Готовый перевод The Powerful Eunuch / Великий евнух [💙][Завершён✅]: Глава 5

Как и ожидалось, вырубка деревьев вызвала в Нанкине немалый переполох.

На следующий день Се Илу отправился на окраину города еще до рассвета. У Тайпинских ворот он столкнулся с Цюй Фэном:

— Всего лишь деревья рубят. Чего шум-то подняли! - пробурчал он.

Улицы были запружены народом. Одни пришли регистрировать деревья, другие — поглазеть на зрелище, третьи торговали едой и напитками. От городских ворот до грушевой рощи тянулись палатки с лепёшками и чаем.

Из-за толчеи носилки Цюй Фэна едва продвигались вперёд, и он предпочёл идти пешком рядом с Се Илу. По обеим сторонам дороги стояли ограждения, установленные Управлением тканей, и через каждые несколько шагов дежурили евнухи с длинными ножами.

На помосте по-прежнему восседал дюжий чжурчжэнь Ишиха, а по бокам от него — смуглые вьетнамские скопцы, регистрирующие деревья. Се Илу сразу заметил Жуань Дяня, обнимавшего ножны — будто готового в любой момент броситься в бой.

Первыми подходили регистрироваться бедняки без денег и связей. Они ставили отпечатки пальцев на документах, слёзы капали на бумагу, затем нерешительно доставали вымогаемое серебро...

— Следующие! — орал евнух, и обобранных до нитки людей сталкивали с помоста, как скот.

— Это уже слишком! — Се Илу рванулся вперёд, но Цюй Фэн схватил его за запястье.

В этот момент кто-то энергично пробивался сквозь толпу. Мельком взглянув, Се Илу узнал Чжан Цая из храма Линфу.

— Вернись! — внезапно закричал Жуань Дянь с помоста.

Ишиха спрыгнул вниз и начал пробиваться против людского потока. Почти одновременно мимо Се Илу промчался тот самый вьетнамский[1] юнец, что угрожал ему ножом.

Чжан Цай замер, настороженно глядя на противника. Оба были юны, но лица — как у взрослых.

— Разве они не подчинённые Ляо Цзисяна? — спросил Се Илу.

— Так и есть, — Цюй Фэн пожал плечами. — Но Управление тканей, в отличие от Чжэн Сяня, не выставляет свою силу[2] напоказ. Трудно разобраться.

— Алю[3], прочь с дороги! — Ишиха пробивался сквозь толпу, как тайфун. Он схватил Чжан Цая за руку: — Ты зачем здесь?

Чжан Цай, едва достававший ему до плеча, прижался: — Пришёл повидаться.

— Уходи, — Ишиха не отпускал его руку. — Здесь беспорядки. Если твой брат узнает...

- Мне не страшно, если узнают!  — Чжан Цай встал на цыпочки, заглядывая через плечо Ишихи к Алю. — Я боюсь, что тебе достанется от этих аннамских варваров!

Алю мгновенно перехватил длинный нож, готовый выхватить его — но Ишиха резко развернулся и накрыл его руку своей ладонью, не давая обнажить клинок. Юнец взглянул на помост, где Жуань Дянь, присев на корточки, медленно покачал головой, словно наблюдал за спектаклем.

Алю отпустил рукоять. Нож скользнул по его ещё детской, но уже крепкой спине, покачиваясь у пояса.

Ишиха повёл Чжан Цая назад, и толпа расступилась. Мальчик оглядывался на помост:

— Почему они платят?

Ишиха молчал.

— Ишиха! Почему они платят?!

— А-Цай... —смутился. великан

Чжан Цай вырвал руку. 

- Если Да-гун[5] узнает... — он резко замолчал, но Се Илу уже понял: неужели Ляо Цзисян не знал, что его евнухи вымогают деньги? Разве не он приказал рубить деревья?

Чжан Цай развернулся и рванул вперёд. Ишиха бросился следом, оберегая его, как драгоценность — огромный мужчина, полностью подчинённый этому хрупкому ребёнку.

Каждый евнух, регистрировавший деревья, брал мзду. Люди копили гнев. Один старик, лет семидесяти, с морщинистым лицом и телом, иссушенным нищетой, в рваной одежде и с одной туфлей, уже протягивал монеты...

Чжан Цай, оттолкнув людей, выхватил деньги из рук чиновника и вложил обратно в ладонь старика:

— Иди.

Евнух вскочил: 

- Цай-гэ'эр[6]!

