Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 22. Украденное

У Фан Цзюэхэ в голове громко стукнуло — на миг мир потемнел.

Инстинкт, выточенный на грани жизни и смерти, сработал без осечки: не раздумывая, он перехватил запястье Жун Чжао, резко надавил большим пальцем — хватка ослабла.

В следующий миг Фан Цзюэхэ перекатился, дёрнул противника на себя и швырнул его через плечо.

Глухо хрустнуло — и правая рука Жун Чжао вывернулась из сустава, бессильно обвиснув вдоль тела.

— Ты… — Фан Цзюэхэ тяжело дышал, пытаясь что-то выдавить из себя, но сил не хватило — Жун Чжао рванулся и вывернулся из захвата.

Они снова сцепились и, сбив всё вокруг, покатились по полу клубком.

Фан Цзюэхэ из последних сил цеплялся за остатки достоинства «верховного бессмертного». Жун Чжао же было всё равно — он цеплялся за всё подряд: локти, волосы, край пояса. На руках Фан Цзюэхэ быстро проступили свежие следы укусов.

Фан Цзюэхэ: «…?»

(Что это вообще за стиль борьбы такой?)

Среди культиваторов редко кто дерётся так откровенно и по-уличному — кататься по полу, впившись друг в друга, — неслыханно.

Кроме техники Бессердечного Пути, Жун Чжао и не знал толком рукопашного боя — всё, что умел, вырвано с подворотен.

Фан Цзюэхэ, наоборот, был мастером ближнего боя — но сейчас он был болен, и силы едва хватало, чтобы удерживать равновесие.

Они упрямо держали друг друга — ни один не мог прижать второго окончательно.

Жун Чжао лишь ругался про себя — не ожидал, что этот на вид хилый человек окажется таким цепким. Вокруг валялись осколки фарфора — но каждый раз, когда он пытался схватить хоть один, Фан Цзюэхэ перехватывал руку.

⸻

Когда драка дошла до предела, Жун Чжао вдруг почувствовал, что его резко дёрнуло вверх.

Что-то мягкое, но крепкое оплело его руки и ноги, стянув намертво.

— Что ты творишь?

Над ухом раздался голос Мин Чэня — холодный и ровный, но от этого тона у Жун Чжао пошли мурашки.

Он не помнил, чтобы Мин Чэнь когда-либо говорил с ним так.

Мин Чэнь даже не взглянул на него: одной рукой ловко вправил вывернутую руку, шагнул сквозь разбитый фарфор и наклонился к Фан Цзюэхэ. Тот почти не стоял на ногах — Мин Чэнь осторожно подхватил его под плечи. Увидев алое пятно на полу, коротко спросил:

— Ты ранен?

— По затылку… ударили… — Фан Цзюэхэ пытался ещё держаться, но плечи предательски опустились, и он полусонно уткнулся в плечо Мин Чэня. Голос выдохся: — Шань Инь… он вернётся… не дай ему…

— Я разберусь, — тихо ответил Мин Чэнь, даже не взглянув на Жун Чжао. Склонился к Фан Цзюэхэ и негромко, но твёрдо сказал: — Пошли. Полежишь внутри, соберёшься.

Но Фан Цзюэхэ уже не слышал — он что-то шептал, путая слова, цепляясь за последние обрывки сознания:

— Нельзя… Шань Инь…

— Он ничего не узнает, — Мин Чэнь понизил голос почти до шёпота, подхватил его на руки и тихо добавил: — Я ведь говорил: тебе стоило остаться у меня и спокойно залечивать раны.

—

Жун Чжао так и остался лежать среди осколков — связанный по рукам и ногам, беспомощный, как зверь, сорвавшийся в прыжке и не дотянувший до добычи.

Он проводил их взглядом. Лицо застыло, взгляд — непроницаемый, ровный. Но в глубине что-то дрогнуло — растерянность, тонкая, едва заметная. И под ней — то, что он сам не сразу распознал: щемящая паника.

Всё, что творил с ним Мин Чэнь прежде, было куда страшнее этого равнодушного молчания. Он уничтожил его бессмертное ядро, бросил под удары молний в Грозовой Башне, приковал к постели, ломая волю снова и снова. Любовь ли это была, ненависть ли — не имело значения. С гор Цуйюй до дальних границ Небесного Моря — взгляд Мин Чэня всегда был обращён к нему.

Всегда.

А сейчас — впервые за всё это время — он смотрел на другого.

И мир Жун Чжао, сужаясь, схлопнулся до одного-единственного слова: одиночество.

Впервые за все свои жизни он понял, что остался один. Совсем один.

—

Мин Чэнь вернулся быстро.

Убедившись, что Фан Цзюэхэ в безопасности и может спокойно прийти в себя, он вернулся в беседку, где всё так же ждал связанный Жун Чжао.

Тот почти не шевелился, только едва поднял голову, когда услышал знакомый шаг.

Мин Чэнь подошёл ближе и присел напротив него, опустившись на корточки — подол его одежды тихо скользнул по каменному полу. Глаза оказались на одном уровне, но выражение лица Мин Чэня было непроницаемым: ни гнева, ни жалости, ни намёка на то, что происходит у него внутри.

