Готовый перевод The Powerful Eunuch / Великий евнух [💙][Завершён✅]: Глава 11

Се Илу пришел раньше, чем в прошлый раз. С тревожным сердцем он поднялся на травянистый склон, где стоял прежде. К своему удивлению, он обнаружил, что Ляо Цзисян уже здесь — в том же молочно-белом халате, с волосами, перехваченными красной лентой и свободно ниспадающими на плечо.

Ляо Цзисян стоял к нему спиной, его силуэт казался хрупким и беззащитным. Се Илу начал спускаться по склону осторожно, словно боясь спугнуть одинокую птицу. На самом деле Ляо Цзисян уже знал о его присутствии, но не оборачивался. Услышав приближающиеся шаги, он медленно зашагал вдоль ручья, вытекавшего из фонтана.

Его походка была неровной — хромота заставляла плечи покачиваться при каждом шаге. Се Илу следовал за ним в молчании, сохраняя дистанцию в два-три шага. Глядя, как Ляо Цзисян с трудом преодолевает путь, он чувствовал, как в груди поднимается жалость.

Они уже достигли глубины ивовой рощи, но Ляо Цзисян продолжал идти дальше. Се Илу уже начал беспокоиться, но вдруг тот произнес ни к кому не обращаясь:

— Здесь глушь, но виды прекрасные.

Он слегка повернул голову. Шея вытянулась, обнажая участок белоснежной кожи там, где воротник съехал в сторону. В мягком теплом свете его густые ресницы казались пушистыми и невесомыми. Се Илу уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда тропинка неожиданно свернула, открыв узкий ручей, бегущий у их ног. Тени деревьев колыхались под шелест листвы, а бледный солнечный свет, просачиваясь сквозь ветви, рассыпал серебряные блики по лесной подстилке.

Се Илу замер, пораженный красотой пейзажа — сочной зеленью и причудливым переплетением ветвей, хаотичным, но удивительно гармоничным. Его взгляд скользнул по округе и вернулся к стройной фигуре Ляо Цзисяна, которая казалась не менее прекрасной на фоне этого живого полотна.

— Ты часто приходишь сюда? — спросил он, следя за солнечными зайчиками, танцующими на талии и спине Ляо Цзисяна. — Один?

Ляо Цзисян не поворачивался.

— Каждый год в это время. — Его голос звучал мягко и мелодично. Порыв ветра сделал его слегка дрожащим. — Один... или иногда с кем-то ещё.

Горьковатый аромат сандалового дерева снова донесся до Се Илу, и он невольно задумался: кто же этот другой человек?

Внезапно Ляо Цзисян остановился. Се Илу, не ожидавший этого, едва не налетел на него. Он не подозревал, что Ляо Цзисян весь путь волновался в ожидании этой остановки. Тот медленно обернулся, и его ясные, выразительные глаза встретились с взглядом Се Илу — всего на мгновение, прежде чем снова отвернуться.

— Как мне... обращаться к тебе?

Он спросил так тихо, будто перышко коснулось уха Се Илу. Тот растерялся. Неужели это тот самый надменный и неприступный Да Дан, которого он встретил на ступенях храма Чжэбо? Тот самый человек, чье лицо было холодным как лед, кто безжалостно приказал Жуань Дяню убить его, едва услышав имя?

— Се... — начал он, но запнулся. Конечно, Ляо Цзисян уже знал его имя. Зачем же тогда спрашивает?

Последовало долгое молчание — настолько долгое, что, казалось, можно было услышать, как распускаются молодые побеги. Настолько долгое, что Се Илу вдруг осознал, что пытался сказать ему Ляо Цзисян.

— Чунчу, — медленно ответил он. — Се Чунчу.

Ляо Цзисян наконец поднял на него взгляд — на этот раз уверенно. Он был невысок, поэтому слегка запрокинул голову.

— Янчун, — он поджал губы, и по непривычной напряженности в голосе Се Илу понял, что эти два иероглифа редко слетают с его уст. — Ляо Янчун.

Сказав это, он развернулся и пошёл дальше, всё так же прихрамывая. Но что-то изменилось. Будто они больше не были Се Илу и Ляо Цзисяном, а стали Се Чунчу и Ляо Янчун — двумя людьми без прошлого и обязательств, наконец-то свободными и беззаботными.

