Готовый перевод Instinct Game / Игра инстинктов [❤️] [✅]: Глава 16. Сверху — главный. А у Цзян Синьбая пробел в знаниях (18+)

Когда Синьбай кончил, под его ладонью Гуаншэн издал сдавленный звук — не разобрать, стон ли это от боли или шёпот удовольствия. И именно это сорвало с него остатки контроля — он вжался ещё глубже, будто хотел раствориться внутри.

Оргазм выжигал тело, требуя, чтобы его до конца держало тёплое, жадное нутро. Чем глубже — тем правильнее, тем невыносимее сладко.

Гуаншэн резко мотнул головой, и ладонь Синьбая соскользнула. Он отвернулся, голос сорвался — острый, надломленный:

— Твою мать!..

Синьбай вздрогнул, испугался и снова зажал ему рот:

— Тсс! Молчи!

Гуаншэн укусил его за руку, проговорил невнятно, с усмешкой, сквозь сбившееся дыхание:

— М-м… так вот ты чего хочешь? Думаешь, мне нравится шуметь?.. Нет, ты просто жаждешь, чтобы кто-то ввалился и всё увидел.

Синьбай стиснул зубы и ещё сильнее прижал ладонь к его лицу.

— Мм-мм! Отпусти!.. Ты что, убить меня решил?..

В кромешной тьме он не видел его лица — только чувствовал, как тело под ним рвётся, извивается, а узкий, горячий проход пульсирует, сжимает его жадно, до боли. Ладонь на губах — кожа взрослого мужчины, странно мягкая, совсем не та, какой она «должна» быть. Стон — слишком чувственный для мужского голоса. Отверстие, заполненное им до предела, — развратное, запретное. Всё это было неправильно. Чертовски неправильно.

Этот мужчина… нет, весь этот мир — извращён.

Ещё не отошедший от оргазма, в кромешной темноте, Синьбай вдруг ощутил, как искажённое возбуждение переплетается с жаждой насилия. Чем сильнее Гуаншэн извивался и пытался вырваться, тем острее хотелось вогнать член до самого конца — заставить визжать.

Гуаншэн дёрнул пальцами, пытаясь разжать хватку, не вышло — тогда он принялся колотить кулаком по его колену. Синьбай застонал от боли но не отпустил.

Гуаншэн дышал тяжело, рвано и продолжал молотить по его ноге. Синьбай терпел. Боль будто уравновешивала звериное, рвущееся наружу; чем сильнее хлестало по нему, тем больше он позволял себе.

Сознание темнело, в груди поднималась сладкая ярость. Его пальцы впечатывались в щёки Гуаншэна всё глубже, как будто сам процесс ломки приносил удовольствие. Он намеренно искривлял происходящее, шептал с едкой насмешкой:

— Сяо Ян… тебе ведь нравится, да? А? М-м?

Он согнул его тело до предела и, выпрямляясь, вогнался в него до конца.

В этом почти вертикальном положении движения теряли мягкость, как в объятиях; каждый толчок упирался в нечто внутри. Мягкое, но ощутимо плотное — гладкая упругая выпуклость, ласкающая кончик.

Раньше он не знал, что это. Теперь знал.

Даже тогда, в машине, когда действовал вслепую, без системы и понимания, он помнил: едва зацепил это место — Гуаншэн дёрнулся, обмяк и расплакался.

Мужчина не должен быть таким чувствительным.

Это извращение.

И Синьбай с силой вогнал ещё раз.

Он шумно втянул воздух, пальцы вцепились в бедро, тело выгнулось дугой, и из горла вырвался стон.

Внутри сжалось так резко, что Синьбай не удержался и ударил снова.

Гуаншэн выгнулся ещё выше, держась только на плечах; мышцы бёдер дрожали, ногти рвали кожу.

— Так приятно? — голос Синьбая был низким, хриплым.

— Мне тоже, — добавил он и вогнался третий раз, заставив упругие ягодицы хлопнуть смачно, влажно.

— У-у!..

Гуаншэн был развратен и прекрасно знал, как держать тело в форме: крепкие мышцы, гибкость, выносливость.

С ним можно было быть жестоким — он выдержит.

В памяти Синьбая вспыхнуло первое их столкновение в машине: как Гуаншэн, сжав его талию, сам поднимал ноги; как напрягался живот, когда он входил до конца. Тогда он понял — это тело создано для того, чтобы его рвали.

