Готовый перевод The Powerful Eunuch / Великий евнух [💙][Завершён✅]: Глава 16

Се Илу нёс Ляо Цзисяна на руках с величайшей осторожностью, будто держал хрупкую золотую статую Будды. Ляо Цзисян тоже обнимал его, замерший и покорный в его объятиях — они уже хорошо изучили друг друга. Се Илу ловко спрыгнул с большого белого валуна и аккуратно поставил Ляо Цзисяна на сухой песок другого берега. Приведя себя в порядок, они направились к заброшенному храму в бамбуковой роще.

— Значит, — Се Илу вернулся к прерванному разговору, — Мэй Ачжа присягнул Старшему господину[1] раньше тебя?

Ляо Цзисян, идущий плечом к плечу с ним, кивнул:

— Старший господин у власти уже много лет, но признал под своим именем всего девять человек. Это большая редкость.

По тону его голоса Се Илу почувствовал глубокое уважение и привязанность к Старшему господину — подобно тому, как относятся к семейному патриарху.

— А у тебя подчинённых меньше, чем у него?

Ляо Цзисян резко поднял на него взгляд с меланхолическим выражением и промолчал.

Се Илу сжалось сердце от этого взгляда. Ляо Цзисян часто внезапно замолкал, будто обременённый слишком многими мыслями. В этот момент Се Илу захотелось обнять его, просто обхватить руками, чтобы мягко утешить и уговорить отпустить эти тревоги.

— Кстати, — сменил он тему на более лёгкую, — какие у тебя требования к подчинённым? — Умные, — Ляо Цзисян на мгновение задумался, затем добавил бесстрастно: — И красивые.

— Красивые?- уставился на него Се Илу.

— Выбирать кастрированных — всё равно что котят или щенков, — Ляо Цзисян смотрел на него холодным, отстранённым и даже трагическим взглядом. — Будь ты на моём месте, разве выбрал бы некрасивых?

Он использовал слово "кастрированные" для описания себя. Это была явная самоирония, но Се Илу почувствовал острую боль в груди. Он несколько раз открывал рот, но не находил слов. Ляо Цзисян вдруг неестественно и нарочито рассмеялся:

— Или кого-то вроде Ишихи, из обученных дворцовых стражников[2].

Действительно, Се Илу ни разу не встречал уродливого евнуха. Будь то Чжэн Сянь, Цзинь Тан, Алю или Чжан Цай… Даже старик Ци Вань — и тот явно был в молодости статным красавцем. Раньше ему просто не приходило в голову, что евнухи — всего лишь украшения в чертогах власти. Разве могут они быть невзрачными?

— И Шиха… — Се Илу с трудом сдержался, прежде чем произнести: — Действительно искусен.

— Он бежал из плена.

«Бежал из плена»[3] — так официально называли тех, кого захватили монгольские татары[4], но кому удалось вырваться из северо-западных пустынь и вернуться на родину. Се Илу удивился и уже собирался расспросить подробнее, как вдруг к ним бросился крестьянин. За ним следовала толпа односельчан, ведя за собой серого водяного буйвола лет полутора-двух. Се Илу взглянул в ту сторону, откуда они пришли, и заметил у края бамбуковой рощи деревенскую лавку.

Они распевали народную песню и вместе уложили буйвола у ручья. Один из них держал в руках огромный деревянный молот — они готовились кастрировать животное.

Ляо Цзисян тут же обернулся к Се Илу, будто хотел броситься ему в объятия, напоминая испуганную птицу. Се Илу, стараясь выглядеть искренним, уже раскрыл было руки, готовый его утешить.

Но Ляо Цзисян лишь замер перед ним. Стоя спиной к буйволу, он дрожал, опустив голову.

Буйвол, словно осознав свою участь, издал жалобный рёв. Се Илу прикрыл голову Ляо Цзисяна своим широким рукавом. И вдруг раздался глухой «бух» — молот обрушился на голову животного. Сельчане переговаривались, обсуждая, куда лучше вонзить нож.

