Готовый перевод Instinct Game / Игра инстинктов [❤️] [✅]: Глава 27. Первый поцелуй

Даже серебристый спортивный автомобиль, что выскочил сбоку, не казался быстрее этого мчащегося автобуса. Они какое-то время шли вровень, а потом машина выжала из себя всё, рванула вперёд и исчезла в темноте.

Прошло ещё немало времени, прежде чем автобус снова остановился.

На этот раз вошёл всего один пассажир — элегантный, безупречно одетый, будто вырезанный из вечернего города. Первым делом он оглядел задний ряд и, заметив «водяного призрака», неожиданно облегчённо выдохнул. Подошёл, сел рядом. В этот обыкновенный вечер рядом оказались двое — призрак и мужчина, которому, при его безупречном облике, вообще не место в автобусе.

Ночь казалась странной, будто воздух в ней стал плотнее. Водитель бросил взгляд в зеркало: стоило новому пассажиру занять место, как «призрак» вдруг потупился, и в его растерянном подростковом лице проступило что-то неожиданно живое. Тогда и водитель, не разобравшись до конца, почему, тоже выдохнул и завёл мотор.

Автобус шёл медленнее, мягко покачиваясь. Через пару минут погас и мертвенно-белый свет — остался только полумрак.

Гуаншэн и Синьбай сидели рядом.

Синьбай заговорил первым:

— Как вы здесь оказались?

— А твоя мать так и не отомстила ему? — спросил Гуаншэн.

Синьбай промолчал.

Он солгал раньше. Его имя не имело никакого отношения к семейным историям — оно восходило к древним стихам, чистым и холодным, как весенний ручей. Всё, что он наговорил о предках, — выдумка, случайная фантазия, брошенная в лицо ветру. Он просто думал: да какого же чёрта — если после той ночи, где использовали и унизили только меня, у Ян Гуаншэна даже тени вины не останется, это будет слишком.

Если уж этот мерзавец хоть немного способен чувствовать.

А о том, что «опозорил» память отца, Синьбай не жалел ни секунды.

Наверное, бесчувственный здесь я.

Он произнёс тихо, почти равнодушно:

— Всё в порядке. Потом она встретила того, кто её действительно любил.

Он подумал: если Ян Гуаншэн, этот бессердечный ловелас, погнался за ним только ради того, чтобы дослушать историю о собственной жестокости — финал обещает быть не из приятных.

Но Гуаншэн думал иначе: какая разница, всё равно итог один — Синьбай с братом остались сиротами. У такой истории не бывает счастливого конца.

Он сказал:

— На полотенце, которым ты вытирался, кровь.

Синьбай поднял руку:

— Упал. Стакан разбился, осколком порезался.

Гуаншэн перехватил его запястье и стал рассматривать. Сквозь мутный свет уличного фонаря ничего толком не видно — только отблеск на коже и тень на его лице.

Синьбай смотрел, как он щурится, всматривается слишком пристально, и от этого глаза Гуаншэна будто вспыхивают — тускло, настойчиво.

— Пошли ко мне, — тихо сказал он. — Это надо продезинфицировать.

Синьбай выдернул руку:

— Я в отеле сам разберусь.

— Не послушаешься — уволю, — спокойно бросил Гуаншэн.

Синьбай помолчал, потом спросил:

— У тебя банкет уже закончился?

— А как ты думаешь? — усмехнулся Гуаншэн. — Или я, по-твоему, ради тебя гостей бросил и смылся? Я ведь не такой инфантильный, как ты.

— И чем я, по-твоему, инфантильный?

— С начальством в обиженного играешь. Разве не детский сад?

— …Ты меня в воду скинул, а я даже обидеться не должен?

— Не перевирай, — сказал Гуаншэн. — Это ты первый начал дерзить. А я просто решил тебя подразнить. Откуда мне было знать, что ты и правда рухнешь? Сам виноват, тормоз.

Синьбай, весь ледяной и взвинченный, не выдержал:

— Вот так вот — «подразнить»? Это кто из нас тогда инфантильный? Тебе ж за тридцать, а ведёшь себя как мальчишка!

Гуаншэн промолчал.

Синьбай тоже.

Наверное, он и правда перемёрз и несёт чушь.

Голос его стал тише, почти извиняющийся:

— Простите… господин Ян.

Тот не ответил.

Синьбай снова заговорил, уже ровнее:

— А как же твой студент, которого ты с таким трудом подцепил сегодня?

Гуаншэн даже не улыбнулся:

— Слишком уж наигранный. Столько пафоса…

Синьбай знал: у этого человека и к «любимцам» отношение переменчивое. Но сейчас его заботило другое.

— А восемьсот тысяч?

— А что с ними? — лениво протянул Гуаншэн. — Я же их в картину вложил и подарил тебе.

