Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 6. О том, что делают даосские супруги

Жун Чжао смотрел на него.

Затем протянул палец и без видимого усилия ткнул в его грудь — и Мэн Чжифань, не удержавшись, рухнул обратно на постель. На этот раз уже он был отброшен назад, словно тонкая ветка в бурю.

Жун Чжао сел, опёршись на руку. Пальцами осторожно коснулся кончика собственного носа — тот всё ещё хранил странное, прохладное ощущение. И к собственному изумлению, он не чувствовал ни гнева, ни раздражения. Наоборот — внутри отозвалось что-то неопределённое, смутное, тревожное. Словно эхо давно забытого сна.

Кажется, этой ночью он был особенно снисходителен.

Он снова посмотрел на полуживого на вид смертного, распластанного среди смятых покрывал, и после короткой паузы признал: в его словах и правда было зерно правды.

Ведь всё, что происходило между ними, мало походило на то, что должно происходить между даосскими супругами.

Если даже притворство не выходит правдоподобным — на что тогда надеяться? Кто поверит в искренность, если даже ложь шита белыми нитками?

С этой мыслью Жун Чжао резко потянул Мэн Чжифаня к себе, прижал к изголовью постели. И, вспоминая редкие, обрывочные сцены, что когда-то краем глаза подглядел у даосских супругов, попробовал воспроизвести их — как ученик, неумело срисовывающий с чужого свитка.

Мэн Чжифань решил, что тот в ярости. Что сейчас убьёт.

Когда его резко дёрнули, он закрыл глаза. Горло жгло огнём — почти как в те моменты, когда жизнь едва держится на дыхании.

…Но смерть не пришла. Вместо неё — тихое приближение. Что-то мягкое, едва осязаемое, проникло в его пространство, оставляя после себя лёгкое, щекочущее покалывание.

Мэн Чжифань резко распахнул глаза.

Чужое дыхание смешалось с его. Пушистые тени длинных ресниц дрожали совсем близко. Что-то мягкое и неумелое касалось губ — осторожно, почти боязливо, будто лишь пробовало, но не решалось по-настоящему целовать.

Иногда — даже неловко покусывало.

Мэн Чжифань: «…Что?»

Он попытался откинуться назад, но Жун Чжао, как ни в чём не бывало, склонился следом — снова прижимаясь губами, продолжая это странное действие, которое с натяжкой можно было бы назвать поцелуем.

Это было похоже на то, как голодный зверёк трётся о руку в поисках тепла. Не настойчиво. Не оскорбительно. Но крайне… странно.

От этого неловкого рвения у него дёрнулось веко. Он попытался уклониться — без толку. Полуприкрыв глаза, он смотрел прямо на Жун Чжао и вдруг поймал себя на мысли: неужели этот человек правда… хочет быть его даосским супругом?

Он поднял руку, медленно коснулся его шеи — словно проверяя, что будет, если позволить себе чуть больше.

Но едва пальцы дотронулись до кожи — всё исчезло. Мягкость губ, тепло дыхания — как развеянный дым.

— Что ты делаешь? — он вытер губы тыльной стороной ладони. — Это то, что делают даосские супруги. Тебе не по вкусу?

«…Что ты вообще знаешь о том, что они делают», — хотел сказать Мэн Чжифань. Но не сказал. Он и так чувствовал себя выжатым досуха. Боль в горле от удушья не утихала — напротив, будто только сильнее разгоралась внутри.

Жун Чжао резко отстранился — и Мэн Чжифань, лишившись опоры, осел в постель, как тряпичная кукла.

— Эй! — только и успел выдохнуть Жун Чжао.

Мэн Чжифань потерял сознание.

Кажется, в последний миг он всё же увидел, как Жун Чжао рванулся к нему, наклонился совсем близко, тревожно всматриваясь в лицо.

А потом — темнота.

—

Весь следующий день Жун Чжао посвятил заботам о своём хрупком, изнеженном смертном.

