Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Зелёный тысячелетник

1919 год. Канун Нового года.

Пекин, усадьба Чай.

— Ма-а-а-ма!

Чай Жэньдун ворвалась на кухню, прижимая к груди расшитый шёлковый свëрток. За последнее время она сильно вытянулась — уже доставала до веток сливы во дворе, а в обуви и вовсе была на голову выше своих сверстников-мальчишек.

— Мамамамамама! — влетела она в дверь, точно вспорхнувшая ласточка. — Матушка, спасайте!

— В какие такие времена, чтобы «Матушка» да «спасайте»? — Женщина, укутанная в воротник из чернобурки, сидела на резном деревянном стуле и говорила неторопливо. — В нашем доме императора нет.

*Это игра слов, основанная на двойном значении обращения 娘娘 (niángniáng).

娘娘 может означать:

1. Разговорное обращение к матери — «мамочка», «мамуля» (в этом значении повтор иероглифа 娘 придаёт слову ласковый, детский оттенок).

2. Титул императрицы или высокопоставленной наложницы — «Ваше Величество», «государыня».

Чай Жэньдун, не успев вытереть лицо от дыма, что валил из очага, выпалила:

— Ну не императрицей же мне вас называть, а то императорскому гарему несдобровать!

На очаге грелись несколько котлов. Женщина следила за огнём и одновременно читала книгу на иностранном языке. Увидев, как дочь ворвалась к ней, словно спасаясь от погони, она слегка приподняла веки.

— Ещё немного, и станешь взрослой. Съездила в Шанхай — и совсем стыд потеряла.

— А вот теперь это уже не работает! — Чай Жэньдун, заталкивая свой свëрток в огромную корзину с овощами, уже приготовилась бежать, но, заметив что-то на очаге, воскликнула: — Ой, котëл «Ипин»! Мама, можно кусочек?

— Это праздничное блюдо, его только ночью едят. — Женщина перевернула страницу. — Рядом в кастрюле каштаны варëные.

Чай Жэньдун просияла, откинула крышку и уже собралась схватить горсть, как вдруг из-за двери раздался мужской голос:

— Дун’эр! Ты опять на младшем брате лекарства испытываешь?

Голос был негромкий, даже мягкий, но в нём чувствовалась властность. Чай Жэньдун вздрогнула, сбросила туфли и полезла в окно.

— Мама, я пошла! Ваш муж идёт — задержите его немножко!

— Счастливого пути, барышня Чай, — равнодушно обронила женщина. — Вчера как раз счета из Восьми переулков принесли. Сегодня канун Нового года, уж пожалейте кошелёк своих уважаемых родителей.

Голос Чай Жэньдун донесся уже издалека:

— Ой, ветер как задувает, не слышу ничего!

Полог снова откинули. Вошедший мужчина был не сказать чтобы красив, в волосах уже пробивалась седина, но возраст придавал ему утончённую сдержанность и статность. Он протянул женщине ручную грелку.

— Холодно, дым от очага вреден. Зачем тебе, супруга, непременно самой готовить?

— Твоя дочка сбежала. — Женщина, увлечённая книгой, даже головы не подняла, лишь указала на корзину с овощами у очага. — Твой сын там, без сознания.

— Безобразие. — Голос мужчины звучал строго, но лицо не выражало гнева. — Шусиню всего два года, как можно на таком малыше иглы да лекарства испытывать? Видно, мы её слишком распустили, не научили ни осмотрительности, ни должному поведению…

— По-моему, это ты её избаловал. — Женщина перевернула страницу. — Жэньдун ещё полгода до шестнадцати, а ты уже её в Шанхай с собой возил за лекарствами. Все твои юношеские выходки она теперь знает, так что, отец, зря стараешься, авторитет уже не поднять.

Мужчина, опустившись на корточки, проверил пульс младшего сына и, убедившись, что всё в порядке, снял крышку с котла — точь-в-точь как дочь.

— Смотрю я, супруга, «Ипин» у тебя отлично получился.

— А я смотрю, господин Чай, и тему вы сменили отлично. — Женщина отложила книгу, подпёрла щёку и задумалась. — Вот когда совсем потеплеет, хочу отдать Жэньдун рецепт. Из этой девчонки барышня из хорошей семьи вряд ли выйдет, так пусть хоть рукоделие да готовку освоит — для виду, для приличий.

Мужчина, слушая, улыбнулся:

— Супруга всегда гнушалась притворства, а ради дочери готова собственную честь попрать.

— С чего ты взял, что я гнушаюсь? — Женщина посмотрела на мужа — необыкновенно красиво, с чуть приподнятым подбородком. — Это всё лишь уловки, главное, чтоб душа оставалась чиста.

