался, а Чжу Иньсяо размеренно отсчитывал такты, наигрывая на флейте старую мелодию.

Му Гэшэн вдруг подумал, что, наверное, это и есть то самое счастье, о котором говорят в книгах. Оно не громкое, не яркое, оно тихое и спокойное, как этот зимний день, как этот тёплый кувшин с киноварью, как эти руки, которые он держит в своих.

— Саньцзютянь, — сказал он.

— Мм?

— С Новым годом.

Чай Шусинь посмотрел на него, и на его губах появилась едва заметная улыбка:

— С Новым годом.

Конец.

Примечание автора:

Это была черновая глава, написанная много лет назад. Её пришлось удалить, потому что с точки зрения Ань Пина эти события невозможно было увидеть — особенно если исходить из памяти Му Гэшэна. Слишком трудно было бы со стороны разглядеть в ней всю глубину и нежность, к тому же описание вышло бы чересчур дробным.

Несколько дней назад сломалась задвижка в двери уборной. Просидев на унитазе пол-ночи в ожидании, от нечего делать я дописала эту главу.

Как раз кстати — к цветам и полной луне.

http://bllate.org/book/14754/1613795