Не хрупкий, не ломкий — крепкий, выносливый. И именно это доводило до восторга. Сейчас, под ним, это тело позволяло без остатка выпускать всю жажду насилия.

В темноте всё смешивалось: двусмысленные стоны распутного тела под ним, горячий, обволакивающий запах секса, густой туман, в который он тонул.

Гуаншэн всегда был готов к ебле. Трахать его — было правильно.

Выносливый. Трахать его — это правильно.

Трахать его…

Синьбай зажимал ему рот, а сам, в темноте, яростно вколачивался, забивая свой железный стержень прямо в тот маленький, предательски выпуклый узелок внутри. Их тела глухо, влажно хлопали друг о друга.

Чёрт. Вот это — и есть настоящий, чёртов секс. Не какая-то мужская возня…

Извращение.

— Нравится? Второй раз уже дольше держишься, да? Я ведь говорил, — прошипел он, не сбавляя темпа.

— Мм-у-у!.. — Гуаншэн замотал головой, весь сотрясаясь, словно от разряда тока. Дыхание сбивалось на всхлипы, слюна текла сквозь пальцы Синьбая.

Скользкая, тёплая влага на его коже только заводила сильнее. Синьбай сжал лицо Гуаншэна ещё крепче, чувствуя, как тот задыхается в этой смеси боли и наслаждения.

— Тсс… — он наклонился и, не прерывая движений, кончиком языка слизнул слюну со своих пальцев.

Глаза дернулись, зрачки расширились, он втянул воздух глубоко и жадно. Сквозь ладонь, закрывающую рот, он чувствовал и собственную власть, и унижение жертвы, и её покорность. Всё сразу.

Слишком хорошо.

Он подтолкнул его бёдра выше, почти сложив их в кольцо — колени оказались у ушей. Так Синьбай мог одновременно долбить простату и, наклонившись, жадно слизывать его, не оставляя ни единого клочка тела без контроля.

В этом вывернутом положении Гуаншэну было даже трудно кричать: горло сдавлено, и вместо крика рвалось наружу тонкое, дрожащие, почти комариное повизгивание, перемежаемое тяжёлым, рваным дыханием. Синьбай же, уже раз кончив, двигался всё увереннее — теперь его оргазм поднимался ровно, подконтрольно, шаг за шагом, как нарастающая волна.

Склизкие, звонкие хлопки тел становились всё быстрее, всё яростнее — он вошёл во вкус.

Этот ритм, смешанный с собственным мощным дыханием и заглушёнными, подёргивающимися стонами Гуаншэна, заводил до безумия. Хотелось долбить сильнее, пробить его насквозь, раствориться в этом ритме, в этом гулком звуке плоти.

Он любил этот звук. И любил ещё больше — видеть, как у Гуаншэна текли слюни, когда тот уже не мог себя держать.

Слизнув влагу с пальцев, он скользнул к щеке, к влажному уху, к спутанным волосам, будто собирал доказательства, что довёл его до такого.

И вдруг правая рука Гуаншэна, которая всё это время рвалась и билась, замерла. Вцепилась в шею. Кончиками пальцев скользнула по затылку и вдоль позвоночника — горячо, дрожаще. Потом он высунул язык и лизнул ладонь Синьбая.

— …

По телу пробежал ток — куда сильнее, чем от слюны, расплывшейся между пальцами. На миг хватка ослабла.

Гуаншэн мгновенно этим воспользовался — дёрнул корпус, вытянул руку и со всего размаху хлопнул по выключателю.

Вспыхнул резкий свет.

— …

Синьбай прищурился, привыкая к резкому свету, и сквозь толщину собственной ладони увидел глаза Сяо Ян-цзуна — налитые слезами, яростные. Гуаншэн смотрел на него с ненавистью.

— …

— …

Иллюзия, в которую прятала тьма, рассыпалась под холодным светом.

По щеке Гуаншэна скатилась слеза, оставив влажный след.

Синьбай машинально убрал ладонь. Рот Гуаншэна был красный, мокрый от слюны; тонкие нити тянулись с его пальцев, остальное стекало по лицу в спутанные волосы и уши.

— Отпусти… — голос был севший, торопливый, сдержанный, в нём слышался странный оттенок мольбы.

