Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 23

Небо занялось рассветом, монахи ударили в утренний колокол, и долгий звон, плавно разливаясь, пронёсся по всему городу.

В Книжной Обители Гинкго есть пруд, заросший кувшинками. Через него перекинут мост из чёрного дерева, ведущий к павильону на воде, что стоит на дальнем конце. Покойный хозяин Обители Гинкго любил проводить здесь время в праздности; ветерок колыхал занавески, наполняя комнату прохладой.

У Цзысюй стоял на длинной галерее, глядя на отдалённый павильон.

— Помню, при жизни Учитель называл этот павильон «Отзвуки Осени». В детстве я не понимал: это же место для укрытия от летнего зноя, почему же в названии — осень? Повзрослев, я решил, что Учитель, изведав все превратности судьбы, находил в нём осеннюю прохладу. В детстве сам себе додумывал, а спросить Учителя так и не собрался. И вот теперь это остаётся загадкой. — Он мягко усмехнулся. — Простите, великий наставник, за мой лепет.

Рядом с У Цзысюем стоял старый монах — настоятель храма Байшуй. Тихо сложив руки в буддийское приветствие, он сказал:

— Амитофо. Учан-цзы, вам, должно быть, неизвестно.

— О? Прошу Вас, великий наставник, просветить меня.

— Книжная Обитель Гинкго строилась ещё во времена моей молодости. В то время была жива ещё тогдашняя Мо-цзы, и она лично руководила строительством всей обители. Когда работы в основном завершились, в храм Байшуй привезли несколько повозок обожжённого дерева. Мо-цзы попросила монахов помочь и возвела из них в пруду тот самый павильон. — Настоятель неспешно вёл рассказ. — Я был в их числе. Тогда я слышал, как Мо-цзы говорила, что этот павильон стоял в другом месте и изначально назывался именно «Отзвуки Осени».

— Вот как. — У Цзысюй вдруг понял. — Вы сказали, великий наставник, что привезли тогда обожжённое дерево… Неужели павильон горел?

— Этого мне неведомо. Но тогда он и впрямь был весь обугленный и почерневший. Благодаря божественному мастерству Мо-цзы его удалось восстановить, — сказал настоятель. — А потом за долгие годы ветры, морозы, дожди и снега сделали своё, так что теперь трудно разглядеть его первоначальный облик.

У Цзысюй на мгновение задумался, затем сложил руки в почтительном поклоне перед настоятелем.

— Благодарю вас, великий наставник, что разрешили моё недоумение.

— Жизнь в этом мире полна сомнений и преград, Учан-цзы, говорите без стеснения. — Настоятель сложил ладони. — Много десятков лет прошло с тех пор, как все школы в последний раз собирались в этой обители.

— Верно. Когда скончался наш учитель, Чаншэн-цзы из Пэнлая не смог присутствовать. Если подсчитать, с тех пор как я принял титул Учан-цзы, я ни разу не видел всех представителей школ в полном составе. — У Цзысюй с горькой усмешкой смотрел на дальний павильон. — И сегодня — то же самое: Синсю-цзы не прибыл, да и Четвёртый, возможно, не придёт.

У Цзысюй был одет сегодня в старинный наряд: белые одежды, белые носки, широкие рукава и свободный халат — такова традиция для собраний. А павильон вдалеке раздвинули в несколько раз больше обычного: скрытые механизмы в полу раскрылись, расширив пространство почти на половину пруда. На сандаловом полу стояли семь белых бумажных ширм, расположенных кругом. Перед ширмами — курильные столики и бронзовые курильницы.

В трёх курильницах уже тлели тонкие благовонные палочки, лёгкий дымок струился в воздухе. Перед каждой ширмой сидел человек в таком же ритуальном облачении, как У Цзысюй. За ширмами тоже стояло множество людей, выстроившихся в ряд, с вышитыми на груди гербами.

Чаншэн-цзы из Пэнлая — Хуа Бучэн.

Старейшина рода Чжу — Чжу Байчжи.

Линшу-цзы клана Яо — Чай Шусинь.