Она сидела, он стоял рядом, словно на семейном портрете. С виду они не очень-то подходили друг другу: мужчине перевалило за сорок, а женщина казалась молодой, едва за двадцать, и притом ослепительной красоты. Одета она была по пекинской моде, придерживаясь старых обычаев, но губы подкрашены тщательно, и не шанхайцу было не узнать — это помада «Max Factor», которую продавали только в универмаге «Wing On».

Лицо мужчины расплылось в улыбке, и в ней чувствовалось что-то по-юношески лёгкое. Он не зря взял старшую дочь в Шанхай, возможно, и сам хотел повидать старые места.

Тогда давно, его вызвали лечить пожилую даму во Французской концессии. У той были застарелые недуги, но после того как её сын женился на китаянке, она прониклась уважением к китайской медицине. Среди гостей в салон захаживал дипломат по фамилии Гу, который имел старые связи с семьёй Чай, и он отправил в Пекин приглашение — убедительное, прося главу семьи Чай приехать в Шанхай.

Вместе с приглашением в усадьбу Чай пришло и письмо от Тяньсуань-цзы — с требованием оплаты гадания. К письму прилагалась ветка персика.

Когда он добрался до Шанхая, то сразу понял, чем обернётся эта баснословная плата. У пожилой француженки была внучка, недавно вернувшаяся из-за границы. Дворецкий провёл его в особняк, и во дворе он увидел девушку, сидевшую на корточках и препарировавшую собаку.

— Барышня, барышня, вчера госпожа велела собаку как следует похоронить, зачем вы снова откопали? — засуетился слуга, кланяясь ему. — Не обессудьте, сударь, собаку автомобиль переехал, наша барышня за границей западной медицине училась…

— Матушка с батюшкой в Париж уехали, только через месяц вернутся. Не скажешь — откуда ей узнать. — Девушка поднялась. На ней был костюм для верховой езды. На шанхайском диалекте, с запинкой, она спросила:

— Вы, что ли, тот самый доктор, которого вызвали к моей бабушке?

Слуга поспешно пояснил:

— Это господин Чай.

— А вы недурны собой, — она посмотрела на него, задумчиво кивая. — Видно, мать не соврала, что китайские юноши нынче весьма привлекательны.

 Это слова весенней страсти, но в них не было и тени девичьей застенчивости. Её ослепительная красота стала оружием — так что смотреть без страха нельзя. Он ответил ей взглядом, поправил рукав и поклонился:

— Рад познакомиться, молодая госпожа.

Но даже у Линшу-цзы на последнем слоге голос дрогнул — словно реплика в опере: судьба на тысячу ли — отличная встреча.

Тяньсуань-цзы много лет не гадал о любви, и цену свою он запросил не зря.

С такой порукой свадьба устроилась легко, даже самые почтенные старцы в семье Чай не сказали ни слова против. После свадьбы жена переехала в Пекин и мало-помалу научилась вести домашнее хозяйство. Муж, вспоминая прошлое, улыбнулся:

— Я слышал тогда от тёщи, что в первый же месяц, как стала готовить, ты трижды взрывала очаг. Не боишься, что Дун’эр пойдёт в мать?

— Пускай. Учиться всё равно надо. Мать тогда за уши таскала, но рецепт передала, и этой не отвертеться. — Женщина ответила: — И потом, Жэньдун по характеру в тебя пошла: «тихая вода глубоко течёт», просто в юности горячка. Твоё дело требует человека основательного. Лучше и не найти, чем она.

— Что это ты так далеко заглядываешь? — усмехнулся мужчина. — Вот вырастут — тогда и видно будет, кто подходит. Надо и их спросить.

— Твой друг-гадальщик говорил, что Шусинь в меня пойдёт. — Женщина, видно, ценила услугу Тяньсуань-цзы, и говорила о нём с уважением. — А если так, то беда. Ещё не хватало, чтобы он умом тронулся да твою усадьбу спалил.

— Ну и пусть спалит. Я в молодости тоже всё хотел стены разнести да на волю выйти. — Мужчина не придал этому значения. — Старшие, чтобы наследник под забором не ночевал, даже дом на юге купили.

— Ты про ту усадьбу со сливами?

— Да, давно пустует, махровая зимняя алая ждет. — Мужчина поправил на жене меховую накидку. — Вот в будущем году дела немного утрясутся — поедем на юг Новый год встречать. Говорят, слива там цветёт буйно.

— Род моей матери с юга, из Цзяннани. Я в детстве слушала про восемь красавиц Циньхуай. — Женщина задумалась. — Если мы Жэньдун туда возьмём, твоего годового заработка не хватит.

Весь Пекин знал: старшая дочь семьи Чай — первая постоянная посетительница Восьми переулков.

— Многие болезни мужчинам лечить неудобно. Она просто ходила к девицам, — с усмешкой сказал мужчина.