— Хотя бы оглушили сначала… — прошептал Ляо Цзисян, будто подавляя в себе что-то.

Се Илу услышал, но не сразу понял. Некоторые вещи доходили не сразу. Как длинный пепел, годами копившийся на тлеющей благовонной палочке, внезапно обрушивается вниз[5]. Или как сосулька, застывшая ещё зимой, неожиданно ломается в первые дни весны. Вдруг до него дошло: Ляо Цзисян помнил. Когда он переживал те мучительные, невыносимые пытки — он видел, он слышал, и при этом оставался в полном сознании!

Как вообще человек способен на такую немыслимую жестокость к другому?.. Впервые Се Илу почувствовал чужую боль так остро, будто это с ним самим происходило всё самое нестерпимое, что только можно вынести. Мышцы на его лице напряглись, зубы стиснулись так, что застучали во рту. Он услышал, как Ляо Цзисян, захлёбываясь, прошептал: — Так только со скотом поступают…

Се Илу всё ещё не решался обнять его, но его руки сами сдвинулись — пальцы впились в руку Ляо Цзисяна с такой силой, что тому, должно быть, стало больно. Тот поднял на него заплаканные глаза и с горечью произнёс: — Видишь? Ты — человек. А я — скот.

Рука Ляо Цзисяна была худой, а голос хриплым. Внезапно Се Илу схватил его за ладонь — на этот раз их пальцы крепко сплелись, прижавшись друг к другу — и рванул к деревенской лавке.

С неба внезапно хлынул дождь — без предупреждения, словно сбитый чьей-то невидимой рукой. Лёгкая весенняя морось, мягко оседая на них, напоминая то ли воду, то ли песок, рассыпающийся от малейшего движения.

Ляо Цзисян ковылял, с трудом поспевая за Се Илу. Позади них всё еще продолжали голосить крестьяне . Лёгкий дождь не помешал селянам вонзить нож в животное — и уж тем более не спас молодого буйвола от потери его незрелых семенников.

Кажется, сегодня здесь была стихийная ярмарка — вокруг деревенской лавки толпилось немало народу. Се Илу увёл Ляо Цзисяна под навес, укрыв от дождя, а сам направился к ручью. Подобное зрелище весной было обычным делом — кастрация буйволов, лошадей, свиней — дело на полчаса. Крестьяне, накрыв спину молодого буйвола потрёпанной циновкой, сполоснули руки в ручье и по двое-трое потянулись обратно в деревню.

Се Илу обернулся. Ляо Цзисян стоял под навесом, слегка сгорбившись и отвернувшись — на него пристально смотрели селяне, а во взглядах их читалось любопытство.

В них не было зла, Се Илу понимал это, как понимал и причину их интереса. С первого взгляда Ляо Цзисян разительно отличался от обычных мужчин — его осанка выдавала в нём чиновника, но ни один чиновник не нёс в себе такой утончённой женственности. Хрупкость и стройность напоминали актёра традиционной оперы[6], однако на его лице не было и следа грима. Значит, учёный? Но учёные редко бывали столь холодно-отстранёнными.

Он евнух! Сердце Се Илу вновь сжалось от боли. Он поспешил к Ляо Цзисяну, внешне спокойный, но с бешено колотящимся сердцем. Тот, должно быть, почувствовал его порыв — стоя под соломенной крышей, он растерянно смотрел на Се Илу.

Се Илу не встал рядом, а подошёл вплотную, постепенно заслоняя его фигуру своей широкой спиной. В серо-зелёной тени Ляо Цзисян казался ещё более тщедушным и маленьким. Се Илу слегка наклонился, отсекая любопытные взгляды деревенских.

— Пот ерпи немного. Подождём, пока дождь утихнет, и двинемся дальше, — сказал он, и голос его звучал непривычно мягко.

Ляо Цзисян долго всматривался в его лицо. — Почему… — робко начал он, будто не зная, как сформулировать вопрос, — почему ты так добр ко мне?

