Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 15. Убить возлюбленного

Жун Чжао резко оттолкнул Мэн Чжифаня, ухватился за мокрый каменный уступ и поднялся. Нити Нежности в его руке вытянулись в меч — холодная сталь вспыхнула, как молния по тёмной воде.

— Жун Чжао?.. — голос Мэн Чжифаня дрогнул, сорвался.

— Путь Бессердечного — родить пустоту из чувства, — голос Жун Чжао был ровен, но дождь за его спиной вдруг хлынул сильнее, подхватив каждое слово. — Для этого мне и нужен был даосский супруг.

Меч коснулся груди Мэн Чжифаня. В небе грохнул гром, полоснув рваную тучу. Осенняя сырость вонзалась под кожу.

Мэн Чжифань смотрел на острие, потом встретил его взгляд:

— Значит, всё это время — ложь?

Жун Чжао молчал.

— Или всё же… — Мэн Чжифань легко оттолкнул клинок, шагнул вперёд, прижал Жун Чжао к холодному камню. — Ты что-то почувствовал? Но всё равно готов вспороть мне горло ради своего пути?

Пальцы сжались на его подбородке — боль ударила в кости, но Жун Чжао лишь замер. Чёрный взгляд — чистый, холодный — не дрогнул.

— Я убью тебя, чтобы завершить свой Путь, — сказал он.

Слишком тихо. Словно уговаривал себя самого.

Они застыли в полушаге. Ливень бил в спины глухой стеной — Море Облачных Небес рычало, не желая молчать.

— Чего ты ждёшь? — Мэн Чжифань произнёс почти шёпотом — дождь почти заглушил его голос. — Я всего лишь человек. Мне не скрыться.

Жун Чжао прикусил губу, сжал пальцы на рукояти. Не шагнул. Воздух между телами был горяч и тяжёл — камень за спиной, дыхание впереди. Его палец нащупал гравировку на рукояти — и взгляд помутнел.

— Говори, — Мэн Чжифань склонился ближе, шёпот его жёг сильнее дождя. — Скажи, что предашь. Что я упаду под твоим клинком. Что твоя совесть чиста… Осмелишься, достопочтенный?

Жун Чжао снова повёл пальцем по мечу — скрипнули Нити Нежности, готовые рассечь плоть.

И всё же спустя миг он выдохнул:

— Мэн Чжифань, это ты — настоящий злодей.

Мэн Чжифань глядел на него долго, а потом вдруг рассмеялся — тихо, беззлобно:

— Что ж… одно другому под стать.

А кто первым перешагнул последнюю грань — так и осталось тайной под шумом дождя.

Они целовались жадно, будто с яростью, впиваясь друг в друга губами и зубами, словно хотели разорвать плоть и запомнить этот вкус под самой кожей. Нити Нежности с глухим звоном упали на каменный пол, смялись в бесформенный комок — никому и дела не было до меча.

Одежда была смята, рваная складками и мокрыми пятнами, которые не мог бы объяснить ни один из них. Жун Чжао сорвался на хриплый, отрывистый стон — не сдержал себя, когда Мэн Чжифань обхватил его за бёдра так, что он обвил ногами его талию, прижимаясь всем телом.

Тело горело. То, что проникало в самое нутро, жгло ещё сильнее.

Он почти не мог сдерживать звуки — каждый толчок рождал дрожащий, срывающийся стон. Капли пота стекали по его спине, вдоль лопаток, делая кожу скользкой, как нефрит, только что вынутый из реки.

Обычный Жун Чжао никогда бы не позволил смертному так вольничать.

Гром катился за скалами. Молнии вспарывали тьму, озаряя их в каменном логове резким, белым светом. Снаружи не было больше ничего — только ливень и чернота.

Острота наслаждения поднималась к вершине, прожигая его, как разряд молнии в самое сердце.

Жун Чжао очнулся, когда в его взгляде снова вспыхнула холодная ясность. Он тяжело дышал, смотрел на этого смертного — раскрасневшегося, живого до дрожи. Губы дрожали в приоткрытом рту, мокрые пряди липли к вискам, ресницы хранили капли пота и чужого дыхания.

Он оттолкнул его — не резко, но так, что в этом не осталось ни капли прежней близости. Голос сорвался хриплым, ещё не до конца собранным:

— Хватит. Одевайся.