Синьбай выдохнул, не сразу найдя, что сказать.

— Господин Ян, я ведь говорил, моё имя читается не в том смысле. Да и те пятьсот ты так и не перевёл, телефон у меня сдох, я вообще… ммф…

Гуаншэн мягко закрыл ему рот ладонью.

Синьбай замер. Ощутил тепло кожи — тёплой, живой, как пламя под тонкой тканью. Поднял взгляд: растерянный, сбитый, будто не понимает, как дошло до этого.

Ладонь Гуаншэна, пахнущая чем-то горьким и дорогим, растопила на его лице каждую замёрзшую волосинку. От жара они дрожали, будто оживая.

Через ладонь Ян Гуаншэн смотрел прямо ему в глаза.

Тот же самый ракурс, та же поза — и Цзян Синьбай вспомнил день в особняке Ян Чжихина, когда он в ярости вжал Ян Гуаншэна и рвал его без остатка, до безумия, пока сам не потерял голову. Только сейчас эти глаза перед ним были не красные, в слезах, а влажные, чистые, прозрачные.

Ему стало жарко. Казалось, ещё чуть-чуть — и мокрая холодная одежда сама высохнет.

— Что такое? — голос Синьбая, придавленный ладонью, звучал глухо.

Ян Гуаншэн заговорил почти шёпотом:

— Ты такой холодный, смотришь так жалко. Я хочу поцеловать тебя, малыш.

Он наклонился ближе, ещё ближе. Носы соприкоснулись, ресницы Гуаншэна коснулись век Синьбая. Но через мгновение он отпрянул.

Поцеловал только тыльную сторону собственной ладони.

А Синьбай… всё равно сорвался. Спина выгнулась, ноги переплелись, он отчаянно старался, чтобы мокрые штаны не выдали, как сильно они натянулись.

Хорошо хоть вокруг темно.

— Господин Ян… кхм… вам что, не нравится целоваться? — спросил он.

Ян Гуаншэн хмыкнул, даже улыбнулся:

— В мои годы какое «нравится — не нравится»? Всё, что нужно было попробовать, я давно попробовал. Ты лучше скажи: ты ведь сам ещё ни с кем не целовался? Верно?

Синьбай замялся, потом кивнул.

Гуаншэн тяжело выдохнул:

— Вот ведь… Лин Шуфэн умеет подбирать людей. Иногда он знает меня лучше, чем я сам.

— …

Услышав это имя, Синьбай замер. Взгляд остыл, будто по коже прошёл ток — знакомый, ледяной.

— А ты? — тихо спросил Гуаншэн. — Когда был со мной… тебе было противно? Например, в ту ночь, в особняке. Ты ведь злился, да? Лин Шуфэн что тебе тогда пообещал — деньги?

Он говорил спокойно, но в каждом слове проскальзывала ирония

.

— Так вот, — продолжил он, — он сдержал слово?

Цзян Синьбай вглядывался в выражение его лица сквозь темноту. И вдруг уловил — он ведь уже знает ответ. И спрашивает не просто так: в этом «вопросе» звучит и жалость, и насмешка.

Сердце Синьбая словно наполнилось тяжестью. Холод вернулся, но теперь он чувствовался иначе — изнутри.

— Не грусти, Сяобай, — сказал Гуаншэн и мягко похлопал его по руке. — Давай начнём заново.

Они замолчали.

Через минуту Гуаншэн достал из кармана блютуз-наушники — один протянул Синьбаю, другой оставил себе.

Музыка зазвучала едва слышно. Спокойная, тёплая, будто укутывающая звук мотора. Она смягчила тишину, холод и всё, что не было сказано.

А ведь десять минут назад Цзян Синьбай ненавидел Ян Гуаншэна.

…Он использовал меня как приманку для съема богатенького мальчика, опозорил перед людьми, не дал ни копейки за переработку и ещё угробил мой телефон.

Ублюдок.

Если бы можно было просто ненавидеть его — всё было бы проще. Потому что он и есть чистейший, законченный ублюдок.

Но ненависть мешалась с чем-то другим, нестерпимо сложным. Потому что этот человек дал ему шанс, работу, будущее. Потому что он сам, пусть и по наущению Лин Шуфэна, приблизился к нему первым.

…Хотя на самом деле всё потому, что Ян Гуаншэну плевать. У него ни совести, ни принципов. Ему всё равно: быть снизу, быть сверху, кто я такой, кто Лин Шуфэн.

Синьбай чуть повернул голову и украдкой взглянул на Гуаншэна.

Тот смотрел прямо вперёд, слегка кивал в такт музыке и мягкой тряске автобуса, и лицо его оставалось удивительно спокойным — будто всё происходящее не касалось его вовсе.

…Если бы только можно было просто ненавидеть его.

— Спасибо, — тихо сказал Синьбай.

