Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 37. Потеря

Бессмертный Цюй Фу метался из стороны в сторону, уворачиваясь от нитей — зрелище, прямо скажем, не самое достойное.

Ответить ударом он не мог.

Падший бессмертный был в опасно нестабильном состоянии. Один неверный шаг — и последствия могли оказаться смертельными. А уж если он всерьёз повредит Жун Чжао, Мин Чэнь точно не простит. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Он ещё пытался сообразить, как бы по-тихому ускользнуть, пока можно, как вдруг перед глазами пронеслась резкая волна ветра — вежливая, но безапелляционная.

Следующий миг — и его уже “проводили” за пределы резиденции. Причём весьма энергично: прямо через забор. Без слов, без объяснений, без намёка на прощание.

Цюй Фу: “…”

Он поднялся, неторопливо отряхнул рукава, бросил взгляд на Сяньфу, где всё ещё плясали разъярённые синие нити, и вдруг… усмехнулся. Что-то про себя понял, развернулся и спокойно ушёл.

—

— Жун Чжао, — голос Мин Чэня был тихим, почти ласковым, будто заклинание. Он шагал всё глубже в энергетический вихрь, отражая хаотичные вспышки Нитей Нежности. То наклонялся, то скользил в сторону, будто танцуя с ними. — Жун Чжао… слышишь меня?

И наконец — увидел.

В углу, окутанный мерцающим голубым коконом, сидел он. Волосы спутанными прядями спадали на лицо. Он обнял колени, спрятался в себе — поза, полная замкнутости, страха, попытки спрятаться от мира.

Услышав шаги, он вздрогнул. Медленно поднял голову.

И в ту же секунду взгляд выхватил знакомое лицо.

Зрачки сузились. Как у загнанного зверя. Взгляд — полный ужаса, будто он увидел не спасение, а нечто страшное.

На Мин Чэне была простая куртка цвета индиго. Волосы аккуратно убраны, на туфлях — грязь с огорода.

Но на кончиках пальцев ещё мерцал тонкий след бессмертной энергии — не до конца рассеянный, едва уловимый, как отблеск сна.

Жун Чжао смотрел на него не мигая. Всё тело дрожало, зубы стучали, будто от холода. И вот, почти беззвучно, он медленно поднялся на ноги.

В руке — из воздуха — выкристаллизовался тонкий клинок, будто вырезанный изо льда.

— Ты… — прошептал он. Глаза горели красным, голос сорвался в хрип, взгляд плыл, теряя фокус. — Если содрать с тебя кожу… кто окажется под ней?

— Жун Чжао, я…

— Я не виноват! — сорвался он на крик, резко вскинул меч, направив на Мин Чэня. Рука дрожала, клинок не мог застыть в воздухе — едва держался. Он отступал, мотал головой, и в голосе уже звучали всхлипы: — Я не виноват! Я… я не виноват…

У Мин Чэня всё сжалось внутри. Словно кто-то воткнул в грудь тонкое лезвие и провернул.

— Ты не виноват, Жун Чжао. Ни в чём. Это я… я ошибался, — он шагнул вперёд, очень медленно, будто приближаясь к дикому зверю. Протянул руку, ладонью вперёд, голос — почти шёпот: — Убери Нити Нежности, пожалуйста. Они вот-вот начнут пожирать тебя изнутри…

— Не подходи! — вскрикнул Жун Чжао, и его охватило дрожью. Паника вспыхнула, как спичка. Вокруг заволновалась синяя энергия, нити сомкнулись, сплетаясь в плотный кокон — тяжёлый, глухой, готовый поглотить его без остатка.

Нити начали терять контроль, бессмертная энергия искажалась. Оружие собиралось обрушиться на своего владельца.

Мин Чэнь не стал больше ждать. Резким взмахом рукава он рассёк духовную связь, сотряс нити и оборвал поток энергии.

В одно мгновение сияющие нити обмякли. Оборвались. Осели. Словно разом потеряли волю — и обрушились, накрыв обоих.

Мин Чэнь успел поймать его.

Жун Чжао вырывался, пытался уйти, исчезнуть, раствориться.

И этим — только усугублял.

Нити Нежности хоть и ослабли, всё ещё оставались прочными. Пространство перед воротами погрузилось в мерцающее лазурное море. Всё стало вязким, будто под водой.

Жун Чжао не мог вырваться.

Он закручивался, извивался, бился. Пинался, кусался, рвал зубами. Одну руку удалось связать — второй он вцепился Мин Чэню в горло. Руки выгибались под неестественными углами, хрустели в суставах, но он будто не чувствовал боли. В глазах пылала одна только ненависть — острая, слепая, всепоглощающая.

Мин Чэнь был вынужден отпустить его.

И сразу же получил удар.

Нити вновь сомкнулись, ослепительно-синие, тугие, живые. Они сжимались всё плотнее, и даже Мин Чэню стало сложно двигаться — в этом стянутом, тесном пространстве ускользать было почти невозможно.

Губы его посинели. Волосы растрепались. Одежда висела лоскутьями. На шее и руках — следы укусов, прокушено до крови. Казалось, ещё чуть-чуть — и плоть вырвется вместе с кусками ткани.