У Цзысюй постоял на месте, наблюдая, покачал головой и вошёл в павильон. Остальные трое поднялись, приветствуя его, обменялись любезностями, после чего У Цзысюй сел перед одной из ширм, достал из рукава тонкую благовонную палочку, зажёг и вставил в курильницу.

Дым расстилался, и через мгновение за ширмой У появились двое. Один — судья в синих одеждах, с табличкой из слоновой кости в руке, другая — девушка с двумя пучками волос, в белой маске на лице. Владычица Тайсуй У Не.

Увидев это, Чжу Байчжи погладил седую бороду.

— Сегодня день собрания всех Семи школ. Почему же здесь присутствует судья из Фэнду?

У Цзысюй ещё не успел открыть рот, как У Не, зевая, перебила его:

— О, старший братец, ещё не отправился в мир иной?

Чжу Байчжи, как один из старейшин рода Чжу, обладал почти тысячью лет совершенствования, а У Не, как Владычица Тайсуй, поселилась в Фэнду более девятисот лет назад; оба они считались одними из древнейших мастеров среди Семи школ. Чжу Байчжи, худой и жилистый, с красной меткой на лбу, бросил взгляд на У Не, развалившуюся на ширме, и произнёс ровно:

— Сестрица, вижу, в добром здравии.

— Куда уж, не сравнюсь с братцем, стройным как сосна и легким как журавль. Выйди вы на улицу — сочтут, будто я вам внучка прихожусь.

— Не смею попирать сестрицын статус.

У Цзысюй наблюдал за их перепалкой и незаметно вздохнул с облегчением. У Не редко появлялась на собраниях: во-первых, ей было лень, во-вторых — скучно. Но Синсю-цзы ещё юн, и на прошлых собраниях его неизменно представлял Чжу Байчжи. Тот, будучи старшим по положению и от природы неразговорчивым, заставлял даже покойного хозяина Обители Гинкго держаться с ним почтительно. Му Гэшэн же всегда был невесть какого мнения о себе, и У Цзысюй опасался, что тот может нагрубить. Поэтому он специально пригласил У Не: выбирая из двух зол, Чжу Байчжи, по крайней мере, не станет сердиться на младшего.

Диалоги У Не и Чжу Байчжи давно стали поводом для шуток среди семи школ. Оба были столь древними, что никто уже не знал их точный возраст. Чжу Байчжи упорно утверждал, что У Не старше его, не желая ошибиться в старшинстве в речи; У Не это тоже не нравилось — слушать, как старик называет её «старшей сестрицей», словно она сморщенная старуха. Никто не хотел уступать, и вид людей, похожих на деда и внучку, величающих друг друга «братцем» и «сестрицей», был довольно забавным.

Но среди всех семи школ только У Не осмеливалась так грубить. На её лице была белая бумажная маска, которая то и дело меняла выражение: то оскалится в улыбке, то вот-вот заплачет, то скорчит смешную рожицу, кривя губы и скаля зубы в сторону Чжу Байчжи, — шума было хоть отбавляй.

Тишина в павильоне немного рассеялась, атмосфера смягчилась. У Цзысюй огляделся и встретился взглядом с Чай Шусинем; тот перевёл взгляд на благовонную палочку перед собой.

С благовониями в бронзовой курильнице был связан особый ритуал: по прибытии каждой школы зажигали палочку, и когда догорала последняя, если кто-то ещё не явился, это считалось отсутствием.

У Цзысюй, проведя много времени у павильона, видел, что палочка Чай Шусиня тоже скоро догорит, и только тогда неспешно вошёл внутрь. Но и он не мог оттягивать надолго — одна палочка, максимум, ещё чуть больше получаса.

У Цзысюй вздохнул и покачал головой в ответ Чай Шусиню. Придёт ли Му Гэшэн — он действительно не мог сказать.

Тем временем Му Гэшэн занимался обучением войск на окраине города.

Он внедрил методы подготовки из западных военных училищ. Хотя они и были передовыми, солдатам и офицерам, только начинавшим с ними знакомиться, требовалось время, чтобы адаптироваться. Генерал Му, поручив ему охрану города, по сути сбросил на него все городские дела. Каждый день, помимо обучения войск, была куча других занятий, он работал с рассвета до заката. К счастью, всё это было ему не в новинку, а в лагере имелось немало старых знакомых, так что, не считая усталости, он быстро входил в курс дела.