— Я знаю. На днях она у меня из шкатулки аспирин стащила. — Женщина говорила равнодушно. — Она с теми девушками училась причёски делать, шпильки в волосы втыкать. Денег ухлопала, а ни мужа, ни жену домой не привела. Я в Париже была совсем не такой.

Мужчина запнулся:

— Вы редко о прошлом рассказываете…

— Дорогой. — Женщина закрыла книгу. — «Ипин», наверное, готов. Попробуй.

Мужчина взял палочки, попробовал гриб:

— Когда я был в том особняке, я видел фотографию. Мне сказали, это вы с друзьями в театральном кружке играли любовную сцену…

Не договорил.

Стук

— палочки упали на пол.

Женщина встала, усадила потерявшего сознание мужа на стул и обратилась к сыну в корзине:

— Видал, мелкий? Учись. Мужикам вредно ревновать, добром не кончится.

Потом задумалась:

— Интересно, когда Жэньдун успела порошок в кастрюлю подсыпать?

_____

八大胡同 (Bā Dà Hútong) — «Восемь переулков», район пекинских публичных домов и увеселительных заведений.

永安百货公司 (Yǒng'ān bǎihuò gōngsī) — универмаг «Вин Он» (Wing On), один из первых крупных универмагов в Китае, основан в Шанхае в 1907 году.

春情 (chūnqíng) — весенние чувства, любовное настроение, страсть.

秦淮八艳 (Qínhuái bā yàn) — «Восемь красавиц Циньхуай», знаменитые куртизанки и поэтессы поздней Мин, жившие в районе реки Циньхуай в Нанкине.

八大胡同 (Bā Dà Hútong) — «Восемь переулков», район пекинских публичных домов и увеселительных заведений.

_____

Фэнду.

— Цумо! «Чистая»! — Мо-цзы хлопнула по столу. — Все пьют!

Маджонговый лоток на Призрачной ярмарке. За столом сидели У Не, Чжу Байчжи, Учан-цзы и Мо-цзы. Женщина на почётном месте, за спиной — алый меч, во рту — веточка тысячелетника. Брови и глаза изгибаются, словно нарисованы размашистой тушью: дерзко, изящно.

— Я из «Гуань Шаньюэ» вина прихватила — всё отменное. Сегодня кто со стола слезет, не выпив до дна, — не уйдёт!

И правда, вина было — горы. Сидели они на бочках, сложенных выше других столов.

— Пить так пить! Чего бояться?! — У Не проигрывала, с досады рванула из-под себя бочонок, сбила печать и залила в горло. Вино лилось по подбородку, заливая краску на шее. Она вытерлась рукой — жуткая, прекрасная, с красными пятнами, похожими на новогодние талисманы удачи.

Бочонок стоял как раз под Чжу Байчжи. Старый Чжуцюэ чуть не перевернулся вверх ногами. Учан-цзы едва успел его поддержать, прошептал:

— Господин Чжу, тот стебель во рту у Мо-цзы — он же для гадания?..

Чжу Байчжи, который играл хуже всех и которому не сладить было с У Не, прошипел:

— Трава с Озера Яшмового Трона на Куньлуне. Наверняка тот самый, что Мо Цинбэй с Пэнлая приволок. Видно, и его Мо-цзы в пух и прах обыграла, последнее на кон поставил.

Прошлый Мо-цзы был богом маджонга, игрок отчаянный. Однажды чуть пол-империи не проиграл. Думали, новая будет потише. Куда там — ещё хуже. Ни перепить, ни обыграть! По праздникам всех обирала подчистую, даже Чаншэн-цзы от неё прятаться начинал.

Один Линшу-цзы хитрецом оказался — взял в жёны шанхайскую даму. Та в кости играла виртуозно, только с ней Мо-цзы билась на равных.

— Чего шепчетесь, старые поганцы? — У Не брякнула бочонок перед ними. — Пейте!

Оба, и пикнуть не смея, принялись пить. Мо-цзы не хвасталась — вино отличное. По их правилу — проиграл кон, выдувай бочонок. В мире людей они от такого давно бы отправились к праотцам.

Играли долго. Чжу Байчжи уже был готов показать истинный облик, Учан-цзы то и дело скатывался под стол, и Мо-цзы вытаскивала его за шкирку.

— Не могу больше, — еле ворочая языком, проговорил Чжу Байчжи, вытаращив глаза, и спросил Учан-цзы: — Где же твоё подкрепление?

— Я ещё раньше Цзысюю наказал. Мой сын скоро будет, скоро… — Учан-цзы опять уполз под стол.

Одна У Не была непобедима. Осушив очередной бочонок, она вытерла рот и крикнула:

— Ещё!

Мо-цзы ударила по столу:

— Давай!