В глазах Мэн Чжифаня ещё тлел тот огонь — угли, что не мог погасить даже ливень за их спинами. Он молчал, потом тихо спросил:

— Что это было?

— То, что я обещал тебе перед уходом, — Жун Чжао застёгивал пояс, одной рукой упираясь в холодный камень, выпрямляясь с едва заметной судорогой в спине. Двигался он непривычно медленно. — Даосский супруг не должен лгать.

— Значит… кто я для тебя, Жун Чжао?

Он не отвёл взгляда. Смахнул мокрую прядь со лба, провёл ладонью по виску — и ровно сказал:

— Ты — мой даосский супруг.

— Супруг, которого ты всё равно предашь? — Мэн Чжифань хрипло усмехнулся. — Ты же знаешь — между даосскими супругами нет лжи. Тогда что ты сейчас делаешь?

Жун Чжао уже раскрыл рот, но взгляд его вдруг застыл — в нём что-то мигнуло острое, холодное. Он смотрел сквозь него, туда, где за стеной клубилась чужая духовная сила. Шумная. Множественная. По меньшей мере — несколько десятков.

В ту же секунду Нити Нежности дрогнули, рванулись с каменного пола и обвились вокруг Мэн Чжифаня. Натянулись острыми струнами гуцина, стянулись в решётку. Он не мог двинуться.

Меч снова был у Жун Чжао в руке.

Он тяжело перевёл дыхание — дважды. Прежний туман в глазах рассеялся, оставив лишь холодную, бездонную ясность. Он посмотрел на Мэн Чжифаня — спокойно, отрешённо.

— Хочешь знать? Я скажу, — голос его был суров, — Я живу столько жизней не ради любви и не ради тебя. Я иду к тому, чтобы вырвать себе место среди Божественного Неба. Убить тебя, предать тебя… это лишь путь. И я не испытываю ни капли вины.

Он медленно шагнул вперёд. Меч лёг остриём на сердце. Тонкая, хрупкая надежда в глазах Мэн Чжифаня таяла на глазах.

— Ты… правда так думаешь? — прошептал он. Нити прорезали запястья, кровь струилась, но он не вздрогнул. — Правда?

— Правда, — Жун Чжао опустил ресницы, голос стал почти мягким. — Я отправлю тебя в колесо перерождения. Пусть в следующей жизни тебе выпадет лучшая доля.

Звук был тихий — не громче шороха дождя. Короткий «пух», словно острая игла ткнула в шёлк. Клинок вошёл легко — сердце не сопротивлялось.

Молния разорвала небо. Меч сверкнул снежным блеском — в нём отразились глаза Мэн Чжифаня, всё ещё нелепо, не по-человечески красивые.

Кровь заструилась по губам. Он смотрел на Жун Чжао, словно даже этот удар не мог вытеснить желание разглядеть его лицо до конца.

И всё, что осталось — обрывки слов, что запутались в горле:

— Ты… сегодня… предал меня…

Жун Чжао наклонился ближе, почти шёпотом:

— Что ты сказал?

Но Мэн Чжифань молчал. Только смотрел.

— Почему молчишь? — Жун Чжао вытер кровь с его губ, провёл пальцами по горячему следу, как будто что-то запоминал. — Когда переродишься… кому ещё это скажешь?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни раскаяния, ни сожаления — ни тени сомнения в глазах.

Бессердечный — значит по-настоящему бессердечный.

Мэн Чжифань впервые почувствовал ненависть. Настоящую — ту, что рождалась где-то на самом дне сердечной бездны и расползалась по венам раскалённым морем. Она разгоралась, прожигая сердце до пепла заживо.

Он медленно повернул голову, не пытаясь отстраниться. Тихо прижал щеку к ладони Жун Чжао. Мир плыл, расплывался. Слова застряли в горле, вырываясь только рваными клочками воздуха:

— Однажды… ты… заплатишь… в сто крат… не будет тебе…

Он умолк — будто пожалел. Словно понял, что уже поздно. Да и сил говорить больше не осталось.

Жун Чжао чуть изогнул губы. Впервые за все эти годы Мэн Чжифань увидел, как он улыбается. И понял — это первая и последняя его улыбка.

— Попробуй, — тихо бросил Жун Чжао, глядя прямо в его глаза. — Только попробуй.