— За что? — Гуаншэн прищурился, чуть повернув голову.

— За работу. И ещё… — он подбирал слова, стараясь говорить ровно. — За то, что ты не держишь зла. За ту историю. Я правда благодарен. И немного виноват.

— Ага. Ну да, — усмехнулся Гуаншэн, сразу уловив подтекст. Он посмотрел прямо на него, взгляд острый, живой: — И как ты собираешься меня благодарить?

Синьбай будто ждал этой фразы. Перед Лин Шуфэном у него не было ни благодарности, ни верности, только холодный расчёт. А рядом с Гуаншэном — всё иначе.

— Как скажешь, — ответил он спокойно.

— «Как скажешь»? — переспросил Гуаншэн с недоверием, будто играя.

— Скажи, чего хочешь. Если смогу — сделаю. Это в моих силах, значит, без проблем. Так и должно быть, — голос Синьбая стал чуть ниже, теплее, с едва заметным оттенком.

Гуаншэн закатил глаза, будто и правда что-то прикидывал.

Потом сказал — лениво, но с тем тихим притворным равнодушием, за которым всегда прячется испытание:

— Знаешь ведь, ты мой первый. Первый кто трахнул меня. Правда?

Синьбай замер.

— …Да.

— Тогда отдай мне свой первый…

Он произнёс это негромко, без привычной усмешки — почти серьёзно.

Музыка звучала глухо, будто под водой, а свет фонаря мягко дрожал на стекле.

Между ними повисла долгая пауза — не тягостная, а странно спокойная, как тишина перед дождём.

У Цзян Синьбая всё внутри сжалось. Этот развратник не первой свежести, что, вообще ни о чём другом думать не способен?

Но у него не было ни права, ни оправдания, ни сил отказать. В конце концов, «первый» Гуаншэна стоил куда дороже. Даже если он сам согласится — это не будет равноценным обменом.

Он вцепился в колени, уже почти кивнул — но Гуаншэн внезапно спросил:
— Первый поцелуй… отдашь мне?

Сказал это с какой-то мерзкой уверенностью, даже руки потёр — будто заранее смаковал добычу:
— Забрать твой «первый поцелуй» — одна мысль уже заводит. Ну как?

…Что это вообще за хрень?

— Ладно, — коротко ответил Синьбай.

— Серьёзно? — Гуаншэн закинул руку на спинку сиденья, развернулся к нему, словно загоняя в угол. — Первый поцелуй с тем, кто тебе нравится, бывает только раз. Потом — хоть с кем, но это уже не то. Ты уверен, что хочешь отдать его мне?

Он усмехался зло, будто мстил, будто собирался отобрать у него что-то по-настоящему ценное — и наслаждался этим.

Синьбай не понимал, зачем всё это. Для него подобные вещи ничего не значили — ни воспоминаний, ни веса. Будь у него хоть сто «первых поцелуев», он бы все без колебаний отдал Гуаншэну.
— Угу. Ладно, — спокойно повторил Синьбай.

Гуаншэн подался вперёд. Взгляд блестел, на лице застыло самое пошлое выражение:
— Сяобай, знаешь, поцелуй — это не то же, что трах. Там язык, слюна… мерзость самая прямая. Если тебя стошнит, только не вздумай укусить меня.

Синьбай сперва был равнодушен, но этот гаденький, самодовольный вид заставил его на миг усомниться — в себе, в нём, во всём. Всё же выдавил:
— …Не укушу.

— Тогда я иду, малыш, — прошептал Гуаншэн и, не оставив паузы, коснулся его губ.

…Мягко. Тепло. С тем знакомым — не персиковым, но давно забытым, и всё же отчётливо его запахом.

У Синьбая в голове вспыхнула пустота — белая, слепящая, будто кто-то вырвал из реальности звук и смысл. Он даже не успел понять, что происходит.

Да вроде бы ничего особенного… только… как-то… мм…

Мягкий кончик языка скользнул по щёлочке между его сжатыми губами — быстрый, дерзкий, как вспышка тени.

— Мм!

Будто током ударило — словно оголённый провод прошил его сверху донизу, от макушки до самых пальцев ног. Тело дёрнулось, ступни свело судорогой. Он не успел ни вдохнуть, ни опомниться, а язык уже вошёл глубже, заскользил, заиграл, вылизывая каждый уголок, до которого смог дотянуться — с хищной, унизительно уверенной виртуозностью.

— Х…

Пальцы Синьбая дрожали. Он вцепился в плечо Гуаншэна, хватал воздух рывками, захлёбывался дыханием. Зачем коснулся? Чтобы оттолкнуть? Наверное. Хотя если тот продолжит, он не выдержит — сорвётся и застонет.