Се Илу опешил. Добр? Неужели такая малость кажется добротой? Всё, что он предложил — взгляд и спину, чтобы укрыться. Но человек перед ним дрожал от холода, словно замерзающий птенец, — ему отчаянно не хватало тепла.

— Я евнух, — Ляо Цзисян купался в мимолётном блаженстве под защитой тени Се Илу, но всё ещё дрожал от страха, — и вдобавок калека. Кроме трёх тысяч печалей[7] и пожизненного одиночества, у меня нет…

— Тсс! — Се Илу прервал его, словно успокаивая ребёнка, — Ты боишься дождя?

Ляо Цзисян покачал головой.

— Я тоже не боюсь, — рассмеялся Се Илу и вдруг крепко сжал его руку в своей. — Тогда пойдём. Поклонимся Будде.

Они шагнули под дождь вместе. Ляо Цзисян испуганно покосился на сцепленные руки, и — то ли от смущения, то ли от иного чувства — попытался высвободиться. Но Се Илу не отпустил, а сжал ещё сильнее, будто невежда, не знающий приличий.

Храм виднелся прямо за лавкой, менее чем в полумиле. С другого берега ручья он казался величественным буддийским монастырём, но вблизи оказался заброшенным и неухоженным. У ворот валялись обломки каменных плит — вероятно, остатки разрушенных пагод и стел, которые местные растащили для укрепления собственных домов.

— Вот грех-то! — воскликнул Ляо Цзисян, и Се Илу украдкой изучил его лицо. Преданность в этом взгляде была искренней. Вспомнив богатые подношения, которые Ляо Цзисян делал в храме Чжэбо[8], он спросил: — Может, зайдём внутрь?

Ляо Цзисян вздрогнул и тут же покачал головой. — Я не смогу.

Он имел в виду камни, усеявшие землю — для его больных ног они были непреодолимым препятствием.

Се Илу мгновенно присел, полуобернувшись, и закинул руки назад, давая понять, что готов перенести его на спине.

— Ты что делаешь?! — Ляо Цзисян испугался — сам не зная почему, — и в этом страхе была капризная нотка стыда. — Встань!

Не обращая внимания на его протесты, Се Илу резко наклонился и рывком посадил его себе на спину. — Быстрее, или ты хочешь, чтобы все увидели?

Может, Се Илу был слишком убедителен, а может, Ляо Цзисяну и вправду было интересно взглянуть на заброшенный храм — так или иначе, он неуверенно обхватил плечи, которые были куда шире его собственных. Спина настоящего мужчины, дышащая силой и теплом.

Се Илу подхватил его под колени и слегка подбросил на спину. — Как перышко, — пробормотал он себе под нос.

Ляо Цзисяну не понравилось, что с ним обращаются как с поклажей. — Если уж несешь, делай это как положено, — упрекнул он тихо, мягко обвивая руками шею Се Илу.

Запах молока, сандала и чего-то ещё, неуловимого, окутал Се Илу, вызывая странное умиротворение. Он всё ещё пребывал в этом оцепенении, даже когда поставил Ляо Цзисяна на землю среди руин храма, даже когда наблюдал, как тот становится на колени в грязи, читая сутры.

Покинув храм, Се Илу нарочито медлил, высматривая повод задержаться подольше. Возвращаться так скоро ему не хотелось. Не сейчас.

Ляо Цзисян стоял позади, не двигаясь.

— Чуньчу[9] - Наконец окликнул он:.Се Илу обернулся. Тот нервно теребил край рукава, губы его были плотно сжаты.

— Мне нужно… справить нужду.

— Иди туда, — Се Илу указал на одинокое дерево поодаль. Но Ляо Цзисян, покраснев, отвернулся и направился к густым зарослям у дороги.

Се Илу удивился, но тут же осознал неприличность своего взгляда. В нерешительности он всё же бросил взгляд в ту сторону — и увидел, как Ляо Цзисян присел в траве.