Закончив инспектирование тренировок и отдав необходимые распоряжения, Му Гэшэн пошёл помыться. А когда вышел из душа, увидел Сун Вэньтуна, стоящего у двери с белыми одеждами в руках.

— Чего надо? — Му Гэшэн посмотрел на вещи в руках у Сун Вэньтуна. — Кто помер? С утра пораньше пришёл оплакивать?

— В Обитель Гинкго.

— Схожу через пару дней, я сейчас с ног валюсь, потом ещё ворох документов разбирать… Кстати, Второй, если не занят, помоги-ка потренировать солдат, есть тут новобранцы, непослушные, приструни их, чтоб не высовывались.

Сун Вэньтун стоял на месте, не двигаясь, только молча смотрел на него.

Му Гэшэна этот взгляд пугал. Он почесал затылок:

— Да ладно, мы же несколько дней назад уже дрались, у меня до сих пор поясница синяя, опять?

— Я знаю, мы дрались несколько дней назад, — наконец заговорил Сун Вэньтун. — Ты победил.

— Второй, не надо так вежливо, мне неловко…

— Ты победил, и я выполню своё обещание, — перебил его Сун Вэньтун. — Ты понял. Не прикидывайся идиотом.

Му Гэшэн замер, слова застряли у него в горле, он уставился на Сун Вэньтуна.

Взгляды скрестились.

В конце концов Му Гэшэн сдался первым, вздохнул:

— Знающий меня скажет, что сердце моё тоскует; не знающий — чего я ищу. — Он с горькой усмешкой посмотрел на Сун Вэньтуна. — Сдаюсь. Зная, что я не хочу идти, только ты, Второй, способен на такое.

— Идти или нет — одно дело, становиться Тяньсуань-цзы или нет — другое, — невозмутимо отрезал Сун Вэньтун. — Обязанность моя как Мо-цзы — лишь доставить тебя туда. Если потом кто-то попытается тебя заставить, то пусть сначала спросит у моего клинка.

— Договорились. — Му Гэшэн выхватил одежду из рук Сун Вэньтуна и бесформенно смял её. — Переоденусь где-нибудь у подножия горы. Если так в лагерь выйду, что живой мишенью стану, пары красных кругов не хватает.

Благовоние У Цзысюя тоже уже почти догорело. Хуа Бучэн произнёс:

— Время истекает.

Хуа Бучэн, нынешний Чаншэн-цзы, также являлся главой школы Пэнлай. У практикующих Путь Дао облик стареет медленно; в белых одеждах и древнего фасона головном уборе он выглядел как юноша, а взгляд, лишённый и печали, и радости, напоминал белого журавля в снегу.

Школа Пэнлай была могущественной, а её последователи шли путём бессмертных. Хуа Бучэн же являлся старейшим среди ныне живущих глав школ, что клонило расклад сил в ту сторону, когда одна школа доминировала бы над остальными. Однако Хуа Бучэн всегда оставался спокоен и недеятелен, редко появлялся в мире, даже не явился почтить память, когда скончался хранитель Обители Гинкго. У Цзысюй видел его впервые и не мог понять, что тот задумал; даже У Не молчала, а её маска превратилась в простое белое лицо.

Но заговорил Чай Шусинь:

— Осталось полчаса.

Чжу Байчжи недовольно ответил:

— Не явился выразить скорбь на кончину своего наставника. На собрание семи школ опаздывает. Этот Тяньсуань-цзы…

Хуа Бучэн произнёс бесстрастно:

— Он ещё не Тяньсуань-цзы.

Чай Шусинь добавил:

— Пока благовоние не догорело, опозданием не считается.

— Линшу-цзы говорит разумно. — В павильон широким шагом вошла фигура. Это был Сун Вэньтун в белых одеждах, с Шихуном за спиной. Он вставил в курильницу принесённую тонкую палочку. — Школа Мо прибыла. Прошу всех подождать ещё полчаса.

Выражения лиц у глав школ стали разными, из-за ширм донёсся тихий шёпот. Сун Вэньтун откинул рукав и сел за столик. Школа Мо многие поколения передавалась от одного учителя к единственному ученику, не имея ни родственников, ни последователей, поэтому он был единственным главой школы, за чьей ширмой никого не стояло.