Но Гуаншэн знал, когда остановиться. Отпустил ровно в тот момент, когда стало невыносимо. Всё длилось не больше трёх-четырёх секунд, но он разорвал поцелуй аккуратно, почти изящно — будто сам вырезал финал.

Он взглянул вниз на Синьбая. Тот прижался затылком к стеклу, вдавился в него, как в спасение, но держал лицо каменным, словно не дрожал ни одним мускулом. Смешно. И жалко.

— Ну всё, хватит, — сказал Гуаншэн мягко и коснулся его руки, сжимающей плечо. Тыльной стороной пальцев стер каплю блеснувшей на губах влаги. — Всё.

Потом сел ровно, спокойно, лицо снова стало простым — чистым, рассеянно-сосредоточенным, как будто ничего не было.

Синьбай выпрямился следом, не зная зачем. Только дыхание не выравнивалось. Сердце било в разнос.

А внизу… Господи. Такое ощущение, что если автобус сейчас резко затормозит, он пробьёт сиденье перед собой.

Каждая встряска автобуса заставляла Синьбая ногу невольно касаться ноги Гуаншэна. От этого становилось только жарче, будто искры под кожей разгорались всё сильнее.

Когда они наконец добрались до дома, Гуаншэн первым делом сказал:
— Снимай мокрое.

Голос звучал спокойно, но под этим спокойствием чувствовался приказ.
— Я могу отправить людей в отель за твоими вещами. А ты останешься здесь, нормально выспишься, и завтра к обеду уйдёшь.

— Не нужно, господин Ян, — тихо ответил Синьбай, не двигаясь с места. — Я должен вернуться вместе с коллегами. Вы просто обработаете рану — и я уйду.

Гуаншэн нахмурился, смерил его взглядом с ног до головы и хмыкнул:
— То есть пришёл только потому, что я пригрозил увольнением, да? А теперь снова хочешь тащиться в гостиницу, в этих ледяных шмотках? Тебе вообще не холодно?

— …Да, — губы Синьбая уже посинели, но он всё так же стоял, будто ничего не чувствовал.

— Ты чего упрямишься, а? — Гуаншэн перехватил его руку, нахмурился, рассматривая порез на ладони. — Тут стекло застряло. Видишь?

— Вижу, — коротко ответил Синьбай.

Он опустил взгляд, другой рукой без колебаний надавил на рану, выдавил осколок прямо из мяса и швырнул его в мусорное ведро.

— Чёрт… — Гуаншэн передёрнулся, будто боль прошла через него самого. — Быстро под кран! Потом я продезинфицирую и перевяжу.

Синьбай не двинулся. Стоял всё так же спокойно, с опущенными ресницами.

— Что за поза теперь? — Гуаншэн раздражённо рванул его за руку, пытаясь сдвинуть с места.

Но Синьбай вдруг сам перехватил его пальцы. Плотно, почти осознанно.

Гуаншэн замер.
— Ты что делаешь?

Синьбай молчал, лишь чуть сильнее сжал его руку.

— Эй, — Гуаншэн наклонился ближе, глядя прямо в глаза. — Я же днём тебе всё объяснил, не так ли?

Воздух между ними дрожал — тёплый, напряжённый, до странности плотный.

— Угу. Знаю, — тихо сказал Синьбай. — Я… знаю. Я...

Он не знал, что именно хочет сказать — просто вцепился в руку Гуаншэна и не отпустил. Потом, будто не выдержав, опустил голову и сам коснулся его губ.

…Когда целуешь сам — губы оказываются ещё мягче, чем тогда, когда тебя целуют.

Он действовал осторожно, подражая Гуаншэну: кончиком языка легко провёл по щели между губ.

…Чёрт.

Какой там «первый раз». Всё это враньё. Ощущение рождается не от новизны — а от того, кого ты касаешься.

Он уже собирался углубиться, дотронуться сильнее, когда Гуаншэн резко оттолкнул его:
— Ты что творишь? Я же сказал, что… ммф…

Синьбай перехватил его за шею, и всё равно — мягко, настойчиво — прорвался обратно. Пусть неловко, пусть сбивчиво, но Гуаншэн быстро ответил.

— Чёрт, — выдохнул он, — ты же знаешь, что я за тип, а всё равно провоцируешь… мм…

Дальше слов уже не было. Только дыхание и поцелуи.

Язык — горячий, сладкий. Синьбай не выдержал и тихо застонал, теряя остатки самообладания. В порыве прижал Гуаншэна к стене, сам вжимаясь в него всем телом, сбрасывая напряжение, пока пальцы судорожно возились с ремнём.

Гуаншэн, не отрываясь, расстёгивал его мокрую, липкую одежду — цепко, нетерпеливо, будто хотел доказать, что контролирует всё, хотя сам уже не контролировал ничего.

Ни один не говорил. Действовали только инстинктами.

http://bllate.org/book/14475/1280690