В ушах резко зазвенело, будто кто-то рвал тонкий шёлк. Мысли спутались. Он уставился на шевелящиеся заросли, сквозь которые мелькнул белый платок — Ляо Цзисян вытирался, затем поспешно поправил одежду.

Евнухи были «очищенными»[10]. Где-то он слышал, что есть два вида: «полностью очищенные»[11] и «частично очищенные»[12]. У первых удаляли только семенники, у вторых… Рука Се Илу непроизвольно сжала грудь — сердце кололо, будто исколотое иглами. Голова закружилась.

Ляо Цзисян приближался, потупив взгляд. В руке он сжимал тот самый шёлковый платок и, заметив взгляд Се Илу, уронил его, словно обжёгшись.

Се Илу сделал вид, что ничего не заметил. — Устал? Вон там, кажется…

— Я хочу вымыть руки, — Ляо Цзисян так и не поднял глаз.

Это прозвучало как приказ. Берег здесь был высоким, и спуститься к ручью Ляо Цзисян не смог бы. Се Илу сорвал крупный лист, зачерпнул воды и осторожно понёс её в сложенных лодочкой ладонях.

Увидев его, Ляо Цзисян попятился, словно испуганный зверёк. 

— Что случилось? — насторожился Се Илу.

Тот молчал, но не подпускал его ближе. 

— Вода. Для рук, — протянул Се Илу лист, с которого уже капало.

Ляо Цзисян нехотя сделал шаг, зачерпнул ладонями — и в этот момент Се Илу уловил лёгкий запах мочи.

Один лишь его сочувственный взгляд — и защитная стена Ляо Цзисяна рухнула. Тот дёрнулся, расплёскивая воду, но Се Илу успел схватить его за запястья.

Две пары мокрых рук сплелись. Пальцы скользили друг по другу, то теряя, то вновь переплетаясь. Ляо Цзисян пытался вырваться, но Се Илу, притворно-наставительным тоном, твердил: 

— Мой, мой хорошенько…

Резким движением Ляо Цзисян наконец высвободился. Его взгляд выражал шок и страх. Се Илу, вдруг осознав всю непристойность своего поведения, пробормотал: 

— Я просто хотел помочь…

— Я возвращаюсь, — твёрдо сказал Ляо Цзисян.

//--------------------------------

Примечания:

[1] Лаоцзуцзун (老祖宗) - дословно "Прародитель". Этот почтительный титул использовался молодыми евнухами по отношению к старшим и влиятельным евнухам. Поскольку евнухи не могли иметь собственных детей, они часто становились "приёмными сыновьями/внуками" могущественных евнухов, образуя таким образом иерархические кланы. В переводе использован термин "Великий Наставник", передающий как статус, так и почтительное отношение.

[2] Нэйцао (内操) - букв. "внутренняя подготовка". В эпоху Мин так называли евнухов, прошедших военную подготовку и носивших доспехи.

[3] Лучжун Цзоухуэй (虏中走回) - официальный термин для пленников, сумевших бежать от монгольских татар и вернуться на родину.

[4] Татары (鞑子/鞑靼) - кочевые народы Северной и Центральной Азии, позднее вошедшие в состав Монгольской империи.

[5] Образ падающего пепла с благовонной палочки символизирует неотвратимость судьбы в буддийской традиции.

[6] Актёры китайской оперы (旦角) - мужчины, исполнявшие женские роли. Например, Чжэн Сянь и Го Сяочжо были известными исполнителями.

[7] "Три тысячи печалей" (三千烦恼) - буддийское понятие, обозначающее мирские страдания и привязанности.

[8] Храм Чжэбо (折钵禅寺) - вымышленный буддийский храм.

[9] Чуньчу (春初) - детское имя Се Илу, букв. "Начало весны".

[10] "Очищенные" (白身) - эвфемизм для кастрированных:

Полностью очищенные (全白) - с удалёнными половыми органами.

Частично очищенные (半白) - только с удалёнными яичками.

http://bllate.org/book/14624/1297556