У Не, наблюдая за происходящим в павильоне, сменила маску на широко улыбающуюся.

Му Гэшэн вошёл в Обитель Гинкго вместе с Сун Вэньтуном и сейчас находился в поминальном зале.

Стояло ещё лето, за окном зеленели гинкго, через стёкла доносился шелест листьев. Солнечный свет проникал сквозь оконные рамы, в лучах кружились пылинки, а тени деревьев и листьев ложились пятнами.

Му Гэшэн возжёг благовоние и произнёс:

— Учитель, эту палочку я зажгу здесь, у вас, а в павильон не понесу. В те годы в обители все считали, что старший брат куда способнее меня. Я знал, что останусь здесь ненадолго, потому и проводил эти несколько лет в безделье, никогда не стремясь к большему. Юношеское легкомыслие прошло, и прошлого не вернуть. В будущем, в винных парах, это станет лишь редким прекрасным сном.

Я действительно не думал, что вы передадите мне титул Тяньсуань-цзы. Вы ведь знали: военный оспаривает судьбу у небес и по природе не верит в предопределение. Сорок девять монет Горного Духа — ученик недостоин принять их.

В тот год, получив письмо от Второго и узнав о вашей кончине, я среди ночи вспоминал сон и думал о тех словах, что вы сказали, принимая меня в ученики.

«Не требую глубокого понимания долга, лишь желаю не стыдиться собственного сердца».

Сейчас в мире смута, и ученик на каждом шагу взвешивает решения, спрашивая себя, но не в силах судить, что правильно, а что нет.

Тысячи слов сводятся лишь к двум: семья и страна.

Через время, необходимое на чашку чая, из-за павильона донёсся громкий напев:

Синие воротнички твои

Тревожат сердце и мечты мои…

К павильону приблизился молодой человек. Он был закутан в широкие белые рукава, полы одежды развевались на ветру. Словно путник, возвращающийся с весенней прогулки, омывшийся у воды, поймавший ветер в танце жертвоприношения и возвращающийся с песней.

Кругом всё мгновенно стихло, взгляды собрались в одной точке. Юноша неторопливо вошёл в павильон, встал перед ширмой Тяньсуань-цзы, склонился в поклоне, затем повернулся к собравшимся, сложил руки и тихо улыбнулся.

Присутствующие обменялись приветствиями. Первым заговорил Чжу Байчжи:

— Почему господин Му не занимает место?

— Высокое место учителя — ученик не смеет. — Сун Вэньтун уже успел представить ему всех в павильоне. Му Гэшэн отдал почтение как младший. — Прошу снисхождения, старший Чжу.

Чжу Байчжи не стал ходить вокруг да около и сказал прямо:

— Значит, пост Тяньсуань-цзы ты принимать не хочешь?

— Не то что не хочу — не могу.

Хуа Бучэн произнёс:

— Ты — наследник, назначенный покойным хозяином Книжной Обители Гинкго. Ученик, выбранный им, не может быть неспособным.

Чжу Байчжи усмехнулся:

— Боюсь, просто нежелающим.

— Чаншэн-цзы. — Му Гэшэн сложил руки в поклоне перед Хуа Бучэном. — Мой старший брат сейчас находится на Пэнлае. Его способности во много раз превосходят мои, он действительно куда более подходящий кандидат.

— Линь Цзюаньшэн уже принят в школу Пэнлай, — спокойно произнёс Хуа Бучэн. — Он просил передать тебе одно: «Строго следуй наказу учителя».

— Раз уж он принят в вашу школу, — неожиданно вмешался Сун Вэньтун, — неясно, чьему наказу он следует — наставника или вашему?

— Разницы нет, — ответил Хуа Бучэн. — В тот год Пэнлай обратился к Обители Гинкго с просьбой об одном человеке, был установлен срок — по прибытии на Пэнлай он не может покинуть врата школы десять лет. Тяньсуань-цзы, рассчитывающий всё без ошибок, не мог этого не предвидеть.

Сун Вэньтун нахмурился:

— К чему вы клоните?