Заботами, правда, это можно было назвать только с большой натяжкой: он просто растворил половинку пилюли в воде и влил всё это Мэн Чжифаню в рот. Заодно, чуть нахмурившись, смазал мазью тёмные следы на шее.

Но сам достопочтенный Жун считал всё это подвигом, достойным воспевания в летописях.

Ухаживать за смертными — дело хлопотное и нервное: стоит на миг отвлечься — и готов труп. Сжал чуть не так — и нет человека.

—

После того как Мэн Чжифань пришёл в себя, он больше ни о чём не спрашивал. И Жун Чжао счёл это вполне естественным. Он продолжал методично кормить смертного, почти не отвлекаясь на свои обычные дела вроде поиска врагов или быстрой расправы над очередными глупцами.

Иногда он листал купленную в деревне брошюру «Как легко покорить сердце даосского супруга» — местный трактат в дешёвой обложке с косыми иероглифами. А иногда выбирался наружу, чтобы принести что-нибудь интересное для Мэн Чжифаня.

Правда, интересное — по мнению самого Жун Чжао.

Например, громко пищащую духовную траву. Или утку из одной секты — ту самую, что десятилетиями кормили аурой до состояния почти членораздельной речи. Или свёрнутый кожаный свиток — который, если его развесить, умел танцевать сяньцзян прямо во дворе.

Мэн Чжифань пару раз вежливо намекнул, что… не в восторге. Жун Чжао намёк не уловил. Напротив, воодушевился и стал приносить странные «дары» с пугающей регулярностью.

В конце концов Мэн Чжифань сварил утку у него на глазах — медленно, спокойно, под пристальным взглядом культиватора. Всё остальное, что не годилось в пищу, он снес за дом и закопал в свежевырытую яму. Пищащую траву пересадил к воротам: пусть хоть гостей отпугивает.

Жун Чжао долго смотрел на эту яму, потом на Мэн Чжифаня. Словно что-то у него в голове медленно щёлкнуло. Он нахмурился:

— Так ты… ничего из этого не любишь?

Мэн Чжифань, опершись на мотыгу, помолчал пару секунд. Потом спокойно спросил:

— А с чего бы мне это любить?

— Ну… — Жун Чжао задумался, почесав висок, будто выискивая в памяти правильный ответ. — А что ты тогда любишь? Тебе же не подойдут небесные диковины — смертные их не едят и не носят.

Мэн Чжифань посмотрел на скромный двор, на заросший уголок с колодцем, на крошечный огород и сказал тихо, будто проверяя слова на вкус:

— Я люблю… Если будет время, привези семян красивых цветов. Ещё… можешь взять немного ткани. Цвет — выбери сам. Какой тебе нравится.

Жун Чжао кивнул. Запомнил.

А потом — в одиночку — ворвался в Долину Ста Цветов. Ту самую, что славилась на весь Союз своими редкими и капризными растениями. Вырвал оттуда чуть ли не половину земли с корнями и притащил всё на гору Цуйюй.

После этого спустился в самый оживлённый город под управлением Союза Небесного Пути — Ванлин — и скупил подчистую… весь чёрный текстиль.

Жун Чжао обожал чёрное.

Нагруженный доверху, он вернулся обратно. Половина комнаты исчезла под грудой чёрной ткани.

Мэн Чжифань, увидев это, сперва онемел. Потом медленно повернулся к нему:

— Ты кого хоронить собрался?

— Что? — искренне удивился Жун Чжао.

— Я спрашиваю: почему ты купил всё чёрное?

— Ты же сказал: выбирай, что хочешь, — честно пояснил Жун Чжао, глядя на него так, будто не понимал, в чём может быть проблема.

Мэн Чжифань посмотрел на его одежды — чёрные, как тушь, как ночь, как старый нож в ножнах — и только вздохнул:

— Ладно. Уберём пока. Потом я сошью тебе пару вещей.

— Ты умеешь шить? — глаза Жун Чжао чуть заметно вспыхнули. — Это… замечательно.