— По каким прописям ты учился каллиграфии? — спросил Се Илу.

— «Мольба к моему императору»[3], — быстро ответил Ляо Цзисян, в его голосе зазвучали простодушные нотки. Вдруг он заметил что-то в кустах у тропинки и остановился, протянув руку.

Какие белые и тонкие пальцы — казалось, даже солнечный свет мог обжечь их. Се Илу следил взглядом, как те ловко ухватились за ветку небольшого деревца с красными плодами. Ляо Цзисян сорвал ветку с лёгким хрустом, затем, словно девушка, щёлкающая семечки, принялся срывать ягоды и отправлять их в рот.

— В Пекине такого вкуса не попробуешь, — сказал он, осматривая ветки, и сорвал ещё одну, протягивая Се Илу. Тот посмотрел на ветку, которая больше подошла бы юной барышне, и нехотя принял её.

Они снова зашагали. Теперь между ними не было дистанции — они шли почти вплотную, плечом к плечу. Се Илу вертел в руках ветку с дикими ягодами. Чем дольше он смотрел, тем сильнее удивлялся. Никто из них не заговорил о Нанкине, карликовых грушах, Ци Ване или Старшем господине. Как будто всё это не имело никакого отношения к текущему моменту.

Разгорячённый ходьбой, Ляо Цзисян достал из кармана складной веер. Се Илу разглядел его со спины: на одной стороне была картина Ни Юньлиня[4], на другой — надпись скорописью. Он видел многих влиятельных евнухов в Пекине — их веера украшали либо пейзажи с павильонами, либо дворцовые цветы и птицы, нарисованные золотыми чернилами. На их фоне Ляо Цзисян казался скорее учёным.

Размышляя об этом, он сорвал красную ягоду и положил в рот. С первого же укуса его обожгла такая кислота, что слёзы брызнули из глаз. Он тут же прикрыл рот ладонью. Этот вкус он не забудет до конца жизни.

— Слишком кисло? — Ляо Цзисян обернулся к нему. Солнечные блики рассыпались по его лицу, словно звёзды. Его черты казались нереальными, и только губы цвета персикового цвета выглядели осязаемыми. Прячась в треугольной тени носа, они слегка улыбнулись.

В горле у Се Илу запершило. Он смаковал кислый вкус, и вдруг кислота превратилась в сладость — свежую и пленительную. Он всё ещё был ошеломлён, когда Ляо Цзисян спросил:

— Тебе двадцать пять?

Се Илу не ответил. Ляо Цзисян почувствовал на себе его горящий взгляд, заставивший его слегка занервничать, и смущённо поджал губы. Се Илу наконец осознал, что потерял самообладание.

— Э-э… Что ты сказал?

Ляо Цзисян внимательно разглядывал его, будто обдумывая что-то, и повторил:

— Тебе двадцать пять?

— Двадцать шесть, — попытался ответить естественно Се Илу. — Я родился в январе.

Ляо Цзисян отвернулся. Се Илу не видел его выражения, и это заставляло его сердце биться чаще. Он снова услышал его голос:

— Ты женат?

— Моя семья в Пекине. — При этих словах Се Илу почувствовал тоску. — Моя скромная супруга ведёт хозяйство одна.

— Тебе стоит перевезти её сюда. — Слова Ляо Цзисяна становились слишком личными для их знакомства. — Или…

Он начал, но не закончил фразу. Се Илу ускорил шаг и поравнялся с ним. Он наклонил голову и посмотрел на него, как старый друг.

— Или что?

Ляо Цзисян вздрогнул — это было видно по дрогнувшим ресницам и расширившимся зрачкам. Прошло слишком много времени. Слишком много времени никто не осмеливался идти с ним бок о бок. Будь то из страха или отвращения, люди избегали его, оставляя в одиночестве на недосягаемой высоте.

— Как у вас с ней дела? — спросил Ляо Цзисян. — Часто переписываетесь?

Почти никогда. Даже если и писал, то лишь несколько сухих строчек, отправляемых домой вместе с деньгами.

— Она не умеет читать, — сказал Се Илу.

Ляо Цзисян ненадолго замолчал.