— Жун Чжао… Жун Чжао, слышишь… — Мин Чэнь, сам израненный, в беспорядке, как никогда прежде, наконец перехватил момент, обнял его, крепко прижал. Голос дрожал, обрывался, будто боялся опоздать: — Это моя вина. Не должен был… не должен был тебя запирать. Не должен был отвергать. Не должен был принуждать к слиянию душ. Я… Жун Чжао?! Слышишь меня? Жун Чжао?!

Ответа не было.

Он потерял сознание.

—

Мин Чэнь осторожно снял с него остатки Нитей Нежности. Поднял на руки — тот был лёгким, словно выжженным изнутри — и отнёс в дом. Уложил на постель, накрыл, а сам вышел — и сел под навесом галереи.

Глядел в пустоту.

На нём по-прежнему была та же простая рубашка смертного — теперь почти в клочья. Волосы снова стали серебристыми, как иней под луной, спутавшись в беспорядочные пряди. Концы торчали неровно, будто их выщипали когтями.

Он сидел и думал. О многом. И одновременно — ни о чём.

Как объяснять, как утешать, когда тот проснётся? Но быстро понял — это не главное.

Ошибка была не в отдельных поступках. Не в том, что он сделал или сказал. Ошибка была в самом ощущении, которое всё это время навязывал Жун Чжао — тревожность, отверженность. И когда всё рухнуло, доверие исчезло.

Он больше ему не верит. А значит, слова бессильны.

Мин Чэнь всё сидел в тишине, глядя, как сад тонет в закате.

—

Жун Чжао очнулся глубокой ночью.

В комнате стояла тишина. Ни света, ни голосов, ни шагов. Время застыло.

Он сел, потёр висок, пытаясь унять головокружение. В глазах — растерянность. Будто кто-то вычеркнул целый день.

Но уже через пару мгновений в его взгляде проступила резкость. Смятение ушло, и на смену ему пришёл холодный, отчуждённый свет.

Память вернулась резко, как удар. Шок был слишком силён. В ту секунду он чувствовал только одно: его обманули. Сердце разрывалось на части от боли — неясной, но настоящей. Тогда он не думал, насколько глубоко и в чём именно заключался обман.

Теперь — пришло время разобраться. Пункт за пунктом.

А Жун Чжао, как известно, злопамятным был знатным.

Он нащупал за спиной длинную прядь волос, провёл по ней пальцами и начал неспешно заплетать косу. Так действовать будет проще. Спокойнее. А заодно — начать пересчёт.

Он возвращался мысленно к каждому дню, проведённому с Мин Чэнем после потери памяти. Вспоминал всё — поступки, слова, жесты.

Минуты шли.

Он моргнул. И застыл.

Ничего. Ни одного повода по-настоящему упрекнуть.

Жун Чжао нахмурился. Не поверил. Попробовал снова — более придирчиво, цепляясь за мельчайшие детали.

И тогда вспомнил. Одну фразу. Самую первую, в день пробуждения.

Слова Мин Чэня:

«Ты — Бессмертный владыка. Между нами слишком запутанная карма. Небо не потерпит этого, потому ты стал… падшим.»

Он задумался.

На его вкус — Мин Чэнь просто полез не в своё дело.

Но если это отбросить… всё остальное казалось — как ни крути — безупречным.

Он вновь и вновь пытался сопоставить Мин Чэня и того, кем тот притворялся — смертным Мэн Чжифанем. Но счёт не сходился. Чем больше пытался — тем больше путался.

Это злило.

Жун Чжао недовольно поджал губы, немного помедлил, а потом сорвал с занавеси кусок тонкого тюля и перевязал им конец косы. Затем, тихо ступая, подкрался к двери и осторожно толкнул.

Дверь открылась.

Ни замка. Ни защитного заклятия.

Он сорвался с места и убежал.

Под лунным светом он скользил, как тень, быстро и бесшумно, будто каждую тропинку знал с рождения. Направлялся прямиком во двор Фан Цзюхэ.

С Мин Чэнем он так и не разобрался. А вот счёты с Фан Цзюхэ и Шань Инем — здесь всё было ясно как день.

Они были друзьями Мин Чэня.

Оба — притворялись. Притворялись, будто не знают Мин Чэня. Притворялись, будто дружат с ним, Жун Чжао. Врали без зазрения совести, обманывали, крутили им, как хотели.

Особенно Фан Цзюхэ.

Ведь тот уже однажды получил от него. И всё равно — вернулся, притворился заботливым, даже усовершенствовал Нити Нежности. Уж какая в этом кроется подлость — видно сразу.

Лицо Жун Чжао стало резким, холодным. Он перемахнул через стену и пробрался в сад.

Пусто.

Из темноты раздался знакомый голос:

— Они уже ушли.

Он вздрогнул, резко обернулся.

Лунный свет скользнул по взметнувшемуся краю белого рукава.

Мин Чэнь вышел из тени. Выглядел уставшим, но на лице всё та же тихая, мягкая улыбка:

— Ты их не любишь, — сказал он, — поэтому я их… отпустил.

Жун Чжао замер. Окинул взглядом двор.

Лежанка исчезла. Маленький чайник, всегда согревающий воду — тоже. Каменный стол, где вечно лежали семечки и сухофрукты, теперь был чист, как будто никогда ничего на нём и не было.

И вдруг его охватила странная тревога.

Не злость от того, что не удалось кого-то схватить. Нет.

Скорее, чувство, будто он потерял что-то очень дорогое. Что-то, что было у него в руках, но вдруг… исчезло, оставив только пустоту.

http://bllate.org/book/14467/1280027