И тут раздался смеющийся голос:

— Что «давай»? И мне расскажи.

Мо-цзы просияла, швырнула кости и кинулась обниматься:

— Жена! Ты как здесь?

— Новый год же. Пришла на тебя поглядеть. — Цветочная королева обняла её и переглянулась с У Не. Та сразу вскочила и стала подсматривать карты Мо-цзы, заодно поменяв выигрышные кости.

Когда-то Фэнду заключил с Мо-цзы договор: цветочной королеве позволено оставаться на Мосту Найхэ пять лет. Но, видно, близко к дому — страшно. Мо-цзы не часто её навещала. Владелица меча Шихун, наверное, только в одном была трусихой. Даже на Новый год — шумно явиться, шумно играть, устроить в Фэнду целое сражение — всё, чтобы та, кому суждено, знала: я пришла с тобой праздник встретить.

Учан-цзы, большой искусник в таких делах, привёл с собой трёхлетнего сына и наказал ему: как увидишь, что тётя Мо чудить начинает, — беги к Мосту Найхэ и зови красавицу.

У Цзысюю было всего три года, хорошенький, как яшма, закутанный в парчу. Сейчас он держал за руку цветочную королеву и выглядел очень довольным. Когда отец давал наказ, малыш ещё спросил:

— А на Мосту Найхэ много красавиц, которые рано умерли, какую звать?

Отец махнул рукой:

— Поменьше спрашивай, делай как велено.

Когда он увидел, что его мать и дед Чжу совсем разошлись, он побежал на Мост Найхэ. А там — народу видимо-невидимо, только что умершие души и те не торопились перерождаться, все толпились вокруг красавицы с пипой. Она пела арию из «Фонаря весенних загадок» — новогоднюю.

И он сразу понял, что значило отцовское «делай как велено». Из всех тысяч душ на Мосту Найхэ только эта и могла быть той самой, кого тётя Мо ждёт.

Дети в роду У рано взрослели. Сун Вэньтун ещё молочными зубами с собаками лаялся, а У Цзысюй уже радостно держал красавицу за руку.

— Хватит, дурень. — У Не ущипнула его за щёку. — Отпусти, не то эта сумасшедшая из Мо твои куриные лапки отрубит.

— Что ж ты меня такой недоброй представляешь? — Мо-цзы, не выпуская руки цветочной королевы, вытащила Шихун и протянула У Цзысюю: — На, Сюй’эр, новогодние деньги!

Учан-цзы и Чжу Байчжи удивились: не из школы Мо — прикоснуться к Шихуну, да ещё и от самого хозяина — это удача огромная.

У Цзысюй ещё не понимал этого, но попробовал взять меч за рукоять. Древний клинок оказался слишком тяжёл, он с грохотом упал на землю. Мо-цзы расхохоталась:

— Сюй’эр, когда этот меч в руках удержишь, тогда и о красавицах впору подумать!

У Не хмыкнула:

— Жену твою под рученьки привёл, что ж ты радуешься-то?

— Это ты от зависти, потому что виноград кислый. — Мо-цзы торжествовала. — У меня красавица есть. А у тебя?

— Хватит, жена, опять перебрала. — Цветочная королева, улыбаясь, ущипнула Мо-цзы за мягкое место. — Пойдём, протрезвеешь.

Тайсуй проигрывала всю ночь, злость её вскипела, хмель ударил в голову, и слова Мо-цзы её окончательно взбесили. Она схватила Чжу Байчжи за шиворот и рявкнула:

— Превращайся, старая перечница!

— Руки убрала! — Чжу Байчжи побагровел. — Во что превращаться?

— В красавицу! — У Не гаркнула так, что стены дрогнули. — Мало тебе красавиц? Это моя земля, не тебе тут, выходец из Мо, первенствовать!

Сама Тайсуй, грозная и величественная, в ярости совсем потеряла голову. Тысячу лет прожила в Фэнду, и только нынешняя Мо-цзы могла её так разозлить. Золотые браслеты на запястьях звенели не как у зловещего Владыки Тайсуй, а как у вздорной девчонки.

Чжу Байчжи от её крика растерялся и машинально превратился — из старика с убеленными сединами прямо в красавицу с пышными формами.

— Фу, — скривилась У Не. — Вкусы у тебя, как при Тан. Грудь поменьше нельзя?

Чжу Байчжи, еле держась от злости на ногах, швырнул платок:

— Бери что дают!

Мо-цзы поперхнулась вином и уткнулась в юбку цветочной королевы.

— Новый год, Новый год, — засуетился Учан-цзы, прижимая к себе сына и достав красные конверты. — На, Вэньтуну подарочек.

— А, точно, подарки. — Мо-цзы повернулась к Чжу Байчжи. — Господин Чжу, сколько вы мне проиграли, уж и не счесть. Вино это, похоже, мы не допьём. Чем платить будете?