— Женщины на севере действительно проще. Здесь иначе. Многие знают поэзию и литературу. Если ты… — он колебался. — Если захочешь найти компанию, я могу попросить своих людей подыскать тебе кого-то из хорошей семьи.

Он что, предлагает мне наложницу? Се Илу удивился и даже разозлился. Так что, так евнухи общаются? Вечно норовят что-то подарить, будто без этого их будут презирать?

— Когда ты смотришь на меня, — прямо спросил он, — ты видишь человека, который не в силах терпеть одиночество?

Ляо Цзисян не ожидал такой реакции и промолчал.

Се Илу добавил:

— Ты тоже думаешь, что я пригласил тебя сюда, чтобы что-то от тебя получить?

Это было уже слишком. Ляо Цзисян, привыкший к лести, не смог сдержать гнева.

— Все говорят, что мужчина может остепениться, только обзаведясь женщиной, — его лицо стало холодным и отстранённым. — Когда другие приезжают в Нанкин, первым делом покупают наложниц!

Се Илу разозлилего снисходительный и самоуверенный тон. В запале он позволил себе сарказм там, где не следовало:

— Ты сам в Нанкине уже несколько лет. Сколько наложниц уже успел купить?

Лицо Ляо Цзисяна мгновенно окаменело. Глаза сузились, брови взлетели вверх, а кровь отхлынула от губ и щёк, оставив после себя болезненную бледность. Се Илу вдруг осознал — он не настоящий мужчина. Ему не хватало той самой малости, что делала его таковым.

Он тупо уставился на Ляо Цзисяна, и его собственное лицо тоже побледнело.

— Я боялся, что ты будешь презирать меня, — жалко проговорил Ляо Цзисян. Его голос звучал так тихо и болезненно, словно мог рассыпаться от малейшего дуновения. — И ты действительно презираешь меня.

Се Илу видел, как его глаза стали жёсткими, а под ресницами проступила кровавая прожилка. Он знал, что Ляо Цзисян зол, но этот раненый, разбитый вид делал его похожим на плачущего ребенка. Сердце Се Илу резко кольнуло:

— Нет, нет, я не...

Ляо Цзисян рванул мимо него, зашагав обратно по тропе. Он шёл быстро, и чем быстрее двигался, тем заметнее становилась хромота. Се Илу, чувствуя вину, поспешил догнать и схватил его за руку. Однако ноги Ляо Цзисяна всё ещё были слабы от старой травмы, и рывок Се Илу просто повалил его на землю.

Се Илу ругал себя за неловкость и наклонился, чтобы помочь ему подняться. Но Ляо Цзисян не только отказался от помощи, но и поднял руку, ударив Се Илу по лицу. Тот почувствовал боль, но в сердце у него звенели слова: «Я боялся, что ты будешь презирать меня... и ты действительно презираешь меня!»

Теперь он понял, почему Ляо Цзисян не хотел встречаться раньше. Он боялся — даже страшился — презрительных взглядов. Оказалось, самое ужасное для евнуха — не то, что другие смотрят на него свысока, а та неуверенность, что въелась в кости, словно оковы, от которых не избавиться до конца жизни.

— Давай, вставай. — Се Илу настаивал, не отпуская рукав Ляо Цзисяна. Тот же упрямо сопротивлялся, отказываясь от прикосновений.

Пока они боролись, с другого берега ручья раздался насмешливый свист — пара старых нищих копала дикие овощи. Один из них, носил на поясе длинную железную цепь редкой ковки.

— Чего при свете дня развлекаетесь, а?

Се Илу поднялся. Нищие ухмылялись и жестикулировали глядя в его сторону.

— Эй, хромоногий, не упирайся! Ты думаешь, он тебя сюда просто так привёл? - ., закричал оборванец Ляо Цзисяну.

Эти грязные слова гулко разнеслись по округе. Се Илу потребовалось время, чтобы осознать их смысл. Не раздумывая, он схватил с земли камень и швырнул через ручей, но промахнулся.

Нищие громко засмеялись:

— Не кидайся! Мы ж вам не мешаем. Пусть каждый занимается своим делом!

Голова Се Илу пульсировала от ярости. Он бросился к ручью и, не колеблясь, шагнул в воду. Подбирая мелкие камешки, он метал их одного за другим, крича:

— Убирайтесь! Прочь отсюда!