…

А потом всё оборвалось. Мир провалился в долгую, вязкую темноту. Ни дождя, ни грома, ни боли — только пустота, затягивающая всё в себя, как чёрная воронка.

И всё же едва ли миг — или целая вечность — прошли прежде, чем где-то в этой черноте прорезался голос. Назойливый, цепкий, слишком живой:

— Очнулся! Очнулся же! Он вернулся! Фан Цзюхэ, глянь — глянь же!

****

Мэн Чжифань умер.

Жун Чжао рассеял духовную силу — тончайшие Нити Нежности, всё ещё тёплые от крови, вернулись, обвиваясь вокруг его пальцев. Это была кровь Мэн Чжифаня.

Что-то было не так.

В груди вдруг кольнуло — тягучая боль, будто тысяча игл разом пронзили сердце.

Он не успел понять это чувство — небо разорвалось громом. За первым ударом последовали ещё девять.

Небесная кара спустилась. Приближался час Вознесения.

Вместе с ней — и воины Союза Небесного Пути.

Смерть, кровь и девять молний — всё сошлось в этот миг.

Жун Чжао бросил тело, не обернувшись, и вышел из пещеры.

Снаружи ливень ревел, будто сама природа сошла с ума. Молнии плясали по небу, рвали тьму на острые клочья. Небо было вывернуто наизнанку.

Перед входом в пещеру толпились люди Союза Небесного Пути. Они топтались под дождём, бросая взгляды то на чёрный провал за его спиной, то на его руки — всё ещё залитые кровью. Никто не решался ступить первым — молнии рвали воздух прямо над головами.

Жун Чжао шагнул под дождь. Мокрая одежда липла к телу, кровь стекала в грязь. Он обвёл их взглядом — пустым, как трещина в каменной гряде.

— Где старый пёс с горы Чилун? — спросил он ровно, почти лениво.

Молчание. Только дождь хлестал камни.

Но кто-то не выдержал. Вынырнул из строя, выкрикнул, цепляясь за храбрость, как за последнюю соломинку:

— Зверь! Ты осквернил имя Бессмертного Владыки Пэна! Тебя мало просто убить — за всех, кто пал на Чилун, мы разорвём тебя на клочья и развеем твои кости по Землям Скверны!

Жун Чжао не стал слушать. Раз взглянул — понял: Пэна здесь нет. Значит, зря теряет время. Он чуть опустил голову, пробормотал себе под нос:

— Ничего. Найду сам. Не придёт — перебью всех по порядку. Доберусь.

Тот, кто посмел крикнуть, задохнулся от ярости. Слова споткнулись о собственную злобу:

— Дерзкий щенок! Ты думал — ты бессмерт—

Фраза так и не успела сорваться. На лбу распустился красный цветок. Кровь брызнула фонтаном, забрызгала лица стоящих рядом. Человек качнулся, рухнул в мутную жижу. Гром рванул небо — глухо, как предсмертный смешок.

Жун Чжао опустил руку. На пальцах дрожали волокна Нитей Нежности — ещё влажные, ещё горячие.

Он обвёл взглядом цепеневших людей — как пастух скот перед ножом.

— Не спешите, — голос был ровен, как дождь. — Все пойдёте с ним в могилу.

⸻

О том, что случилось в тот день, потом не смели говорить даже шёпотом. Это стало табу в летописях Союза Небесного Пути.

Чёрная фигура. Чёрные волосы. Бледное лицо, по которому текли слёзы. За спиной — девять небесных молний, тянущихся, как тени проклятия. Он шёл сквозь ливень, что вспыхивал молниями, обнажая белизну смерти. Где проходил он — не выживал никто.

Он резал путь с вершины горы до подножия. Головы, руки, тела — земля пропиталась кровью, скользкой, как глина в мясорубке. Чёрные одежды стали ржаво-красными от застывшей крови. Дождь не успевал смывать кровь с меча — новая появлялась быстрее.

Деревья валились. Склоны вздыбились. Целая гора, некогда могучая, стала изуродованной, как будто по ней прошёл плуг, сея смерть.

В тот день каждый, кто пришёл осадить гору Цуйюй, пал — от достопочтенных до последнего культиватора с зарождающейся душой.

Жун Чжао сказал: «Вы пойдёте с ним в могилу». И слово своё сдержал.

http://bllate.org/book/14467/1280005