— Ты что, должность имеешь, чтобы спорить? — сверкнул глазами мальчик.

Жуань Дянь приблизился неспешно, с ножом в руках:

— Чжан Цай, Да-гун поручил мне рубить деревья. Какое дело до этого вам, гаолянцам[7]?

Глаза мальчика наполнились ненавистью. Он швырнул на стол два серебряных листа[8]:

— Хватит?!

Жуань Дянь смущённо усмехнулся и приказал Ишихе:

— Ню[9], уводи своего живого бодхисаттву[10]!

 - Сам уйду!" — вырвался Чжан Цай, но, сделав два шага, обернулся – Я этого так не оставлю!

Жуань Дянь сделал вид, что не слышит.

Внезапно камень с свистом ударил мальчика в висок. Он рухнул не издав и звука.

Ишиха, обезумев, бросился к нему. Кровь заливала лицо.

— Кто бросил?! — Жуань Дянь выхватил нож.

Его люди ринулись в толпу. Алю направился к тем, кого оттолкнул Чжан Цай. Люди схватили палки. Начался хаос.

***

Цзинь Тан в кабинете выводил иероглифы на рисовой бумаге[11]. Юный скопец, растиравший тушь[12], восхищённо ахал:

— Дедушка[13], ваш почерк — сама страсть!

— Какое наслаждение копировать "Мольбу императору"[14] в манере Да-гуна! — Цзинь Тан удовлетворённо отложил кисть.

В этот момент вбежал запыхавшийся евнух:

— Дедушка! Цай-гэ'эра ранили в голову!

Кисть выпала из руки Цзинь Таня. Широкий рукав упал в чернильницу.

Он ворвался в покои Чжан Цая. Увидев Ишиху у кровати и окаменел.

— Вон.

Когда чжурчжэнь вышел, Цзинь Тан схватил пыльную метёлку и избивал его, пока не выдохся.

— Север города взбунтовался, — пробормотал Ишиха.

— Знаю.

— Братец... — слабо позвал Чжан Цай.

Цзинь Тан схватил его ручонки, не смея дотронуться до перевязи на лбу.

— Я же запрещал тебе идти!

Мальчик поцарапал ему ладонь. Сердце Цзинь Таня растаяло.

— Я просто хотел посмотреть... Боялся, его обидят.

— Кто обидит такого здоровяка?

— Но он мне близок. Поэтому будут придираться.

— "Близок"? — Цзинь Тан едва не задохнулся от ярости. — Что ты понимаешь в "близости"?

Слёзы потекли по щекам мальчика:

— Я думаю о нём, он думает обо мне. Вот что значит "близок".

Цзинь Тан вздохнул, вытирая слёзы.

— Братец, так больно...

— Вспомни Ганьсу[16]. Станет легче.

Чжан Цай кивнул и закрыл глаза. Да, нужно думать о Ганьсу — бескрайнем желтом мире песка, лужах крови на поле боя, мертвых боевых конях и телах, которые трещали, сгорая... Цзинь Тан почувствовал, что мальчик вспоминает эти ужасы, и крепче сжал его маленькие ручки в своих:

— Ты должен понимать, Цай. Ишиха идет за теми вьетнамцами. Он не с нами.

Чжан Цай тут же обвинил его:

— Он не хочет идти за вьетнамцами. Это ты его отверг.

— Он чжурчжэнь[17], как я могу принять его?

— Тогда почему Жуань Дянь смог принять его? — пробормотал мальчик. — Все говорят... что Жуань Дянь шире душой, чем ты.

Цзинь Тану меньше всего хотелось слышать, что Жуань Дянь лучше него. Его изящное овальное лицо тут же стало суровым:

— Ишиха неграмотен. С чего бы мне ценить его?

Голос его стал холодным и отстраненным, как и весь его облик. Он развернулся, раздраженно бросив:

— Ему самое место с теми вьетнамцами, которые только и знают, что драться да убивать!

Чжан Цай легонько дернул его за рукав, но Цзинь Тан проигнорировал это. Тогда мальчик сказал:

— Братец, вьетнамцы всегда хотят нас подставить. Я знаю, тебе тяжело...

Движения мальчика смягчили Цзинь Таня. Он снова повернулся к нему с нежным взглядом и ободряюще потрепал его по руке:

— Помни: никогда не жертвуй собой ради других, какими бы важными они для тебя ни были.

Чжан Цай опустил глаза и после паузы ответил:

— Ишиха — другой.