Синьбай опустил взгляд — и замер. Левая рука Гуаншэна крепко сжимала его член, так, что на тыльной стороне выступили вены, костяшки побелели. И только теперь Синьбай понял: всё это время тот бил его только правой.

Тело Гуаншэна пылало, красное до самых кончиков ушей, лицо перекошено от боли. Синьбай заметил, что головка этой жалкой, но упрямой игрушки в его ладони налита кровью, почти фиолетовая. Инстинкт заставил его попробовать разжать пальцы.

Но Гуаншэн держал мёртвой хваткой.

— Я сказал, отпусти! — выпалил он, но тут же, поняв, что резкость не действует, сорвался на просьбу: — Выйди…

— Хорошо? — добавил он уже надрывно, всхлипывая, задрав голову. Губы распухли от укусов и слёз, веки налились тяжёлой краснотой.

«…»

Синьбай смотрел на его лицо.

Смотрел… и собирался выйти. Но не успел. Накатило — резко, без предупреждения. Он стиснул губы, дёрнулся пару раз, и в этот момент Гуаншэн сорвался в сдавленный стон, выгнулся и вдруг обмяк. По его телу прошла странная дрожь, и гладкая кожа покрылась мелкой гусиной сыпью.

Из маленького отверстия на головке тонкой, но мощной струёй брызнула жидкость, сопровождаемая резким, чужим звуком.

Синьбай нахмурился. Это не было похоже на сперму: жидкость почти прозрачная, горячая, стекала по его руке, брызгала на кожу.

Горячая.

?

??

???

Это выходило за пределы его понимания.

«…»

— Почему оно горячее?.. — выдохнул Синьбай.

Тело Гуаншэна продолжало содрогаться. Он дышал рвано, хрипло, словно поломанный аккордеон, со стонами, в которых слышался надрыв и что-то похожее на плач.

— Пошёл… нахуй! — прохрипел он, выдавливая слова сквозь судороги.

«…»

Синьбай молча вышел. Но едва он вытащил, как Гуаншэн глухо застонал, и из него снова вырвался мощный поток — ещё выше, чем прежде. Теперь Синьбай даже не прикасался к нему, а тело всё равно выгибалось судорожно, словно само не знало, как остановиться.

— А-а!.. — Ян не сдержался, крик прорвался наружу. Жидкость вырывалась рывками, в такт судорожным сокращениям, и, стоило начаться, уже невозможно было остановить.

Капли, падая с высоты, разбивались о его тело, блестели в свете лампы. Пара попала на лицо, смешалась с невнятными стонами — и вышло зрелище развратное до нелепости.

Синьбай всё ещё пребывал в полушоке. Провёл рукой по его коже, будто проверяя, что это за странная влага.

Гуаншэн яростным пинком оттолкнул его и, шатаясь, попытался сползти с кровати.

Синьбай машинально схватил его:

— Сяо…

— Ай! —

Тело у Гуаншэна было обмякшее, и, пойманный за руку, он потерял равновесие — с грохотом рухнул на пол. В тишине ночи этот звук прозвучал особенно громко.

За ним со стола слетел телефон Синьбая, упал звонко, но тише, чем тело.

Синьбай увидел, как обнажённый Гуаншэн, сжимая в руке трусы, сидит на полу с задранным задом, на коже — следы подозрительной влаги. Картина выглядела так, будто полиция ворвалась в бордель — всё в ней было слишком неприлично.

Он нащупал на тумбочке очки, собираясь слезть с кровати и поднять Гуаншэна.

— Цзян Синьбай!.. — тот всхлипнул, обернулся, уставился на него налитым красным глазом и тихо, сквозь зубы, прошипел: — Ты труп…

Потом схватил телефон с пола и с яростью метнул ему в лицо.

Синьбай не ожидал удара, но инстинкт сработал раньше сознания — он поймал телефон прямо на лету.

— …

— …

Когда Синьбай спустился с кровати, было заметно, что он слегка прихрамывает. Он вложил телефон обратно в руку Гуаншэну:

— …Ещё раз кинь, я случайно поймал. Ладно?

— Сдохни со своим «ладно»!

Гуаншэн дрожал, натягивая трусы.

Сцена казалась странно знакомой — как тогда, в машине. Но тогда в нём было больше ярости, чем этой беспомощной растрёпанности.