— Ты тоже учился на Пэнлае и всегда был сообразителен, не может быть, что не понял. — Хуа Бучэн взглянул на Сун Вэньтуна, затем обвёл взглядом собравшихся в павильоне. — В год, когда Пэнлай и Обитель Гинкго заключили соглашение, хозяин Книжной Обители Гинкго уже определил кандидата на пост следующего Тяньсуань-цзы.

Просто не объявил об этом открыто.

Му Гэшэн тоже строил подобные догадки, но не желал в них углубляться, и теперь, когда это внезапно вынесли на свет, он на мгновение остолбенел. Смутно он помнил тот день: перед храмом Бога Брака он погадал на монетах — день был благоприятен, подходил для путешествия.

Но в тот же день Линь Цзюаньшэн уехал, Синсю-цзы прибыл в Обитель Гинкго, а все, кроме учителя, ушли с горы. Обо всём, что случилось в обители в тот день, они позже узнали от учителя.

Что же в действительности произошло тогда? Столько событий в один день, а он никогда не обращал на это внимания.

Сделал ли учитель это намеренно?

Если да, то какую партию он затеял?

Му Гэшэн быстро пришёл в себя. Сейчас не время об этом думать. Настоящая задача — отказаться от поста Тяньсуань-цзы. Он выпрямил спину и громко произнёс:

— Полагаю, все знают, что я родом из семьи Му, где поколения служили в армии.

— Неверно, — произнёс Чжу Байчжи. — Этот старец видел вашу родословную. Девятнадцать поколений назад семья Му состояла из учёных.

Все онемели. Му Гэшэн:

«…»

— Старший братец, ты и сам тогда был цыплёнком, да? — вставила У Не. — Дела давности стольких сотен лет, к чему придираться?

— Старший Чжу осведомлён чрезвычайно подробно, и, должно быть, понимает моё нынешнее положение, — улыбнулся Му Гэшэн. — Вернувшись теперь из-за границы, я неизбежно окунусь в военные действия. Если безрассудно приму наследие Семи школ, а клинки и пули слепы, и я вдруг погибну, боюсь, это создаст для всех вас куда большие проблемы.

— Эти два дела не исключают друг друга, — сказал Чжу Байчжи. — Среди прошлых поколений Тяньсуань-цзы немало служивших в армии. Ты происходишь из Врат Небесного Исчисления и должен это понимать.

— Младший понимает. — Му Гэшэн кивнул, но затем изменил тон. — Седьмой Тяньсуань-цзы был выходцем из знатного дома, последовал за войсками в дальний поход и наголову разбил вражеское государство, после чего до конца дней нёс службу на дальних рубежах. Семнадцатый Тяньсуань-цзы происходил из бедной семьи, в юности поступил на военную службу и в конце концов достиг чинов полководца и советника. Двадцать третий Тяньсуань-цзы вошёл в армейский штаб как стратег, затем перебежал в другой лагерь и собственными руками убил своего прежнего повелителя. Двадцать шестой Тяньсуань-цзы, зная, что здание рушится, не покинул юного государя и в конце концов был сражён мятежными войсками под копытами коня…

Му Гэшэн говорил без остановки, перечисляя одного за другим всех Тяньсуань-цзы за сотни поколений, кто служил в армии. В зале наступила тишина, и лишь один его голос звучал звонко и ясно.

Наконец он перевёл дух и медленно произнёс:

— Однако, перечисляя предшествующих учителей и патриархов, мы видим: шли ли они вперёд или отступали, нападали или защищались, хранили верность или предавали — их мотивацией были лишь два слова: Небесное предопределение. Все их выборы определялись гексаграммами, вычисленными с помощью монет.

— Тяньсуань-цзы следует Небесному предопределению, — сказал Чжу Байчжи. — Что в этом плохого?

— Семь школ, существующие тысячи лет, руководствуются Небесным предопределением, принимая решения в ключевые моменты и направляя руль для живых существ, — произнёс Хуа Бучэн. — Это основа семи школ. Предсказания Тяньсуань-цзы ни одна из семи школ не оспаривает.