Чжу Байчжи насторожился, его красивые глаза забегали:

— А что бы вы хотели?

Мо-цзы опять поперхнулась вином, и юбка цветочной королевы испачкалась окончательно. Та схватила жену за ухо и оттащила в сторону, требуя привезти ей в следующий раз новую ткань на платье.

Мо-цзы выдохнула. Жгучее вино обожгло горло, а потом горячей волной разлилось в груди. Она вытерла выступившие от смеха слёзы:

— Жена, наш сын уже ростом с ту самую дудочку тётушки Чжао.

Цветочная королева опешила и выпалила:

— Это что же, он такой маленький?

И тут же с укором посмотрела на неё:

— Ты что, не следишь, чтобы Сун-гэ'р нормально ел?

— Ей-богу! — Мо-цзы вскинула руки. — Это ж мой родной сын! Как я могу за ним не смотреть?

Цветочная королева смотрела на неё недоверчиво, потом вздохнула, вынула из волос золотую шпильку и собрала растрёпанные волосы Мо-цзы:

— В первом месяце холодно. Не ходи вечно как странствующий рыцарь весной и осенью. У тебя есть семья, не забывай одеваться теплее.

— Хорошо, жена, — Мо-цзы закивала, как курица, клюющая зерно. — Запомнила, жена.

— Я вышила для малыша кисет. Не забудь передать.

— Ему, маленькому, зачем это? Пусть, когда вырастет, сам у девчонок выпрашивает. А этот лучше мне отдай.

— Мать такие слова говорит — не стыдно?

— Какой стыд? Перед женой какая совесть? — Мо-цзы тут же взвыла: — Всё-всё-всё! Я ошиблась! Ошиблась! Не щипай! Больно! Я отнесу этому паршивцу! Жена, не кусайся! А то тётя Чжао увидит — мне опять влетит!

— Смотри, не зажиль. А тётя Чжао как поживает?

— Что говорить! Радости полные штаны. Все девицы в «Гуань Шаньюэ» наперегонки сыну обновки шьют. А платьица какие…

Когда Мо-цзы вернулась из Фэнду, в мире людей уже стемнело. Под треск хлопушек тётя Чжао стояла у входа в «Гуань Шаньюэ» и, глядя на взлохмаченную Мо-цзы, уперев руки в бока, гневно закричала:

— Где это тебя опять носило?!

Мо-цзы зевнула:

— К жене ходила.

— Что ещё за жена? — брови тёти Чжао взлетели вверх. — Сун Байнянь! Вечно ты к кому-то ходишь. Маленьких наложниц разводишь — одна за другой. Ты своего сына хоть помнишь?

— А можно не помнить? — Мо-цзы поковыряла в ухе. — Продаю по три вэня за цзинь. Берёшь?

Тётя Чжао взвизгнула и с метёлкой из куриных перьев в руках кинулась на неё. Мо-цзы едва успела увернуться, и они с гвалтом и кудахтаньем взлетели наверх. В этот день в «Гуань Шаньюэ» было полно гостей, и на полпути тётю Чжао перехватили посетители. Она тут же бросила метёлку, поправила волосы и снова стала мягкой, обходительной красавицей.

Мо-цзы, избежав смерти, повисла на перилах и прошептала:

— Страшные эти женщины.

Из-под ног раздалось: «Гав!»

Мо-цзы опустила глаза:

— Ё-моё, дурень, ты как здесь оказался?

Это был Сун Вэньтун, которому только что исполнилось два года. Её сын выглядел то умным, то глупым, уже умел говорить и ходить, мог даже вытащить Шихун и изобразить пару приёмов. Но внутри, казалось, сидела какая-то безуминка. Говорить говорил, но не как человек, ходить ходил, но не по-человечески. Целыми днями лаялся с бездомными собаками, передвигался на четвереньках, кто бы мог подумать, что это человеческое дитя?

Мо-цзы подхватила сына, вытерла ему ноги, потом принялась за лицо. Видно было, что девицы из заведения уже изрядно над ним постарались — всё в губной помаде.

— Счастливчик! А я, чтобы с этими бабами поладить, тонны золота и серебра потратила…

Сун Вэньтун, зорко заметив кисет на шее матери, потянулся его укусить. Мо-цзы поспешно отдёрнула его:

— Это нельзя! Кусай что другое! Это моё!

Сун Вэньтун уставился на мать и сердито гавкнул.

Мо-цзы смотрела на сына, который не говорил по-человечески, и начинала беспокоиться:

— Новый год всё-таки. Может, договоримся? Скажешь что-нибудь? Если твоя бабушка тебя таким увидит — она ж меня убьёт.

