Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 17. Спасти его, погубить его

Фан Цзюхэ молча отпил ещё глоток — и ещё. Лицо его стало таким мрачным, будто он уже выбирал погребальный саван для Мин Чэня. Лишь когда последний бамбуковый сосуд опустел, он нарушил молчание:

— Что вообще произошло с твоей любовной кармой?

— Он идёт по Пути Бессердечия.

Фан Цзюхэ вздрогнул. Слова — «Путь Бессердечия» — в сочетании с «любовной кармой» уже складывались в страшную картину:

— Он убил тебя, чтобы прорваться к Вознесению?

— Угу.

Фан Цзюхэ сжал губы, выдохнул сквозь зубы короткое проклятие, потом поднял глаза, сверкающие злостью:

— Ты хоть понимаешь, во что тебя втянули?

— Не понимаю, — Мин Чэнь оставался спокоен, как всегда. — Вот и пришёл спросить у тебя. У тебя ведь опыта в… скверных делах куда больше.

— …

— Да не закипай ты, — теперь, оправившись от шока после собственной гибели, он сидел прямо, даже будто окрепший, и, что самое странное, пытался унять собеседника. — Может, ещё бамбукового чаю?

Фан Цзюхэ хотел бы закатить глаза, но сдержался.

Тысячу лет они знали друг друга. И тысячу лет Мин Чэнь не менялся — холодный, ровный, безмятежный, словно древний лёд в горном ущелье. А вот Фан Цзюхэ был из иной породы: шумный, дерзкий, горячий — вечно рвущийся вперёд, не думая о пропасти под ногами. Сколько раз этот холодок Мин Чэня доводил его до белого каления — да только за века с этим пришлось смириться.

Теперь же, кроме дурного языка и извечной привычки подтрунивать над Шань Инем, Фан Цзюхэ успел вырастить в себе терпение. Говорят, кости ломит — характер смиряет. За три сотни лет болезнь обтесала его лучше любого наставника.

И всё же лишь рядом с Мин Чэнем он позволял себе быть прежним — вспыльчивым, живым, настоящим.

— Ладно, ладно… Ты спокоен — зато я за вас обоих трепыхаться буду, — пробурчал он, щёлкнув пальцами по столешнице. — В Границе Небесного Моря хуже всего — это узлы кармы. Сейчас твоя любовная карма спуталась с его Путём, а он, благодаря твоему спуску в мир смертных, ухитрился Вознесение добыть. Его Путь, твоя карма — это уже не случайность, это клубок, что и мечом не рассечь. Увидишь, не пройдёт и трёх дней — Небесный Путь проснётся.

— Это я понимаю, — Мин Чэнь неспешно налил себе чаю. — Я хочу знать: какую кару Небесный Путь готовит ему?

— Ему?.. — Фан Цзюхэ осёкся, нахмурился. Не выдержав, вытащил ещё один бамбуковый тубус, отпил пару глотков, будто смывая горечь с языка. — Ты про него спрашиваешь? А про себя не хочешь?

— Со мной всё ясно. — Мин Чэнь пригубил горьковатый настой, холодная влага скользнула по горлу и будто вернула его в тот день — раскаты грома над пещерой и влажные от слёз глаза Жун Чжао. — Моя кара на нём и держится. Порядка в этом мало, но смертельного ничего. А вот Жун Чжао… Шань Инь не говорил тебе про него?

— Говорил, — хмыкнул Фан Цзюхэ, уголок рта задёргался в усмешке. — Когда ринулся искать твой аватар, увидел, что Жун Чжао ухитрился приписать тебя себе в даосские супруги. Так перепугался, что едва не разревелся. Потом ещё ко мне прибежал, жаловался: мол, два года прошло, а ты всё не умираешь.

Мин Чэнь не удержал лёгкий смешок:

— Шань Инь… он, как всегда…

— Не уходи от темы. Сейчас не о нём, а о тебе, — Фан Цзюхэ смерил его долгим взглядом. — Жун Чжао убил тебя ради собственного Вознесения. Очевидно же — использовал тебя до последней капли. Так чего ты ещё голову ломаешь о нём?

— Не факт, что ломаю, — Мин Чэнь улыбнулся было, но улыбка тут же сошла с губ, будто и не рождалась вовсе. — Может, просто хочу знать, чем для него всё обернётся.

Фан Цзюхэ фыркнул — коротко, почти жалостливо:

— Я тебя не знаю, что ли?

Мин Чэнь отвёл глаза, будто ему вдруг стало не по себе под этим взглядом.

Фан Цзюхэ смотрел на него, как учитель на глупого ученика под старой горой:

— Мин Чэнь-сяньцзюнь… Ты правда веришь, что любовная карма, переплетённая с культиватором Пути Бессердечия — это не худшая кара? Ты и сейчас всё тянешься обратно к нему? К тому, кто теперь и вовсе без сердца? Может, он уже и имени твоего не помнит.