— Вы правы, — улыбнулся Му Гэшэн. — Это принцип семи школ, но не принцип военного. Тяньсуань-цзы вычисляет Небесное предопределение и действует в соответствии с течением. Военный не верит в судьбу и не признаёт её.

Чжу Байчжи помрачнел:

— Малец, не неси чепухи.

— Му Гэшэн происходит из семьи Му, — невозмутимо сказал Чай Шусинь. — Он говорит правду.

— Слова младшего идут от самого сердца, — сказал Му Гэшэн. — Если бы однажды я вычислил гексаграмму, приказывающую мне предать своих подчинённых и перебежать к врагу, я ни за что не смог бы этого сделать. Судьбы десятков тысяч людей не могут быть определены россыпью монет.

— «Если Небо не получает своего срока — солнце и луна не излучают света; если Земля не получает своего срока — трава и деревья не растут; если Вода не получает своего срока — ветры и волны не унимаются; если Человек не получает своего срока — выгода и удача не текут», — взмахнув нефритовой метёлочкой, бесстрастно произнёс Хуа Бучэн. — «Всё дело в сроке, в судьбе, в удаче». Ты слишком молод.

— Чаншэн-цзы смеётся надо мной. — Му Гэшэн возвысил голос. — Младший молод и легкомыслен, потому и осмеливается бросить вызов.

Под солнцем юноша встряхнул рукава, сбросил белые одежды — под ними оказалась военная форма.

Мгновенно кругом воцарилась гробовая тишина, а затем за ширмами поднялся громкий шум.

— Тихо. — Хуа Бучэн взмахнул метёлочкой, и его голос, подобно водной ряби, разнёсся повсюду. Затем он взглянул на Му Гэшэна. — Пост главы школы нельзя занять по принуждению. Если ты упорствуешь в своём решении, мы не можем тебя заставить.

Му Гэшэн уже собирался вздохнуть с облегчением, но тут тот продолжил:

— Такие, как ты, во Вратах Небесного Исчисления уже бывали. Но пост Тяньсуань-цзы никогда не оставался без преемника. Не потому, что находился другой выбор, а потому что те люди в конце концов всё равно возвращались на колею, уготованную судьбой. Десять тысяч явлений — всё это судьба, и человеку не дано управлять ни крупицей из них. — Хуа Бучэн поднялся, встретившись с Му Гэшэном взглядом наравне. — Иногда цена легкомыслия — не просто слёзы и кровь. Оспаривая судьбу у Небес, будь готов.

Му Гэшэн улыбнулся, не отступив ни на шаг, и сложил руки в почтительном поклоне:

— Младший принял наставление.

____________

«Если Небо не получает своего срока…» (天不得时，日月无光；地不得时，草木不长；水不得时，风浪不止；人不得时，利运不通)

Классическая цитата из «Оды Времени и Судьбе» («时运赋», «Шиюньфу») авторства Лю Мэнчжэна (吕蒙正) — канцлера эпохи Северная Сун. Текст рассуждает о роли судьбы (命), времени/срока (时) и удачи (运) в успехе человека.

«Синие воротнички твои…» (青青子衿，悠悠我心)

Строфа из древнего классического сборника «Шицзин» («Книга песен»), песня «Цзыцзинь». В оригинале выражает тоску влюблённой девушки по возлюбленному.

«…омывшийся у воды, поймавший ветер в танце жертвоприношения и возвращающийся с песней» (临水而浴，风乎舞雩，咏而归)

Аллюзия на знаменитый отрывок из «Беседы и суждения» Конфуция (11.26), где описывается идеал гармоничной жизни. Накупаться в речке с юнцами да вприпляску домой бежать босиком, а ветер такой в лицо, и волосы так назад~

«Знающий меня…» (知我者，谓我心忧，不知我者，谓我何求)

Цитата из классической «Книги песен» («Шицзин»), песня «Шу ли» из раздела «Вэйфэн».

Амитофо (阿弥陀佛) китайская транскрипция традиционного буддийского приветствия/восклицания, буквально означающее «Будда Амитабха». Используется как выражение почтения, смирения, а также для привлечения благословений. Я могла бы написать Амитабха, но решила выебнуться. В конце концов у меня и Лоча на китайский манер, а не санскритский.

http://bllate.org/book/14754/1611744