Он поднялся, шатаясь, и направился к двери. Синьбай шагнул следом, обнял его сзади:

— Прости. Прости…

Рука Гуаншэна легла на дверную ручку. Его голос был низкий, глухой, злой:

— Ты уволен.

Синьбай замер.

В коридоре послышались шаги.

Они приближались.

Оба замолчали.

В дверь дважды тихо постучали. Мужской голос спросил:

— Господин Цзян. С вами всё в порядке?

Это был один из людей дома Лао Ян-цзуна.

— …Всё в порядке, — спустя паузу тихо ответил Синьбай.

Но шаги за дверью не удалялись.

Синьбай добавил, чуть громче:

— В темноте встал за водой, споткнулся. Простите, что разбудил.

— Ах, нет-нет, — поспешно отозвался слуга. — Главное, что всё хорошо. Я просто услышал шум, подумал, вдруг что-то случилось. Отдыхайте. Если что — зовите.

— Хорошо. Спасибо.

Шаги за дверью наконец удалились.

— …Не уходи, — сказал Синьбай. — Прости.

— Не трогай меня, — процедил Гуаншэн сквозь зубы. — Ещё раз тронешь — убью нахуй.

«…»

Он толкнул Синьбая, но злости оказалось мало. Вернулся, схватил его за руку и резко пнул по ноге:

— Ты, блядь, правда умеешь прикидываться зайчиком. Хромаешь, чтоб жалость вызвать, да?

Синьбай тихо охнул, сжал губы, но остался стоять — ни слова, ни движения, позволял бить себя.

Гуаншэн пнул ещё пару раз, с грохотом распахнул дверь и вышел, оставив Синьбая за порогом, с опущенной головой — так низко, что лица его невозможно было разглядеть.

Внутри у Гуаншэна всё кипело — злость, стыд, раздражение.

Он не пошёл к себе. Спустился вниз, в гостиную, намереваясь налить себе чего-нибудь покрепче, чтобы заглушить этот хаос.

И наткнулся на Лин Шуфэна и Лин Шуя. Те вполголоса о чём-то говорили, но при его появлении осеклись.

Дело было не в самом факте ночного разговора брата с сестрой. А в том, что Сяо Ян-цзун стоял перед ними в одних трусах — посреди дома, где жила молодая мачеха Лин Шуя и трудились горничные.

Тем более на его теле всегда можно было заметить следы утех — бледные или свежие, выдающие его без всяких слов.

Лицо Лин Шуя потемнело, она отвернулась.

— Ты что… — Лин Шуфэн начал было, но спохватился, сменил тон: — Что это ты ещё не спишь, Гуаншэн?

Увидев капли на его теле, красные пятна на лице и влажные волосы, Лин Шуфэн спросил:

— Только из душа?

— Ага. С серой помылся. Жажда, — коротко бросил Гуаншэн и прошёл мимо них к бару. — Выпью.

Он открыл шкаф с алкоголем — и вдруг заметил, что в руке всё ещё зажат телефон Цзян Синьбая.

«…»

Налил себе, прихватил стакан и телефон и уселся на кожаный диван, даже не потрудившись вытереться.

— Не обращайте внимания, разговаривайте, — сказал он, закинув ногу на ногу и набирая пароль в телефоне Синьбая.

О чём брат с сестрой говорили раньше, он не знал. Теперь же это свелось к бытовым мелочам, вроде экзамена сына Лин Шуфэна.

Гуаншэн скользнул взглядом по нему и открыл WeChat, вбил «Лин».

Последний чат с Лин Шуфэном оказался месячной давности: Синьбай что-то спрашивал, но ответа так и не было.

Гуаншэн глянул — и вышел. Проверил журнал звонков — чисто. Видимо, чистит регулярно.

В телефоне не оказалось ни соцсетей, ни игр — только полезные приложения. Скука.

— Слышал что-нибудь? — вдруг спросил Гуаншэн.

— Нет, — удивился Лин Шуфэн. — А что?

— В комнате ассистента Цзяна грохот стоял. Не слышал?

Лин Шуфэн искренне нахмурился:

— Правда? Мешал тебе? Хочешь, схожу посмотрю?

Гуаншэн уставился на него.

А потом усмехнулся:

— Иди сходи.

http://bllate.org/book/14475/1280679