— Глупый мальчишка! – усмехнулся Цзинь Тан.

Он уже собирался уйти, но Чжан Цай остановил его:

— Братец, Жуань Дянь и его люди берут деньги с простого народа.

Цзинь Тан вовсе не удивился. Он кивнул, показывая, что понял. Его взгляд скользнул по повязке на голове мальчика — это был подол мужской нижней рубахи. Дешевая ткань, не та, что носят евнухи.

— Кто тебе перевязал голову?

— Не знаю, — безразлично ответил Чжан Цай. — Ишиха сказал, это какой-то чиновник.

— Чиновник? —не поверил Цзинь Тан.

— Низкого ранга, — пояснил мальчик. — Ишиха встречал его раньше. Он недавно в Нанкине, так что имени мы не знаем.

Как заботливая мать, Цзинь Тан поправил одеяло:

— Будь умницей. Поспи немного.

***

У Се Илу была ранена рука, и левая половина тела почти не двигалась. Сегодня народ дрался по-настоящему — с вилами и граблями наперевес. Но Управление тканей все равно арестовывало людей. Увидев, что схваченных заперли, люди прекратили бунт. Однако Се Илу знал: это лишь затишье перед бурей. Он боялся, что впереди могут быть еще более сильные и опасные волнения.

На закате он пришел в храм Линфу. С первого взгляда каменный фонарь казался пустым, но не поверив глазам он все же засунул руку внутрь. В конце концов он вытащил маленький бамбуковый веер с узким полотнищем и тонкой ручкой. Медленно развернув его, он увидел на одной стороне цветную живопись[18] цветущей сливы, занимавшую половину поверхности, а на другой — пять иероглифов изящным "ивовым" почерком[19], усыпанных золотыми блестками:

"Ты — моя лодка и весло."

"Ты — моя... лодка и весло?" — перечитал Се Илу удивленно.

Это было непохоже на прежние письма — не легкомысленные оды ветру и луне, а искреннее признание. Эти слова убедили Се Илу, что его корреспондент, возможно, столкнулся с трудностями, и присутствие Се Илу стало для него маленькой лодкой на озере его сердца — лодкой, способной перенести его в гавань свободы и через город блаженства.

"Я хочу его увидеть!"

Се Илу еще никогда так мучительно не тосковал по человеку. Он жаждал встречи прямо сейчас. В его воспаленном сознании застряла фраза, но под рукой не было кисти и туши, чтобы записать ее. Он хотел спросить:

"Мы давно знакомы в мире грез. Не пора ли нам вместе ступить в мир смертных и познакомиться?"

//__________________

Примечания:

[1] Аннам (安南) — историческое название северного Вьетнама в китайских источниках.

[2] "Не показывать гор, не обнажать вод" (不显山不露水) — идиома о сокрытии истинной силы, подобно тому как горы скрыты туманом.

[3] Алю — имя вьетнамского евнуха с длинным ножом.

[4] А-Цай (阿彩) — уменьшительное имя Чжан Цая.

[5] Ду-гун (督公) — почтительное обращение к Ляо Цзисяну.

[6] Цай-гэ'эр (彩哥儿) — ласковое обращение к мальчику ("братец Цай").

[7] Гаолянцы — жители Корё (архаичное название Кореи).

[8] Нио — храмовые стражи в буддизме (护法金刚), здесь употреблено как прозвище Ишихи за мощное телосложение.

[9] Бодхисаттва (菩萨) — в данном контексте употреблено иронично по отношению к добродетельному Чжан Цаю.

[10] Сюаньчжи (宣纸) — элитная рисовая бумага для каллиграфии.

[11] Тушь в брусках (墨条) — растиралась с водой на чернильном камне.

[12] Яньтай (砚台) — чернильный камень для приготовления туши.

[13] "Дедушка" (爷爷) — почтительное обращение младших евнухов к старшим.

[14] "Великое сокровище наставлений" (大宝箴) — трактат о добродетельном правлении, намёк на скрытые мотивы Ляо Цзисяна.

[15] Личные печати (印鉴) использовались вместо подписей на произведениях искусства.

[16] Ганьсу — пограничный регион с суровым климатом.

[17] Чжурчжэни (女真) — предки маньчжуров, традиционные противники ханьцев.

[18] "Тушь и киноварь" (设色丹青) — техника цветной живописи.

[19] "Почерк ивовых ветвей" (柳体) — изящный каллиграфический стиль.

http://bllate.org/book/14624/1297544