Сун Вэньтун, видимо, понял, подумал, и на его лице появилось злорадное выражение. Ему, похоже, было очень интересно посмотреть, как мать будут гонять. И он с удовольствием загавкал.

Мо-цзы слишком хорошо понимала, что у сына на уме. Она закатила глаза, закинула ребёнка за спину, и он принялся грызть Шихун как игрушку. Она стояла на верхнем этаже «Гуань Шаньюэ» и вдруг услышала, как под карнизом звякнул ветряной колокольчик. За окном сидела длинноногая красноклювая птица — Чжу Байчжи.

— О, господин Чжу, мало тебе красавицей побыть? — Мо-цзы открыла окно. — В кого ещё превратишься?

Чжу Байчжи фыркнул. Он держал в клюве клетку, поставил её на подоконник и подвинул внутрь:

— Это — выигрыш Мо-цзы. Завтра заберу. Прошу обращаться бережно…

Не успел договорить, как Мо-цзы, сияя, распахнула клетку и вытащила оттуда спящего пёстрого цыплёнка:

— Это что, нынешний Синсю-цзы? Господин Чжу, ты точно не из соседского курятника цыплёнка стянул?

Чжу Байчжи, уже изрядно пьяный, в гневе изверг священное пламя:

— Это молодой господин из рода Чжу! А вот твой ребёнок — из псарни!

— Ой, не говори, мне в последнее время и правда кажется, что что он собачьей породы. — Мо-цзы переложила ребёнка со спины на руки, а пёстрого цыплёнка сунула ему: — Держи, новогодний подарок. Мать меняет на кисет.

Сун Вэньтун обнял цыплёнка, который был почти с него ростом, повертел так и этак и вдруг сказал:

— Не хочу. Хочу кисет.

Мо-цзы сделала вид, что не слышит, и повернулась к Чжу Байчжи:

— А чего это ваш ребёнок всё спит? В зимнюю спячку впал?

— Сейчас у Иньсяо период покоя, он никак не может проснуться. Мо-цзы, пожалуйста, будь осторожн… — Чжу Байчжи не договорил. Пёстрый цыплёнок на руках у Сун Вэньтуна почему-то открыл глаза, увидел перед собой незнакомого ребёнка и клюнул его.

Удар Чжуцюэ — дело серьёзное. На лице Сун Вэньтуна сразу выступила кровь. Чжу Байчжи побледнел:

— Иньсяо, нельзя!

Мо-цзы, казалось, не придала этому значения. Она опустила обоих малышей на пол, подтолкнула их друг к другу:

— Ладно, я вижу, вы поладите. Идите играйте.

Сун Вэньтун, которого клюнули, посмотрел на пёстрого цыплёнка, подумал и кивнул:

— Неплохо дерешься. Пошли, я тебе покажу, как собак гонять.

А о том, как маленький Мо-цзы и маленький Чжуцюэ гоняли собак по переулкам, и как у тёти Чжао появилась новая, золотом сияющая, метёлка из перьев Чжуцюэ — это уже совсем другая история.

____

Древний город.

В этот день в доме Му было шумно. Недавно войска переформировали, и командующий Му наконец вернулся домой на Новый год. Вместе с сыном и четырьмя начальниками штаба целая куча мужиков толпилась на кухне. Му Гэшэн ухватился за штанину отца, залез к нему на плечи, потом перебрался к начальнику штаба — всё равно что на дерево залез.

— Суп не то, кислятиной отдаёт, — главный начальник штаба, родом с северо-востока, бросил поварёшку в котёл второго начальника. — Гляди, брат, поварёшка-то у командующего — красить ею волосы можно, такая чёрная!

— Да, чёрная, — хладнокровно выудил поварёшку второй начальник штаба. — Но всё равно светлее лица командующего.

— Эй, я ж сказал: одну щепоть перца кинуть — и всё! Хватит! Ты кого отравить хочешь? — третий начальник штаба, родом из Хэнани, выхватил у четвёртого банку с перцем. — Говорил же, что вы, хубэйцы, готовить не умеете. Иди отсюда!

Четвёртый начальник штаба, человек немногословный, но решительный, просто сунул третьего лицом в раковину, и они начали бороться. Второй начальник штаба молча принял из рук первого подгорающую сковороду и вышвырнул заплесневелую банку с перцем.

Сам командующий Му, признанный во всей армии основатель «звериной кулинарии», мастер дикой разделки и смешивания остатков, только вошёл на кухню, как подчинённые тут же отстранили его от дел и сослали кипятить воду. Сейчас он сидел с эмалированной кружкой в руках и пил чай.

— Пап, — потянул Му Гэшэн отца за штанину. — Я есть хочу. Когда есть будем?

— Не торопись. — Командующий выплюнул в кружку чаинки. — Твоя третья мать и четвёртая мать только что драться начали, часа два не успокоятся.