— Может быть, — Мин Чэнь не стал спорить. Он слишком хорошо помнил тот миг, когда холод клинка вошёл в грудь — и в глазах Жун Чжао не дрогнуло ничего. — Так что его ждёт?

Фан Цзюхэ тяжело вздохнул, будто готовясь вытащить слова из глубины самого себя:

— Ладно. Слушай внимательно. Засвидетельствовал он свой Путь — значит, теперь, по Небесному Уставу, он — Бессмертный Владыка. Но твоя любовная карма всё ещё на нём висит. А для Бессмертного Владыки закон строг: нельзя вмешиваться в чужие испытания — ни в жизнь и смерть, ни в любовь и привязанность. Это скрижаль. Он её нарушил и ещё больше запутался в узлах кармы. Не думай, что Небо спустит это с рук.

— И что? Кончится как с тобой?

Фан Цзюхэ поперхнулся чаем, поднял на него медленные, почти обиженные брови:

— Это ещё что значит — «как со мной»? Ты полагаешь, ему вообще оставят жизнь? Когда я нарушил правило, я уже был Бессмертным с девятью циклами испытаний за спиной!

Мин Чэнь нахмурился.

— Полагаю, его первое вековое испытание начнётся раньше срока, — Фан Цзюхэ задумчиво выудил из рукава пакетик сладостей, высыпал всё прямо в чашу — теперь чай можно было жевать ложкой. — И, скорее всего, ему выпадет кара жизни и смерти.

Кара жизни и смерти — одно из самых жестоких и коварных испытаний. Особенно для тех, кто лишь ступил на тропу Бессмертных. Почти всегда — дорога в один конец.

Суть проста: очистить Земли Скверны от застарелой грязи людских сердец. Там, в трещинах чёрных скал и бездонных колодцах, скованных древними печатями, томятся все дурные помыслы, что человечество взращивало тысячелетиями.

Внутри этих чудовищ клокочет яд и рождаются особые чёрные камни — сферы мрака. Чем древнее и злее тварь, тем темнее и чище камень.

Эти чёрные кругляки — и валюта, и кандалы. Небо принимает лишь их: чем чище ядро, тем больше сила, тем крепче печати, что держат Скверну за засовами.

Для Бессмертного Владыки это и дар, и проклятие: раз в три десятилетия он обязан отдать Небу ровно столько камней, сколько велено. Не добудешь — расплатишься собой.

Так и держат в узде тех, кто вознёсся слишком высоко. Так не дают Землям Скверны растечься по миру и разорвать его в клочья. Ибо если печати ослабеют — смертный мир утонет в крови и пепле.

Мин Чэнь всё это знал не хуже него. Потому и молчал, обводя взглядом чашу, где чай уже остывал, тяжелея от приторной сладости.

Через миг он произнёс — тихо, почти как бы невзначай:

— Если я вмешаюсь в его Жизнь и Смерть — Небо и меня полоснёт молнией?

— Полоснёт. — Фан Цзюхэ отпил приторный настой. Взгляд его стал холодным, как осколок нефрита. — Пойдёшь — сгоришь заодно. И не жди, что я стану собирать твои кости по Чилуншань.

Он знал цену словам этого мягкого, вечно улыбчивого друга. За века Мин Чэнь лишь отполировал свою мягкость до железного лезвия.

Если Мин Чэнь сказал, что вмешается в чью-то кару — он вмешается.

⸻

…

Тогда Фан Цзюхэ был всего лишь юным Бессмертным — век, как взошедший над облаками.

Путь его был вымощен кровью — ради неё он и утвердил свой Путь, и за неё же не раз, не два Небо низвергало его в самую гниль Жизни и Смерти.

Он был силён — и, к несчастью для всех, чертовски упрям. В Землях Скверны он оставил свою кровь, глаз и руку — но не отдал жизни. Изрезанный, полумёртвый, он ползком дополз почти до выхода. Колени и ладони крошились о камень, оставляя за собой нитями кровь — словно след червя, рвущегося на свет.

Кара была пройдена. Небо — холодное, равнодушное — даровало право вернуться. Но за исцеление оно не отвечало — не в таких местах, не за такие грехи. Задержись на лишнюю ночь — Скверна растерзает и последние кости.

Фан Цзюхэ ещё раз упёрся локтем, ещё раз протащил тело на локоть ближе к свету.

Он не хотел умирать.

За спиной на камнях алели пятна — вязкие, густые, будто напоминали ему раз за разом: жизнь — штука хрупкая. Даже у Бессмертного.

И вдруг — на краю зрения, как снежинка на чёрном пепле, мелькнул уголок белоснежной одежды. Слишком чистой, слишком светлой — не для этого места, где никогда не рождался рассвет.

Он не успел даже поднять голову, как чья-то рука легла на его локоть — мягко, но настойчиво подняла с колен.