Его одежда и правда часто рвалась или покрывалась пятнами крови. Конечно, можно было заказать новые, но пошив занимал время. Пока он бегал за врагами или прятался от Союза, случалось забыть, где именно он оставил заказ. Иногда всё кончалось тем, что надеть было просто нечего.

Этот смертный был действительно полезен.

Жун Чжао остался доволен.

— Для шитья нужны игла и нитки. В следующий раз не забудь купить. Ты куда пошёл?

— За нитками.

— Так быстро? Тогда прихвати ещё пару цветочных горшков. И доски. И гвозди. И молоток…

Жун Чжао запоминал с первого раза. Покупал много, быстро и никогда не торговался. Привозил столько, что этого хватило бы на несколько лет вперёд — и ещё оставалось бы соседям в подарок, если бы он вообще счёл нужным что-то отдавать.

Пока Жун Чжао был внизу, Мэн Чжифань оставался один во дворе. Возился в саду на корточках, перекапывая землю, ещё полную чужой ауры и влажных корней. Мелкой мотыгой он отчищал налипшую грязь и невесело думал:

«Если не считать его мрачного нрава… в остальном этот культиватор ничего так.»

А ещё…

Он слегка задумался, и рука с мотыгой соскользнула. Лезвие с хрустом перерубило стебель одного из недавно высаженных цветов.

Чвак!

Сок брызнул во все стороны, воздух тут же наполнился пряным, слишком резким запахом.

Мэн Чжифань на миг застыл, потом, не придавая особого значения, поднял изуродованный цветок и небрежно швырнул в сторону. Тот упал рядом с пищащей духовной травой — та пискнула в ужасе и мгновенно зарылась под землю.

А ещё — с той ночи Жун Чжао стал всё чаще приходить к нему по ночам. Якобы «делать то, что делают даосские супруги».

Иногда он приносил пельмени. Иногда — фрукты, охлаждённые в колодце. Сидели рядом, ели — на вид всё выглядело почти мирно, почти по-семейному. Вот только всё, что оказывалось в чаше Жун Чжао, Мэн Чжифаню не доставалось ни при каких обстоятельствах.

Еда охранялась им ревностно — словно младший брат в семье старых разбойников.

Если бы на этом всё и заканчивалось — ничего страшного. Готовить Мэн Чжифань умел, сделать лишнюю порцию — дело плёвое. Но —

После трапезы Жун Чжао начинал странное.

Он мог запросто прижать его к стене, к двери или даже к балке веранды — прильнуть губами всё так же сбивчиво и неумело, как тогда. Старательно, почти ритуально, и в то же время рассеянно, словно сам до конца не понимал, зачем это делает.

Касания — влажные, горячие, беспомощные. Будто выполнял долг, который кто-то вписал ему между строк жизни, но не объяснил, как именно его исполнять.

Ночь за ночью всё повторялось: ужин, странные поцелуи — и снова спать порознь.

Мэн Чжифань… уже и злиться устал. Что толку?

Тем временем двор, ещё недавно голый как ладонь, начал расцветать. Буквально.

Когда Жун Чжао вернулся из очередного похода, он сперва решил, что ошибся адресом. Лишь увидев у ворот поникшую от ужаса пищащую траву, понял — нет, это всё ещё его двор. Просто кое-что… изменилось.

— Вернулся? — Мэн Чжифань выглянул из кухни. На нём был передник, рукава закатаны, из-за плеча вился тёплый пар. В руках дымилось что-то ароматное. — Утку, ту самую, что ты притащил, я сварил. Добавил имбирь и чеснок — запах ушёл, вкус хороший. Будешь?

— Не буду, — отрезал Жун Чжао.

Ужинать вместе — это уже великое снисхождение. Потакать сверх меры? Недопустимо. Так он думал с полной уверенностью, глядя, как смертный раскладывает кусочки по мискам. Ни кусочка — и точка.

— Ну и ладно, — без особых расстройств пожал плечами Мэн Чжифань. — Утка жирная. Один я всё не осилю — испортится. Дай свою пространственную сумку, я туда положу, пусть лежит до ночи.