Му Гэшэн тут же перестал обращать на отца внимание. Молоко есть — мать родная, хлеба нет — и отец чужой. Он подбежал ко второму начальнику штаба, который казался самым надёжным, и потянул его за штанину:

— Вторая мать, когда есть будем?

Второй начальник штаба, выпускник военной академии, был самым образованным и самым спокойным. Но не зря говорят: благородный муж держится подальше от кухни. Попав на кухню, даже самый спокойный человек быстро теряет самообладание.

— Хватит сыпать соль! — заорал он, швыряя лопатку, на главного начальника штаба. — От соли умирают!

— Ничего ты, мать твою, не понимаешь, дурак. Готовка без соли — не готовка. Видишь, какой аромат пошёл!

Три мужика — уже спектакль, четыре — битва, пять — взрыв кухни. Му Гэшэн смотрел, как летают листья капусты, плюётся огонь и брызжет вода, а его отец всё так же невозмутимо сидит с кружкой и глазеет на представление. Он решил не мучиться, вытащил из кармана второго начальника штаба деньги и побежал искать себе пропитание.

В новогоднюю ночь редко кто торговал. Му Гэшэн носился по городу, заигрался и забыл про еду. У восточных ворот ещё работала палатка с вонтонами. Хозяин знал, что это сын командующего Му, и не удивился, что ребёнка одного по городу пустили. Он улыбнулся:

— Молодой господин, что ж вы дома Новый год не встречаете?

Му Гэшэн, не поднимая головы от тарелки, ответил:

— У отца в тылу пожар. Несколько жён передрались, не до меня им.

Хозяин опешил. Говорили, командующий Му был верным мужем, после смерти супруги так и не женился, даже свах к нему не подсылали. Откуда же вдруг несколько жён?

Не успел он спросить, как рядом с Му Гэшэном сел другой ребёнок, в руках он держал фарфоровую пиалу, полную медных монет.

— Хозяин, две порции вонтонов, одну с собой.

— Молодой господин Линь, вы в новогоднюю ночь с горы спустились? — хозяин поставил одну миску, вторую горячую запаковал. — Это для господина Мо?

— Наставник велел наполнить пиалу и вернуться. — Линь Цзюаньшэн указал на пиалу с монетами и чинно принялся за еду. Рядом с ним Му Гэшэн, который уплетал вонтоны как бездомная собака, казался полной противоположностью. Му Гэшэн ел быстро, вскоре отставил миску и уставился на чопорного Линь Цзюаньшэна:

— Эй, тебя дома тоже не кормят?

— Мало того что не кормят, я ещё и сам готовить должен, — Линь Цзюаньшэн вздохнул, на глазах у него выступили слёзы. — Я с детства сирота, меня усыновили. На Новый год должен сам деньги зарабатывать…

Му Гэшэн проникся сочувствием:

— Ты чей будешь? Может, к нам пойдёшь?

Линь Цзюаньшэн снова вздохнул:

— Если б у вас дома еда была, вы бы среди ночи вонтоны не ели на улице.

Му Гэшэн поперхнулся. Логично, не поспоришь.

— Тогда… чем я могу помочь?

Линь Цзюаньшэн незаметно макнул палец в уксус, быстро вытер глаза, и слёзы потекли ещё сильнее:

— Моя семья… мы гадаем… Если молодой господин желает помочь, может, хотите судьбу узнать? — Он шмыгнул носом. — Малый расклад — десять вэней, средний — два ляна. Наставник сказал, если не наберу нужную сумму, домой не пустит…

Хозяин: «…»

— Гадай, гадай, самое дорогое! — Му Гэшэн тут же полез в карман. — А сколько это — два ляна серебра? Можно я серебряными юанями заплачу? — Он выгреб все деньги из кармана и отдал Линь Цзюаньшэну, даже не подозревая, что горсть серебряных юаней стоила куда больше двух лянов, и что дома вторая мать устроит ему взбучку.

— Благодарю, молодой господин. С Новым годом! — Линь Цзюаньшэн быстро припрятал деньги, перестал плакать, достал монеты Горного Духа, подбросил и выложил на столе. Монеты, почувствовав человека, с которым у них была связь, издали низкий гул.

— Ой, как ты ловко монетки бросаешь! Научишь меня? — Му Гэшэн пододвинулся. — Что за гадание? Хорошее?

Линь Цзюаньшэн опустил глаза, на мгновение опешил, а потом улыбнулся:

— Хорошее, очень хорошее. Молодому господину суждена встреча с благородным мужем.

Му Гэшэн подумал: «У моего отца и так благородных мужей хватает. Вон, до сих пор дерутся».