Хотя это и называлось ручьём, вода в середине доходила ему до колен. Нищие, не обращая внимания на его крики, продолжали дразнить Ляо Цзисяна:

— Эй, калека, это твой первый раз? Будет так больно, что сознание потеряешь!

С этими словами они скрылись в лесу. Не имея возможности перейти ручей, Се Илу мог только беспомощно смотреть им вслед. Он обернулся и заметил цепочку крупных белых камней, ведущих к противоположному берегу. Идея уже созревала в его голове, когда позади раздался голос:

— Чунчу!

Се Илу обернулся и увидел, что Ляо Цзисян уже поднялся сам и теперь стоял у кромки воды. Волны ручья медленно омывали его чёрные атласные туфли. Он что, беспокоился обо мне? Се Илу смотрел на него через сверкающую воду, чувствуя неловкость.

— Возвращайся, — приказал Ляо Цзисян. — Это просто два старых болвана.

Он был прав, но Се Илу не мог проглотить обиду. Он бесился, хотя и не был уверен, злится ли на нищих за их слова или на себя за собственную бестактность. В конце концов он побрёл обратно, остановившись перед Ляо Цзисяном он вдруг заметил, что его штаны насквозь промокли

— Просто вернёмся, — Ляо Цзисян развернулся. Это была ужасная встреча. Ему следовало с самого начала отказаться от неё. Он сжал пальцы, спрятанные в рукаве, чувствуя решимость, смешанную с горьким разочарованием.

— Потому что я никогда не считал тебя отличным от себя!- вдруг громко, перекрикивая шум воды, сказал Се Илу.

Эти слова прозвучали ни к селу ни к городу. На что не было вопроса, не должно быть и ответа, но Ляо Цзисян понял. Он резко повернул голову, хмуро разглядывая Се Илу — тот нелепо стоял, придерживая промокший подол халата, и бормотал:

— Потому что я никогда не считал тебя отличным от себя, я и ляпнул... Мне никогда не было дела до всего прочего. Я вижу только тебя.

Выражения лица Ляо Цзисяна сменяли одно другое. Потребовалось время, чтобы все его чувства — горечь, радость, гнев и сомнения — улеглись, наконец собравшись в язвительную усмешку:

— Ха. Врёшь.

— Я говорю искренне! — перебил Се Илу.

Ляо Цзисян не осмеливался взглянуть на него.

— Врёшь, — отвернулся он. — Вы, учёные, мастера лгать.

— Посмотри на меня! — тон Се Илу звучал почти как приказ.

Но Ляо Цзисян всё ещё не решался поднять глаза. Стиснув зубы, он зашагал вперёд, нервно ломая веер в руках. В глубине души он надеялся, что Се Илу окликнет его снова — и тот действительно позвал:

— Зачем ты вырубил деревья?!

Ляо Цзисян замер, но лишь на мгновение, затем снова пошёл, опустив голову.

Се Илу остался стоять, словно потерянный ребёнок. Он промок до нитки, но всё ещё пытался достучаться до него:

— Когда мы встретимся снова?

Снова? Ляо Цзисян горько усмехнулся. Он и не предполагал, что будет "снова".

— Через три дня! Я буду ждать тебя здесь через три дня! — Се Илу совсем забыл, что изначально собирался покончить с этими обречёнными отношениями после одной встречи.

Ляо Цзисян в сердцах топнул ногой и резко обернулся. Выражение его лица было скорее не безжалостным, а исполненным глубокой привязанности.

— Запомни: о нашей встрече — никому ни слова.

//________________________

Примечания:

[1] Храм Чжэбо (折钵禅寺) — буддийский монастырь, где ранее встречались персонажи.

[2] Имена "Чунчу" и "Янчунь" — литературные имена (字) Се Илу и Ляо Цзисяна:

[3] «Мольба к моему императору» (大宝箴) — послание чиновника Чжан Юнгу императору Тан Тайцзуну с призывом к скромности и заботе о народе.

[4] Ни Юньлинь (倪云林) — один из «Четырёх великих мастеров эпохи Юань», известный лаконичными монохромными пейзажами.

http://bllate.org/book/14624/1297551