…

Жун Чжао молчал. Стоял, не двигаясь.

— Или сделаю хрустящую, — невозмутимо продолжил Мэн Чжифань, не уловив паузы. — Как раз на ночной перекус пойдёт.

…

Он снова не шевелился. На этот раз — даже не входил в дом. Вид у него был такой, будто его только что обозвали самым последним именем в Семи Мирах.

Мэн Чжифань, наконец, нахмурился:

— Что с тобой?

Жун Чжао колебался. Что-то объяснять было… неудобно. Не по статусу. Да и просто неприлично. Только подумать: этот смертный всерьёз собирался положить ощипанную тушку утки — в его, Владыки Жун Чжао, пространственную сумку!

Ту самую, в которой лежали древние печати, драгоценные артефакты, обрывки карт и амулеты с вырванных горных хребтов.

А теперь там должна была кататься сваренная утка.

Невыносимо.

Он уже было собрался отказаться от всей этой затеи, как вдруг рукопись учения Бессердечного Дао, спрятанная в складке рукава, чуть сдвинулась. Из глубин памяти всплыли слова: «Путь к Вознесению требует наличия даосского супруга.»

А ещё — в той самой книге, что он штудировал последнее время, «Как легко покорить сердце даосского супруга» — особо подчёркивалось: чем больше совместных действий, тем крепче духовная связь. Особенно важны свидания.

— Говорят, неподалёку сейчас Праздник Лотосов, — наконец выдавил он, взглянув на Мэн Чжифаня. — Он… сегодня.

— И?.. — не понял тот. Потом, чуть подумав, уточнил: — Ты хочешь пойти?

— Мне, Достопочтенному, праздники смертных без надобности, — высокомерно отрезал Жун Чжао, подняв подбородок чуть выше обычного.

Мэн Чжифань просиял от понимания: значит, Жун Чжао подумал, что он, смертный, может этого захотеть. С благодарной, почти лукавой усмешкой он ответил:

— А я не хочу.

Жун Чжао: — …?

Достопочтенный Жун был сбит с толку. Ответ Мэн Чжифаня настолько вышел за рамки привычной логики, что он просто застыл в дверях, уставившись в пустоту, не зная, что сказать.

Но уже через миг он опомнился, шагнул ближе и крепко схватил его за запястье:

— Ты должен пойти.

— Почему?

— Праздник Лотосов проводят с тем, к кому питаешь искреннюю привязанность, — монотонно продекламировал Жун Чжао, дословно повторяя фразу, услышанную от зазывалы у лавки. — А значит, это тоже то, что делают даосские супруги. Ты должен пойти со мной.

— Но я…

— Должен.

Без дальнейших объяснений Жун Чжао просто подхватил смертного на руки — и понёс с горы, не оставляя тому ни слова, ни шанса на сопротивление.

Чтобы никто не опознал в Мэн Чжифане редчайшую форму мясного Линчжи, Достопочтенный даже позаботился о маскировке: снабдил спутника маской, блокирующей любую духовную проверку. Ни единой искры ауры наружу — смертный среди смертных.

…

Юньшуй. Город у самого озера.

Толпы — сплошной гул голосов, смеха и звонких выкриков. Торговцы шумят, как летние сверчки. Вдоль берега — бесконечные ряды прилавков, пёстрые ткани, горы специй и сладостей. По воде скользят сотни лодок — лёгкие, как пёрышки, исчезающие среди лотосовых листьев. Воздух густой — от жары, пряного пара и возбуждённого гомона.

Достопочтенный Жун стоял прямо посреди этого людского муравейника — чёрные одежды, лицо закрыто наполовину, взгляд над толпой. На мгновение он даже позволил себе слегка расслабиться.

Прошло ровно столько, сколько горит одна ароматная палочка.

И тут Жун Чжао понял, что… потерял смертного.

Мэн Чжифань исчез.

http://bllate.org/book/14467/1279996