Затрещали хлопушки, наступал Новый год. Город заливал свет огней. Линь Цзюаньшэн и Му Гэшэн прижались друг к другу, и первый учил свою «жертву», как красиво и ловко подбрасывать монеты.

В Пекине взлетали фейерверки. Чай Жэньдун привела подруг из Восьми переулков перелезть через стену в дом и угостить их лекарственным супом. Женщины, привыкшие к унижениям, робели, но Чай Жэньдун, хлопнув себя по груди, заверила:

— Не бойтесь! Мои родители сейчас должны на кухне спать.

За стеной госпожа Чай, держа на руках сына и придерживая мужа, вздохнула и вышла через заднюю калитку — встречать Новый год в заранее заказанном ресторане, оставив дочь веселиться.

____

Фэнду.

Учан-цзы с сыном бродили по ярмарке. На двенадцатиярусном помосте девушка, изгибаясь в танце, улыбнулась и погладила ребёнка по голове, а затем протянула ему цветочный мяч. Чжу Байчжи фыркнул:

— Пятьсот лет практики — и вот так, забава в детских руках.

Девушка осадила его одной фразой:

— Не лучше ли вас, господин Чжу, что отдали внука в уплату долга?

Сун Вэньтун с пёстрым цыплёнком носился по переулкам, гоняя собак. Шихун они приспособили вместо дубинки. Мо-цзы на высокой башне задумчиво играла на свирели.

Цветочная королева на Мосту Найхэ, словно почувствовав, перебирала струны пипы, вторила ей издалека.

Люди соединялись в небесах.

_____

Глубокой ночью монахи храма Байшуй забили в колокол, призывая благословение. Линь Цзюаньшэн, поднялся по горной тропе и наконец вернулся в Обитель Гинкго. Увидев у воды хозяина Обители, который слушал колокол, он окликнул:

— Наставник.

— Вернулся? — Мо Цинбэй повернулся к старшему ученику и улыбнулся. — Как сегодня дела?

Линь Цзюаньшэн подумал и сказал:

— Сегодня я видел очень странную гексаграмму.

— О? Какую же?

Линь Цзюаньшэн достал монеты Горного Духа и выложил на земле фигуру. Мо Цинбэй взглянул и, помедлив, тихо усмехнулся.

В книжном павильоне звучал колокол. Линь Цзюаньшэн услышал слова наставника:

— Эта гексаграмма называется «Зелёный тысячелетник».

— Зелёный тысячелетник?

— Такая гексаграмма выпадает редко. Я за всю жизнь видел её только раз.

Давным-давно, в эпоху мира и процветания, маленький послушник пришёл на Пэнлай на Новый год и играл с Чаншэн-цзы в вэйци при луне. Пока наставник отвлёкся на игру, он выхватил меч, взметнулся над снегами и умчал в Павильон меча — пить с Хуа Бучэном. В порыве вдохновения они сочиняли, не соблюдая правил, но это была редкая, чудесная пьянка.

У колен моих золото — всё забирай,

Обменяй на сияющий миг.

Выплави медь из костей моих,

И клинок из неё закали,

чтоб Дракона-свечу сразить.

Ты разве не видел, как боги ушли?

В Великом сне веки сомкнув.

Хочу, как Сэнъяо, последний штрих

На эту луну нанести,

Свою кровь в её свет обмакнув.

Когда очередь дошла до него, он вдруг вспомнил ту гексаграмму, что составил в своё время Тяньсуань-цзы, усмехнулся и, взмахнув кистью, дописал:

Поставлю на кон свою лучшую ночь,

В долг возьму вечнозелëный лист.

---

松哥儿 (Sōng gēr) — уменьшительное от имени Сун Вэньтуна. Как это происходит, я не понимаю. Видать, пекинский акцент.

荷包 (hébāo) — вышитый кисет или мешочек, который носят на поясе.

万年青 (wànniánqīng) — «зелёный тысячелетник» очень благоприятное растение, жители региона У часто сажают его, используя его рост и увядание для предсказания удачи или неудачи. Оно используется во всех благоприятных случаях, таких как новоселье, подарки на помолвку и рождение ребенка, как символ удачи. Даже в свадебных подарках на помолвку.

烛龙 (zhúlóng) — Чжулун, Дракон-свеча, символ времени.

僧繇 (Sēng Yáo) — Чжан Сэнъяо, художник эпохи Лян, легендарный персонаж истории о «нанесении зрачков» драконам, после чего те оживали.

Стихотворение авторское:

取我膝下金，做礼聘光阴。

铸我骨中铜，淬剑斩烛龙。

君不见神佛阖目大梦去，愿效僧繇点睛事，刺破心血蘸月明。

押我良辰夜，赊求万年青。

Они не соблюдали правил сочинения, и я как-то криво-косо перевела, но вроде душевно.

http://bllate.org/book/14754/1613707