— Почему ты напал на Фан Цзюэхэ? — спросил он ровно. Голос прозвучал спокойно, но в этой ровности слышалось лезвие — холодное и острое.

Жун Чжао лишь сжал губы, не пытаясь оправдаться. Всё, что произошло минуту назад — как он остался лежать на холодном камне, а Мин Чэнь, не колеблясь, поднял на руки кого-то другого — эта сцена впилась в него занозой и жгла под рёбрами, растекаясь ядом по всему телу.

Он и сам не знал, как это назвать.

С того самого дня, как он впервые увидел Мэн Чжифаня, в нём будто что-то прорвалось — слишком много хлынуло наружу, неуправляемое и резкое, как разбросанные на мокром холсте краски. Яркие, дерзкие, живые — слишком живые, чтобы их можно было загнать обратно.

И вот это чувство… называется ревность.

А в глазах Жун Чжао, на супруге, не должно было быть даже пылинки. Не зря же он тогда проверил, девственен ли Мэн Чжифань.

Всё, что принадлежит ему, не имеет права принадлежать кому-то ещё.

Жун Чжао не чувствовал за собой вины. И сейчас не считал, что поступил неправильно.

Мин Чэнь, не услышав ответа, повторил вопрос. На этот раз его голос звучал спокойно, почти мягко — и от этой мягкости становилось только холоднее. Терпение в нём пугало больше любого гнева.

Жун Чжао несколько секунд смотрел ему прямо в глаза. Он понял: упреков не будет. И осторожно, почти с надеждой, выдавил оправдание:

— …Он назвал меня «маленьким бессмертным».

Мин Чэнь сразу понял, куда тот клонит:

— «Маленький бессмертный» — не оскорбление. Что ещё?

— Я не люблю его, — выдохнул Жун Чжао. Слова сорвались быстро, почти по-детски, будто за ними стояла надежда — такая хрупкая, что хватило бы лёгкого ветра, чтобы её развеять. В его глазах на миг мелькнул огонёк.

Но Мин Чэнь не подыграл.

— Это не причина калечить людей.

…

Свет в глазах Жун Чжао угас.

Раньше, если он хотел убить — он убивал. Без слов, без оправданий. Мэн Чжифань никогда бы не сказал и слова против — просто обнял бы его, окровавленного, поцеловал бы в висок, будто всё правильно.

Но Мин Чэнь — он другой. Вокруг него всегда кто-то был. Друзья, союзники, бесконечные лица. Зачем ему такой, как Жун Чжао — падший бессмертный с руками по локоть в крови?

Разве что… если бы все эти люди исчезли. Если бы рядом не осталось никого. Тогда, может быть, он снова стал бы только Мэн Чжифанем. Только его.

— Ему не жить, — ровно сказал Жун Чжао. Языком провёл по рассечённой губе, и в этом движении не было ни капли раскаяния. — Если бы у меня сейчас были Нити Нежности, он бы уже не дышал.

Мин Чэнь медленно вдохнул. Даже его, бесконечно терпеливого, на миг кольнуло в висках.

Он опустил взгляд, провёл пальцами по тонкой, почти невидимой Нити, что всё ещё опутывала запястья Жун Чжао, и одним движением развязал её. Его голос прозвучал ровно, но в этой ровности стыла ледяная роса раннего снега:

— Жун Чжао. Ты хоть понимаешь, где ошибся?

Жун Чжао замер. Моргнул растерянно, почти по-детски. Ошибся? В чём?

— Я не ошибся, — начал он глухо, сбивчиво, — Я… Достопочтенный… я…

Договорить он не успел. Мин Чэнь поднял его, будто он ничего не весил, и понёс обратно в дом. Прямо перед его глазами одна за другой опустились девять печатей. Каждый новый слой смыкался поверх предыдущего, сплетаясь всё плотнее, пока девятый не сомкнулся золотым вихрем. Вихрь загудел так, что дрогнули оконные рамы.

— Сиди и думай, — сказал Мин Чэнь уже с другой стороны двери. Его голос просачивался сквозь девять слоёв печатей, и звучал глухо, словно из сна: — Когда поймёшь, где был неправ — тогда выйдешь. До той поры смотри на стены.

Жун Чжао сидел на полу, не шелохнувшись.

Когда-то сердце его, распахнутое словами и руками смертного, снова захлопнулось — туго, с глухим щелчком где-то под рёбрами. Замок повернулся и застыл.

Он смотрел, как за промасленной бумагой окна исчезает знакомый силуэт — и ещё долго не сводил глаз с пустого проёма, будто ждал, что тот вернётся.

Протянул руку, коснулся двери — и в тот же миг кожу обожгло, словно провёл пальцами по раскалённому лезвию. Ожог вздулся тонкой алой полосой.

Он не отдёрнул руку сразу. Смотрел на красную черту — и вдруг, тихо рассмеялся.

Смех вырвался странный — низкий, сорванный, но в этой хрипоте слышалась горькая, почти нежная обречённость.

— Добро… в этом мире… — прошептал он. — Добро никогда не было для меня.

Он умолк — и в этот миг в нём будто что-то наконец встало на место.

— Я думал, что оно у меня есть… — сказал он уже почти шёпотом, глядя куда-то в темноту. — Но, оказалось, я его просто украл.

http://bllate.org/book/14467/1280012