— Жребий твой пройден? — раздался ровный голос, спокойный, как тихий дождь. — Можно уводить тебя отсюда?

Перед Фан Цзюхэ медленно распахнулась пара глаз — ясных, глубоких, тихих, словно звёзды над Море Облачных Небес.

Он смотрел в эти звёзды, не моргая, и никак не мог вытянуть имя. Но воспоминание, лениво ворочаясь в глубине сознания, всё же всплыло.

Месяц назад — у Небесных Врат — он столкнулся с юным Бессмертным, только что взошедшим над облаками. Любопытный, невозмутимый, чуждый суеты. Тогда тот подошёл, сказал пару слов. Потом ещё — и ещё. Так и запомнился.

…Но не настолько близко, чтобы кто-то вот так рвался в Земли Скверны, чтобы тащить его живым обратно.

— Мин… Чэнь? — выдавил он имя из горла, охрипшее, недоверчивое. Слова больше походили на рычание зверя. — Ты хоть понимаешь, где мы?.. — голос треснул, превратился почти в шёпот. — Ты едва вкусил Небо — и уже лезешь сюда, спасать кого попало?..

Мин Чэнь, всё так же спокойно удерживая его под руку, будто не слышал зловещего шороха теней вокруг, ответил тихо:

— Захотел спасти — значит, спасу. Ты мне приглянулся.

Фан Цзюхэ хотел бы что-то сказать. Выругаться, рассмеяться, выдохнуть что угодно — но только сглотнул кровь и прохрипел:

— … Ты с ума сошёл.

— Или ты всё же решил тут остаться? — Мин Чэнь остановился, чуть склонив голову, будто рассматривал его на свет. — Тогда я тебя обратно положу. Считай, что просто забрёл погулять.

…Кто, во имя Божественного Неба, ходит в Земли Скверны гулять?

Фан Цзюхэ мог только выкатить на него глаза и молчать. Мало ли что у этого безумца творится в голове?

А тот и правда сделал шаг назад, потянув его обратно — к мокрой от крови трещине в скале. Холод прокатился по нутру Фан Цзюхэ, и он зашептал, хватаясь за чужой рукав:

— Не хочу. Спасай, друг ясноглазый.

— Хорошо, — просто сказал Мин Чэнь.

И Мин Чэнь вывел его из Скверны — ровно, спокойно, словно вёл заблудшего ребёнка из мёртвого леса обратно в свет горного дворца.

С той поры всякий раз, когда на Фан Цзюхэ сыпалась новая Жизнь и Смерть, именно Мин Чэнь спускался в самые гнилые расщелины, — вытаскивал друга, изломанного, израненного, похожего на дохлую собаку, обратно в свет своего горного дворца.

Но однажды, триста лет назад… вышла одна маленькая помарка: Мин Чэнь вернулся из Скверны не с одной дохлой собакой, а с двумя.

Но о прошлом — ни слова.

Фан Цзюхэ хмурился. Внутри всё зудело — точно старый шрам, что вдруг снова разошёлся под кожей.

Он с досадой вскрыл ещё один пакетик сахара и высыпал его в бамбуковую чашу с чаем.

— Ещё чуть-чуть — и у тебя будет не чай, а сироп, — заметил Мин Чэнь, глядя с ленивой усмешкой.

— Отлично. Поставлю его потом на твой могильный стол. Пусть у тебя будет сладкая загробная жизнь, — буркнул Фан Цзюхэ, но спустя миг не выдержал:

— Ты серьёзно собираешься вмешаться в его Жизнь и Смерть? Я, конечно, не лезу… но всё же…

— Не собираюсь, — Мин Чэнь говорил тихо, почти лениво, прихлёбывая горький чай. Но в этой ленивости уже слышался металл, зреющий под кожей слов. — Даже если бы и хотел — не настолько глуп, чтобы трогать само испытание.

— Тогда что ты задумал? — Фан Цзюхэ напрягся. Он слишком хорошо знал этот голос — за века научился слышать в нём сталь под мягкой гладью.

Мин Чэнь помолчал, допил чашу до дна и поставил её на стол, не отрывая взгляда от тонкой струйки пара, что ещё поднималась над тёмной жидкостью.

— Раз Небесный Путь запрещает Бессмертному вмешиваться в чужую карму, то я просто разрушу его бессмертную суть. Сломаю его ядро, обрушу его путь, низведу до пустой оболочки. Пусть станет падшим. Узлы держатся на его Пути — не будет Пути, не будет и кармы.

Фан Цзюхэ онемел. В его взгляде плеснулась ярость и что-то вроде отвращения:.

— Подожди… Ты собираешься его спасти? Или уничтожить?

— И то, и другое, — Мин Чэнь поднялся, отряхнул рукав. — Он спас меня, убил меня, обманул, взял моё сердце и прошёл с ним Путь. Я тоже его спасу. И разорву. Пусть живёт так, чтобы помнить об этом всегда.

http://bllate.org/book/14467/1280007